Противостоять Сбросу!

      Санс медленно открывает глаза, зрение застилает мягкий золотистый свет, пробивающийся сквозь шелковые фиолетовые занавески. Он лежит на широкой кровати с балдахином, украшенном вышитыми лилиями и виноградной лозой. Воздух пахнет лавандой и мёдом — сладковато, почти приторно, но успокаивающе. Тело будто налито свинцом: бинты плотно обвивают ребра, ключицу, правое предплечье. Под ними тупая, ноющая боль, словно кто-то выжег огнём каждую трещину в костях. Санс пытается приподняться, и простыни шуршат, обнажая его одежду — тёмные джинсы, просторные, как мешки, и толстую кофту с высоким воротником, согревающую даже сквозь онемение.       Он оглядывается. Комната — смесь роскоши и абсурда. Стены обиты бархатом цвета спелой сливы, повсюду вазы с живыми орхидеями, а на потолке фреска изображает дракона, сплетающегося с феей в танце. Золотые подсвечники, инкрустированные аметистами, бросают блики на пергаменты, разбросанные по полу. За окном то, чего Санс никогда не видел: горные пики, пронзающие свинцовые тучи, хвойный лес, утопающий в тумане, и река, серебряная змея, извивающаяся в долине. Поверхность. Он почти забыл, как мечтал показать её Папирусу.       Имя брата вспыхивает в сознании, как искра. Санс впивается пальцами в край кровати, пытаясь собрать обрывки памяти: битва, взрыв магии, крики… Пустота. Только страх за Папируса, острый, как лезвие бритвы в Сноудине.       Шорох пергамента прерывает его мысли. В углу комнаты, за массивным дубовым столом, сидит человек или скорее то, что его напоминает. Длинные золотые волосы, словно водопад, ниспадают на спину, почти касаясь пола. Плечи неестественно напряжены, рука дрожит, выводя пером строки на бумаге. Санс незаметно скользит с кровати, подавляя стон, когда раны напоминают о себе. За секунду он оказывается за спиной незнакомца, ладонь ложится на его плечо с лёгкостью, от которой тот вздрагивает, как загнанный зверь.       — Где. Папирус? — голос Санса звучит хрипло, но ледяная ясность в нём заставляет незнакомца застыть.       — Я… Я не… — мужчина поднимает руки в жесте капитуляции, не поворачивая головы. Его пальцы испачканы чернилами, ногти покрыты лаком цвета запёкшейся крови. — Меня зовут Аллесандр Этельен. Я Первый Целитель и эльсийский владыка. Я… спасал вас. Ваш мир… он погиб.       Санс ощущает, как кости сжимаются под его пальцами. Аллесандр взвизгивает, но продолжает, торопливо, словно боится, что его прервут:       — Я нашёл вас в… в обломках. Ваше тело было раздроблено, но я восстановил его! Обещаю, я пытался спасти других, но портал закрылся… Они, возможно, здесь, в других регионах, я не уверен…       — Вернёшь меня обратно? — Санс перебивает его, наклоняя голову так, чтобы пустые глазницы встретились с профилем лорда. Тот наконец поворачивается, и Санс видит лицо бледное, как лунный свет, с резкими линиями макияжа: брови, подведённые вразрез естественному изгибу, губы, выкрашенные в чёрный, контрастирующий с золотом ресниц. Шрамы пересекают щёки, будто когти гигантского зверя. Глаза почти белесые, бездонные, как туман за окном.       — Я… не умею, — Аллесандр глотает, и его голос дрожит. — Я не знал, что ваш мир… что он… Я просто Целитель. Я лечу. Но теперь… — Он замолкает, сжимая пергамент в кулаке. Санс замечает строки стихов, перечёркнутые с отчаянием и напускной небрежностью.       — Что писал? — вопрос звучит мягче, но Санс не убирает руку.       — Стихи. Лорду Ренарду. Чтобы… чтобы он прислал войска. На замок движется орда с севера. Чудовища. Они ужасны, они напали на наши границы несколько дней назад, — Аллесандр смеётся нервно, и смех обрывается, как оборванная струна. — Это просто подарок, в знак моей доброй воли. Я ведь лечил его сына… и не только.       Санс изучает его. Лорд выше его на голову, на две, на три скорее, плечи шире, но в его позе сгорбленность побитой собаки. Санс вдруг понимает: этот человек, с его нелепым макияжем и дрожащими руками единственная нить к Папирусу. И он беспомощен.       — Санс, — произносит он наконец, отпуская плечо Аллесандра. Тот оборачивается, глаза округляются, он начинает бормотать имя, чтобы запомнить его.       Санс только успел усмехнуться в ответ на бормотание лорда, как внезапно кости его грудной клетки сжало так, будто невидимый кузнец вогнал в них раскалённый гвоздь. Он схватился за грудь, пальцы впились в ткань кофты, но боль не утихала, она пульсировала, нарастая волнами, как будто под рёбрами билось второе, чужеродное сердце. Звук, похожий на треск ломающихся веток, вырвался из его горла. В глазах поплыли чёрные пятна.       — Что за… — он не успел договорить. Ноги подкосились.       Но вместо холодного пола его тело встретило тепло. Аллесандр, ещё секунду назад сутулившийся и робкий, теперь держал его с силой, которой Санс не ожидал. Лицо лорда преобразилось: ни тени неловкости, только концентрация. Его светлые глаза загорелись внутренним золотым свечением, словно в них отражалось восходящее солнце.       — Держись, — прозвучало жёстко, почти приказом.       Руки Аллесандра вспыхнули. Магия, сплетённая из тысяч нитей солнечного света, обвила Санса, проникая сквозь бинты, в трещины костей. Она жгла, но не разрушала — будто лава, застывающая в ранах, превращаясь в броню. Волосы лорда, обычно тяжёлые и статичные, теперь колыхались вокруг него, будто в невидимом вихре, каждая прядь излучала мягкое сияние, а воздух наполнился запахом нагретого камня и цветущей полыни.       Боль отступила не сразу. Санс, стиснув зубы, наблюдал, как Аллесандр водил пальцами над его грудной клеткой, будто дирижируя невидимым оркестром. Внутри, в самой глубине, сопротивлялось что-то тёмное, липкое, сродни РЕАЛЬНОЙ боли из его кошмаров. Оно цеплялось за магию, пытаясь поглотить свет, но Аллесандр не дрогнул. Его голос зазвучал глубже, отдаваясь эхом:       — Это не ты. Я вытяну его… Медленно.       Прошла вечность, прежде чем скованность отпустила. Санс, всё ещё дрожа, почувствовал, как лорд аккуратно укладывает его обратно на кровать, поднося к губам чашу с водой. Жидкость была странной, кристально чистой, но с привкусом снега и чего-то очень свежего. Она заставила дрожь утихнуть.       — Ты… что это сделал? — прохрипел Санс, всё ещё не доверяя своему голосу.       Аллесандр отступил, его волосы постепенно теряли сияние, возвращаясь к мерцающему золоту. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, смазав чёрную помаду, теперь он снова выглядел нелепо — огромный, но съёжившийся, с глазами, полными тревоги.       — Тени погибших миров цепляются за души спасённых, — пробормотал он. — Я пытался спасти не только тебя… Если другие здесь, как и ты, они тоже это носят. И оно их пожирает. Но…       Он замолчал, сжав кулаки.        — Я не смогу один. Угроза приближается. А если эти тени вырвутся…       Внезапно он упал на колени у кровати, схватив руку Санса с такой силой, что кости хрустнули.       — Я не прошу за себя! Но мои люди… Они доверяли мне. Я обещал… — голос сорвался. — Я не воин, не лидер. Я лишь умею чинить то, что сломано, но ты… ты выжил. Ты сильнее этого мрака. Помоги. Пожалуйста.       Санс смотрел на него, оценивая. Страх в голосе лорда был настоящим. И в этом страхе он узнал что-то знакомое, что глодало его, когда Папирус и остальные бросались в бой, а он оставался в тени, шутя, чтобы скрыть беспомощность.       — Ладно, — наконец сказал он, высвобождая руку. — Но если я помру от твоей «чистой воды» — воскрешай и извиняйся.       Аллесандр рассмеялся нервно, истерично, но в его взгляде мелькнула искра надежды и он, резко вскочив на ноги, убежал прочь из покоев, оставив скелета одного. Санс, откинувшись на подушки, уже составлял план. Где-то в этом мире Папирус, возможно, сражался с той же тьмой.       Аллесандр вернулся в покои, неся в руках аккуратно сложенную одежду. Санс, сидя на краю кровати с поджатыми коленями, поднял взгляд, оценивая тёмную водолазку, плотную кофту с высоким воротником, джинсы из грубой ткани и белоснежные кроссовки, странно контрастирующие с мрачной эстетикой замка.       — Северный стиль, для рыцарей, — пояснил лорд, нервно поправляя прядь волос. — Шерсть должна быть хорошо выделана. Не промокнет и не продует. Думал, тебе будет… привычнее.       Санс потрогал ткань. Она была мягкой, но плотной, с едва уловимым мерцанием на поверхности, будто вплетённые нити звездной пыли. Переодеваясь, он отметил, что джинсы сидят свободно, как его старые шорты, а кроссовки оказались на удивление удобными — подошвы слегка пружинили, словно поглощали шаги.       — Почти как дома, — пробормотал он, вращая запястьем в рукаве кофты. — Только без дыр и пятен кетчупа.       Аллесандр улыбнулся, но тут же замер, заметив, как взгляд Санса упал на стену. Там, между гобеленами с вышитыми церемониальными тканями, висел меч. Лезвие — чёрное, словно выкованное из стен Водопадья, с прожилками серебра, имитирующими созвездия, как цветы, хаотично разбросанные в руинах. Эфес был обвит золотыми виноградными лозами, а в навершии горел рубин размером с кулак.       — Красивая игрушка, — Санс щёлкнул костяшками по клинку. Звук, как колокол под водой, разнёсся по комнате.       — Это… меч моего отца, — голос Аллесандра дрогнул. Он подошёл, не решаясь прикоснуться к оружию. — Предназначался старшему брату. Но их больше нет. Я… — он замолчал, поджав губы так, что они стали ещё белее его нелепого грима. — Я умею вести только академический бой. Красивые движения для церемоний, вроде свадьбы, или именин, или рождения ребёнка, посвящения в рыцари. Не для войны.       Санс присвистнул, заметив, как дрожит рука лорда. В его глазах мелькнуло понимание — этот меч был не орудием, а гробницей памяти. Он перевёл разговор:       — Сколько у тебя бойцов?       — Тридцать солдат. И рыцарь… Майк, — Аллесандр потупился. — Рыцари здесь — элита. Майк… он молод, но его клинок решает исход битв. Остальные…       Он махнул рукой в сторону окна, за которым метель начинала затихать, обнажая зубчатые стены замка.       — Замок Кюжон — последний щит королевства на севере. Но королевство разорвано междоусобицами. Нам не пришлют помощи.       Санс сел на подоконник, ощущая холод камня даже сквозь одежду. Его взгляд скользнул по глубоким, неровным, будто оставленным когтями демона шрамам на лице Аллесандра .       — А это откуда? — он ткнул пальцем в собственные скулы, имитируя линии на лице лорда.       Тот замолчал надолго. Потом, медленно, словно разрывая плоть воспоминаний, начал:       — Девяносто лет назад… когда я учился в храме, я был худшим учеником в семье. Магия исцеления давалась мне с трудом. Братья лечили раны песней, а сестра воскрешала увядшие цветы одним взглядом. А я… — он рассмеялся горько. — Мне приходилось резать себя. Глубоко. Чтобы понять, как срастается плоть, как кости встают на место. Чем сильнее была боль, тем ярче я чувствовал магию.       — Вот, — он приподнял рукав мантии, обнажив предплечье, иссечённое паутиной шрамов. — Стал лучшим целителем. Но слишком поздно… чтобы спасти их.       Санс смотрел на него, и в его вечной усмешке появилась тень чего-то похожего на уважение.       — Слушай, — Санс спрыгнул с подоконника, подойдя вплотную. — Ты тащил меня из самого пекла. СБРОС…        Он запнулся, махнув рукой.        — Ладно, не важно. Если мои друзья здесь — я найду их. И помогу тебе. Но учти: если твой Майк промахнётся мечом — я не стану наливать на его лезвие кетчуп.       Аллесандр кивнул, и в его глазах блеснула влага. Он быстро отвернулся, пряча лицо, но Санс уже видел дрожь в плечах и сдавленный вздох.       — Спасибо, — прошептал лорд. — Я… не смею просить большего. Я покажу тебе замок…       Через несколько минут слуги впустили в покои поток света, раздвинув тяжёлые занавеси. Санс, прислонившись к каменному косяку, наблюдал, как три фигуры в просторных серых робах окружили Аллесандра. Две девушки — одна с каштановыми косами, другая с серебряными седыми прядями в чёрных волосах, и пожилая женщина с лицом, изборождённым морщинами, как карта забытых дорог, двигались вокруг лорда с ритуальной точностью. Их руки, шершавые от работы, касались его одежд так осторожно, будто поправляли лепестки хрупкого цветка.       Аллесандр стоял неподвижно, его рост на голову выше даже самого высокого слуги делал его похожим на исполина среди смертных. Санс впервые видел рядом с ним обычных людей. Лорд казался другим: плечи шире, линии тела идеальны, будто высечены из мрамора древним скульптором, знавшим секреты божественных пропорций. Слуги застёгивали на нём дублет из тёмно-золотой парчи, расшитой символами солнц, и Санс заметил, как их пальцы дрожат не от страха, а от чего-то вроде благоговения.       — Не давит здесь, милорд? — спросила пожилая женщина, поправляя пояс.       — Всё в порядке, Марта, — Аллесандр улыбнулся, и это выражение лица — мягкое, почти детское, резко контрастировало с его монументальной фигурой.       Санс изучал его лицо. Под слоем макияжа, белил, подчёркивающих скулы, и чёрной подводки, удлиняющей разрез глаз проступали черты, достойные легенд. Высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, губы, идеальные даже без помады. Санс попытался собрать и свои губы, но что-то у него не получилось. Шрамы, пересекающие левую щёку и лоб, не уродуя, лишь добавляли трагической глубины, как трещины на античной вазе.        «Статуя, которую пытались разбить, но не смогли», — подумал Санс.       — Вчерашние раненые уже ходят, милорд, — девушка с седыми прядями проговорила, завязывая шнуровку на рукаве. — Мальчик Генрих даже смеялся.       — Спасибо, Лира, — Аллесандр кивнул, но в его глазах оставалась тяжесть. Санс уловил это бремя, которое лорд нёс не только на плечах, но и в душе.       Когда слуги закончили и покинули покои, Санс подошёл ближе, ухмыляясь:       — Эй, Солнечный Король. Ты что, не из плоти и крови?       Аллесандр повернулся, и свет из окна упал на него, превратив золотые волосы в сияющий ореол.       — Я эльсиец, — произнёс он, и голос зазвучал глубже, словно эхо из древнего храма. — Дитя Первого Солнца. Наш род… был призван хранить свет. Но люди забыли.       Он провёл рукой по шраму на шее.        — Они убили своих богов. Мою семью. Я… последний.       Санс прищурился. В словах лорда не было гнева, лишь печаль, выточенная веками.       — Бессмертный? — спросил он, вспоминая, как Аллесандр упоминал семьдесят лет правления.       — По сравнению со смертными, наверное, это так. Мы долгоживущие. Стареем медленно. Умираем… как все. — Он замолчал, глядя на свои руки, на которых шрамы были гуще, чем на лице. — Солнцепоклонники верили: пока жив хоть один эльсиец — свет не угаснет. Но я… Я не воин. Я целитель.       Санс скрестил руки, оценивая его. Лорд в новом облачении выглядел величественно: плащ с горностаевой подкладкой, перчатки из изысканной, хорошо обработанной кожи, на груди кулон в виде солнца с рубиновыми лучами. Но за этим блеском Санс видел другое — мальчишку, который, потеряв всех, запер себя в замке, чтобы спасать чужие жизни, пока его собственное сердце истекало кровью.       — Твои слуги тебя любят, — заметил Санс, кивая в сторону закрытой двери.       — Они — моя семья теперь, — Аллесандр улыбнулся, и эта тёплая, искренняя улыбка странным образом согрела даже Санса. — Я обязан их защитить. Даже если…       — Даже если для этого придётся спасти нелепого скелета? — Санс закончил за него, прыгая на стол.       — Вы… вы не нелепый, — Аллесандр покраснел, поправляя перчатки. — Вы сильнее, чем кажетесь.       Санс засмеялся, но в глубине пустых глазниц мелькнуло что-то серьёзное. Он вспомнил Ториэль, что защищала всех, пока её собственный мир рушился. Аллесандр был таким же: сломленным, но не сдавшимся. И когда лорд, поправляя плащ, двинулся к двери, Санс вдруг понял, что этот «неумелый» целитель уже дал ему нечто ценнее магии: надежду.       — Эй, Солнечный Лорд, — окликнул он, спрыгивая со стола. — Если твои стихи такие же ужасные, как твой вкус в декоре — та толпа сбежит сама. Но ладно… Покажи мне этот замок. А там посмотрим, кто из нас кого спасёт.       Аллесандр обернулся, и в его глазах впервые за долгие годы блеснул огонёк, не отражённый солнцем.       — Спасибо, Санс.       Санс, закинув руки за голову, лениво потянулся, костяшки пальцев хрустнули, как сухие ветки.       — Ладно, Солнечный Лорд, — проговорил он, бросая взгляд на Аллесандра. — Если будешь хмуриться и дальше, твои брови сольются в одну. А потом и макияж поплывёт. Представляю, как твои слуги будут оттирать чёрную божественную слезу с мраморного пола.       Аллесандр замер, затем звонко рассмеялся, неожиданно, будто колокольчик, зазвеневший в гробовой тишине. Его золотые ресницы дрогнули, а глаза, обычно полные груза веков, вдруг заблестели, как лужицы после дождя.       — Вы… вы правы, — он вытер уголки глаз, смазав подводку куда-то наискось, но, кажется, даже не заметил. — Простите. Я… не привык к такой… поддержке.       Санс фыркнул, отводя взгляд.       «Чёрт, он правда светится, когда улыбается», — подумал он, ощущая странное тепло в районе рёбер.        Неловко ковыряя фалангой в только что сделанной дырке на рукаве кофты, пробормотал:       — Не парься. Мы с тобой теперь как два скелета в одном шкафу — если что, будет кому кости перетереть!       Аллесандр снова рассмеялся, и Санс невольно скривился. «Он что, никогда не слышал нормальных шуток? Или эльсийцы так легко заводятся?»