Противостоять Сбросу!

      Сумерки ложились на долину мягким золотисто-синим светом, и всё вокруг дышало спокойствием после утомительного дня. С холмов тянулись длинные тени, реки отражали последние отблески солнца, а дальние горы уже начали тонуть в тумане. На балконе, высоко над двором, Аллесандр стоял неподвижно, словно вырезанный из самого света самоцвет. Его халат мягко колыхался от порывов ветра, длинные волосы разлетались, но взгляд оставался устремлён вдаль — туда, где медленно таял день.       Он выглядел усталым физически, но душа его словно несла тяжесть мира. Ветер приносил запах свежего снега и прелой листвы вперемешку с дымом, стальными опилками, звук далёкой реки, голоса во дворе. Замок жил, дышал, оправлялся. А внутри его повелителя разъедала пелена размышлений.       Санс появился бесшумно, будто тень, оторвавшаяся от перил. Но Аллесандр не обернулся. Он чувствовал его ещё до того, как колыхнулся воздух за спиной.       — После времени, проведённого внутри того куба дважды, я научился чувствовать, — тихо сказал лорд, едва слышно. — Даже если не шевелишься.       Санс подошёл ближе, встав рядом. Его светящийся амулет мягко вспыхнул в полумраке.       — Просто не хотел тебя тревожить, Звёздочка, — ответил он спокойно, без своей обычной иронии. — У тебя этот вид…       Аллесандр молчал ещё мгновение, прежде чем заговорить:       — Я думаю о том, что сделал. О СБРОСЕ. О том, как я забрал вас оттуда. Ты, Папирус, Ториэль… Я вмешался в то, что не понимаю до конца. В то, что не принадлежит мне.       Он повернулся к Сансу, в глазах его отражался вечерний свет, утомлённый и глубокий.       — Ты пробыл в том мире слишком долго. Цикл за циклом. Скажи, что ты смог узнать?       Санс замолчал, и между ними будто сгустилась тень от неведомого механизма огромного, безмолвного, управляющего не только событиями, но и самой тканью времени. Лишь крики Майка и Папируса где-то снизу вырвали их из этого ощущения. Санс заговорил спокойно, без театральности, как о давно известном кошмаре, который стал обыденностью.       — В нашем мире есть кое-что, — начал он. — Нечто, что управляет силами, которых никто не способен осознать до конца. Не знаю, бог, демон, закон природы, но точно структура. Невидимая, бесстрастная, упорядочивающая всё. Я не знаю, кто или что это. Но это «нечто» умеет обращаться с решимостью, как с инструментом.       Аллесандр слушал, нахмурившись. В его взгляде было то узнавание, что приходит к существу, видевшему рождение звёзд.       — Оно управляет циклами? — спросил он тихо.       Санс кивнул.       — Да. Циклами времени, памяти, судьбы. Всем, что мы называли СБРОСОМ. И если честно — я не знаю, зачем. Может, это игра. Может, эксперимент. А может, просто инерция.       Он посмотрел в сторону гор, где над вершинами медленно ползли облака, словно ленты времени, которые он сам хотел забыть.       — Мне досталось… не знаю, как это назвать. Дар? Проклятие? Я осознавал каждый СБРОС. Каждый цикл. Каждый конец и каждый новый старт. Все остальные жили, как им казалось, впервые. А я помнил. Иногда слишком много. Иногда до боли и желания всё закончить... Это чувство, будто мир дышит, но всё вокруг мертво.       В голосе Санса не было жалобы, только сдержанная усталость и тонкий холод знания.       — Я видел, как всё повторяется. Как надежда ломается под собственным весом. Как решения обнуляются. И каждый раз я пытался найти способ остановить это. Но опустил руки через какое-то время. Пока не вмешался ты.       Аллесандр нахмурился, его ладонь машинально легла на грудь, туда, где билось золотое пламя его магии.       — Значит, моё вмешательство… нарушило эту структуру?       — Не просто нарушило, — Санс посмотрел прямо ему в глаза. — Оно сломало вообще всё. Цикл прервался. Всё, что было «вечно возвращающимся», вдруг перестало иметь повтор. Я не знаю, почему именно ты смог это сделать. Может, потому что твоя сила — не из решимости, а из чего-то иного. Или потому что ты действовал вне логики мира.       Он тихо вздохнул, потом добавил:       — Но из-за этого часть СБРОСА осталась. Она не исчезла, просто рассеялась. Я думаю, частица этого механизма теперь живёт в каждом, кого ты спас. В каждом, кто был вырван из того цикла.       Аллесандр стоял у перил балкона, пальцы сжимали холодный камень так плотно, будто пытались удержать мир.       — Мне не нравятся тайны, — сказал он в полголоса, и его слова казались больше себе самому, чем Сансy. — Они… как узкие щели, через которые в мир просачивается то, что не должно в него проникать. Но всё из них и состоит. И я боюсь. Боюсь потерять тебя. Бояться — это слабость, но я боюсь потерять замок, людей, которых защищаю, потому что если наш мир лишь декорация для каких-то сил, которых можно назвать богами… что тогда остаётся?       Он сжал плечи, как будто пытался сжать в кулак весь страх, но кулак дрожал. Ветер зашевелил край его халата, и Аллесандр, как всегда, выглядел одновременно хрупким и величественным.       Санс подошёл ближе и взял целителя за ладонь, погладив её. Его голос был ровным и мягким, но в нём звучало нечто решительное, что вызывало ответный резонанс в груди:       — Ты для нас и есть бог, — сказал он просто. — Ты открыл нам дверь из повторяющегося сна, и за это мы будем тебе благодарны всегда.       Аллесандр вздрогнул, и в его глазах мелькнуло то, что бывает у тех, кто не привык принимать благодарность: удивление и ужас, будто его никто не спрашивал, хочет ли он такой ответственности.       — Мой мир раздираем такими же ужасами, — говорил он, голос становился тверже, — войнами, мрачной магией, неизведанными кошмарами.       — Это не сильно меня пугает, — спокойно сказал Санс. — Потому что это ничем не отличается от моего мира, разве что здесь живут иначе. Но здесь реальность. Тут можно по-настоящему жить и по-настоящему умереть. Это… огромное отличие.       Он сделал шаг ближе, опёрся лбом о Аллесандра, и в его жесте была странная, но твёрдая нежность:       — Ты дал нам возможность иметь выбор. Даже если кто-то сверху дергает ниточки, эти ниточки уже распутываются. Я видел бесконечные «начать сначала», я знаю цену каждой попытки. Но лучше один раз почувствовать ветер на костях и знать, что это настоящая боль или радость, чем тысячу раз прожить жизнь в пустоте с иллюзией смысла.       Аллесандр слушал, и под тяжестью слов его охватило нечто похожее на облегчение. Он закрыл глаза, и слёзы тихие, почти прозрачные, пробежали по его щекам. Санс молча убрал их ладонью, крепко, как будто хотел прижимая удержать обещание, которое он дал лорду.       — Если я и бог для вас, — прошептал Аллесандр, — то я буду богом, который отвечает за последствия. Я не отдам вас на откуп чему-то, что считает живое материалом для опытов.       Аллесандр крепче обнял Санса, прильнул лбом к его голове. Можно разрушать миры, можно менять законы, но нельзя запретить тем, кто получил шанс, любить и отстаивать своё право на жизнь. Санс шепнул, и это было почти мантрой:       — Пусть всё будет настоящим. Пусть даже если это спектакль — мы будем играть по-своему.       Санс качает головой, усмехаясь своим вечным полутоном, будто каждое слово у него проходит между шуткой и истиной, но всегда оказывается где-то между ними, как луна между облаков.       — Слушай, нет смысла всё это разжёвывать. Мы уже и так сломали кучу правил. Нарушили порядок вещей, сожгли сценарий, да и костей наломали достаточно. Да и, если честно… — он замирает, улыбаясь шире, — после того, как мы сломали твою каменную кровать, я вообще не уверен, что остались силы в мире, которые решатся нас наказывать.       Аллесандр сначала моргает, словно не сразу понял, а потом смеётся. Сначала негромко, чуть хрипло от усталости, потом всё громче, звонко, живо. Этот смех словно возвращает его обратно в жизнь, как не Первого Целителя, не эльсийца, а просто мужчину, который наконец позволил себе радоваться. Его плечи расслабляются, взгляд теплеет, и на мгновение исчезает весь вес мира.       Санс смотрит на него, и у него внутри что-то будто тихо растворяется ледяное, тяжёлое, вечно настороженное. Он будто тает от этого смеха, от этой улыбки, от того, как Аллесандр снова становится тем, кого он любит — нелепым, домашним, немного рассеянным лордом, у которого великие планы и ужасная координация.       Аллесандр делает шаг назад, не глядя, и задевает ногой столик. Хрупкий звон стекла прорезает балкон. Столик опрокидывается, бокалы летят в воздух, но Санс уже там. Короткий миг, вспышка голубого света, и всё замирает. Когда движение возвращается, бокалы аккуратно стоят у него в руках, а вино едва колышется в гранях.       — Аккуратнее, Звёздочка, — произносит он с ленивым прищуром. — Мы, конечно, уже разрушили кровать, но не думаю, что тебе понравится стоять на осколках.       Аллесандр, едва сдерживая новый приступ смеха, прикрывает рот рукой, но глаза блестят так, что Санс почти не выдерживает — это тот самый свет, за который стоит умирать, и тот самый, ради которого он выбрал жить.       — Я неуклюж, — шепчет Аллесандр, всё ещё с улыбкой.       — А я привык, — отвечает Санс, ставя бокалы обратно на край перил. — Без твоих катастроф тут было бы скучно.       Аллесандр вновь подошёл к парапету, глядя вниз на замковый двор, где стражники и прислуга меняли факелы у стен и ворот.       — Мне пришло несколько писем, — произнёс он тихо, почти машинально. — На мой призыв откликнулись несколько… смельчаков. Пара вольных рыцарей, несколько наёмников и двое лордов, которым, кажется, просто любопытно. Они сказали, что пришлют людей.       Он повернул голову, глаза сверкнули в полутьме.       — Если собрать всех, кто выразил желание помочь, их едва хватит, чтобы просто взять штурмом конюшню Кюжона. Но уж никак не удержать оборону против того, что идёт из-за леса.       Санс встал рядом, прислонившись к стене, руки в карманах.       — Знаешь, — сказал он негромко, — по-моему, жаловаться не стоит. Хоть кто-то ответил. А то обычно мы вдвоём спасаем мир. В худшем случае, втроём.       Аллесандр чуть улыбнулся.       — Остальные не верят. Пишут, что я рассказываю сказки, что ищу внимание, что замок мой ловушка. Некоторые… — он нахмурился, — даже грозят захватить Кюжон, если я не перестану «сеять панику».       — Ну, — протянул Санс, — классика. Никто не верит, пока чудище не съест их любимую лошадь или собаку.       Эльсиец выдохнул сквозь пальцы, проведя рукой по лицу. Солнечный свет, уже едва видимый за краем гор, делал его черты мягкими, почти хрупкими.       — Я боюсь, Санс. Не за себя. Если твари дойдут до стен, эти люди… Они будут стоять до конца. Но их слишком мало. Они не из света, как я, не из магии, как ты, а всего лишь люди.       Санс посмотрел на него с лёгкой, но серьёзной улыбкой.       — Людей часто недооценивают, Звёздочка. Эти «всего лишь» может и хрупкие, но упрямые. Я должен их недолюбливать, в моём мире они и загнали нас в Подземелье, но они могут быть сильны.       Он подошёл ближе, опёрся на парапет рядом, и оба молча смотрели вдаль, туда, где свет мерцал между гор, где чёрные линии лесов колыхались, как дыхание великана.       — Пока что, — сказал Санс после паузы, — всё идёт не так уж плохо. Барьер держится, стены целы, а мы живы. И если честно, я видел гораздо худшие дни.       Аллесандр кивнул и посмотрел вдаль, в темнеющее небо.       — Ты всегда так говоришь.       — Потому что это правда, — Санс пожал плечами. — Мы пока справляемся. А если перестанем — придумаем что-то. Я же у тебя универсальный специалист: спасаю, шучу, иногда ловлю бокалы.       Эльсиец тихо рассмеялся.       — Тогда, надеюсь, ты не устанешь и завтра.       Санс прищурился, глядя на него с теплом.       — Я устал лет сто назад, но всё ещё тут. Так что не надейся от меня избавиться.       Санс посмотрел на Аллесандра с той самой ленивой ухмылкой, что могла одновременно и поддеть, и расплавить. На губах, которых у скелетов нет осталась серьёзность от разговора о судьбах миров, в глазах тёплый огонёк.       — Еда готова, — сказал лорд, голос тихий, деликатный, как особенное приглашение. — Спустись вниз. Я приду позже. Нужно хорошо поужинать после такого дня.       Санс улыбнулся и, прежде чем успел ответить словами благодарности, приблизился. Он поймал Аллесандра за руку и притянул к себе вниз настолько близко, что их дыхания смешались. Поцелуй был внезапным и одновременно требовательным и бережным: страстным, собственническим, как если бы весь мир мог ускользнуть в любую минуту, и их нужно было удержать друг в друге. Руки Санса держали Аллесандра крепко: одна — у плеча, другая — на талии, пальцы впивались в ткань халата, будто подтверждая реальность этого мгновения.       Аллесандр, сначала удивлённый и немного растерянный, тут же сдался. Он наклонился навстречу, и в движении этом было столько изящества, что Санс невольно замедлил дыхание. Халат сполз на одно плечо, открывая шею и ключицу, и в ту же секунду Санс почувствовал то, что всегда сводило его с ума. Тепло кожи, лёгкий аромат древесного или цветочного мыла и крови битвы, тонкая дрожь под кожей. Поцелуй стал длиннее, мягче, и в нём было обещание — на завтра, на следующий бой и на каждое утро после.       Когда они, наконец, оторвались, Санс долго не отпускал его. Глаза Аллесандра были блестящими от чувств; в улыбке проскальзывала та самая нелепая уютность, от которой Санс умел таять. Наконец он, с лёгким вздохом и видимой неохотой, отпустил лорда, аккуратно погладил его по щеке и пробормотал, полушутливо, полусерьёзно:       — Иди поешь, Звёздочка. Я не допущу, чтобы ты упал с голода. Я буду ждать тебя внизу.       Дверь за ним закрылась мягким щелчком, и на секунду балкон опустел, оставив после себя едва заметный след его аромата и тёплую память о прикосновении. Санс стоял ещё мгновение, глядя сквозь перила вниз, где в окнах плясал свет, потом тихо улыбнулся, поправил джинсы и спустился по лестнице.       Аллесандр стоял у двери, ещё пару секунд собирая дыхание. После долгих часов работы и сражений его пальцы слегка дрожали. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, заставляя себя вновь обрести привычное спокойствие и мягкость в движениях. Его шаги почти не звучали, когда он вошёл в покои Ториэль.       Внутри было полутемно. Воздух пах лекарственными травами, маслом и дымом свечей. На постели, укрытая тёплым одеялом, лежала Ториэль. Её шерсть была чиста, но поблекла; дыхание ровное, хоть и слабое. У изголовья дымилась миска с отваром, рядом стояла лампа из полупрозрачного кварца.       Аллесандр подошёл бесшумно, проверил пульс, затем приложил ладонь к её лбу — температура была нормальной. Он опустился на стул и с точностью опытного целителя стал менять повязки. Его движения были безупречны: уверенные, бережные, будто он касался не раны, а хрупкой ткани судьбы.       Когда он открыл баночку с мазью и наклонился ближе, Ториэль тихо застонала, веки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Зрачки её сузились от света, взгляд блуждал по потолку, потом остановился на лице Аллесандра.       — Где я?.. — прошептала она хрипло, словно после долгого сна.       Аллесандр ответил с лёгким поклоном головы, голос его был мягок, как тёплый ветер весной:       — Вы в безопасности, Ваше Величество. Здесь, в замке Кюжон, но не в вашем Подземелье.              Ториэль моргнула, пытаясь сфокусироваться. Её губы дрогнули.       — Вы… человек?       Аллесандр чуть улыбнулся, покачал головой, отставляя баночку с мазью.       — Нет, госпожа. Я эльсиец. Существо, пришедшее из мира света. Но сейчас это не важно. Главное — вы живы.       Он взял кувшин, налил в чашу тёплой воды и растворил в ней порошок лекарственного настоя. Осторожно подал её Ториэль, придерживая чашу, чтобы она могла сделать несколько глотков.       — Это поможет восстановить силы, — сказал он тихо, словно бы извиняясь за беспокойство. — Вам теперь ничего не грозит. Монстры защищены, а тьма отступила хотя бы на шаг.       Ториэль закрыла глаза, облегчённо выдохнув. На её лице проступила усталая, но светлая улыбка.       — Спасибо… — прошептала она. — Ваши руки… такие тёплые…       Аллесандр слегка покраснел, опустил взгляд и поправил одеяло.       — Отдыхайте, моя госпожа…       И тут, словно в подтверждение словам Аллесандра, на кровать запрыгнул Фроггит, тихо квакнув, смотря на Ториэль. Целитель остался у кровати, пока Ториэль вновь не уснула.       Во внутреннем дворе ещё пахло дымом и пылью недавней схватки, но воздух уже был свежим и бодрящим, пропитанным запахом масла и металла. Майк стоял у своего турера — тяжелого, мускулистого мотоцикла, вычищенного до зеркального блеска. Сталь отливала холодным светом, сиденье обтянуто кожей, на рёбрах корпуса блестели следы ремонта, а на переднем крыле — эмблема Кюжона, вырезанная собственноручно.       — Смотри, Сансов брат! — громогласно заявил Майк, вытирая руки тряпкой и облокачиваясь на руль. — Вот что я называю настоящим скакуном. Ни конь, ни дракон, ни машина, ни какой-нибудь заколдованный телепортатор не сравнится!       Папирус стоял прямо, с руками за спиной, стараясь выглядеть сдержанным.       — ХММ, ИНТЕРЕСНО… — сказал он, делая вид, будто оценивает турер как придирчивый эксперт. — НО НАСКОЛЬКО ЭТО УСТОЙЧИВО В БОЮ? МОЖЕТ ЛИ ЭТО УВЕЗТИ РЫЦАРЯ, ЕСЛИ ЕГО БРОСЯТ В САМОЕ ПЕКЛО? И ЕСТЬ ЛИ У ЭТОЙ ШТУКИ РЫЦАРСКИЙ СТАНДАРТ?! А КАРМАШКИ ДЛЯ ПАСТЫ?       Майк ухмыльнулся, расправляя плечи.       — У неё всё, что нужно рыцарю: скорость, мощь и звучание, которое пробуждает страх и благоговение. На такой турер садишься — и мир под колёсами уже твой. Удобно бить копьём прямо с седла, к тому же броня стальная, выдержит всё — магический заряд, когти, мечи, огонь, снаряды. Разбойники, когда видят это чудо, бегут прочь, как шлюхи на день целомудрия.       Папирус стоял, разглядывая турер с выражением неподдельного восхищения, глаза его блестели от нетерпения и любопытства. Он вытянулся в полный рост, скрестив руки на груди, и в привычной манере громко произнёс:       — НО У МАШИНЫ ВЕДЬ ЧЕТЫРЕ КОЛЕСА! НЕ ЗНАЧИТ ЛИ ЭТО, ЧТО ОНА ЛУЧШЕ И БЫСТРЕЕ, ЧЕМ ТУРЕР?       Майк тихо фыркнул, завел хвост в плавный вилящий танец, слегка раскачиваясь на ногах.       — Эй, Папси, знаешь, бывают существа с несколькими хвостами, но мне хватает одного, чтобы справляться с делами. Слушай, машина — это городская штука. Для поездок с семьёй, чтобы показать статус, щёлкнуть пару фоток. Красиво, но сражаться на ней? Ни за что.       Он наклонился ближе, тяжело опираясь на руль, и продолжил с таким азартом, будто рассказывал древнюю легенду:       — Турер — совсем другая история. Манёвренный, быстрый, мощный. Его можно крутить и вертеть, уклоняться, ударять копьём прямо с седла, атаковать с разных направлений. Для этого нужна сила, смелость и умение. Вот почему рыцари выбирают их. Машина никогда не даст такой свободы действий. Она для мирной жизни, турер — для боя.       Папирус не отводил взгляда, пальцы сжали края своей накидки, а сердце билось всё быстрее. В глубине души он уже представлял себя верхом на этом чуде техники: скорость, ветер, рев двигателя, манёвры между врагами. Ему казалось, что в этом ощущении свободы и силы можно буквально взлететь.       — Я… Я ХОЧУ ПРОКАТИТЬСЯ! — наконец выпалил Папирус, с трудом сдерживая радость и прыгая на месте. — ХОЧУ ПРОВЕРИТЬ, КАК ЭТО — БЫТЬ РЫЦАРЕМ НА ТУРЕРЕ!       Майк рассмеялся, громко и заразительно, расправляя плечи, хвост игриво подёргивался, а глаза блестели от весёлого вызова:       — Спокойно, Папи. Утром покажу, как держаться. Но предупреждаю — не всякий сможет управлять этим зверем сразу. Тут нужна смелость, ловкость и чуть-чуть безрассудства.       Санс появился из тени, словно прогуливающееся привидение, и сказал своим слегка наигранно ленивым тоном, который всегда умудрялся быть и мягким, и ехидным одновременно:       — Стол в зале уже накрыт. Пахнет хорошо. Похоже, кто-то решил, что после тяжёлой битвы положено нормально поесть.       Майк, всё ещё облокотившийся о турер и почёсывая коротко хвост у основания, усмехнулся и глянул на Папируса:       — Смотри-те-ка, кто у нас нарисовался. Я думал, что больше скелетяшек в замке не выдержу, но твой брат Папси меня разубедил. Он всё-таки не такой уж бесполезный — увлекается техникой, и выглядит реально заряженным.       Папирус втянул грудь, гордо расправил плечи и тут же, как обычно, не удержался — голос его взмыл на все окрестности:       — ТЕХНИКА — ЭТО ЧЕСТЬ, А ТАКЖЕ СРЕДСТВО ЗАЩИТЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ!       Санс лениво хмыкнул и подсунул руку в карман джинсов, полуулыбка играла на его губах:       — Ну, лисёныш, мама же твоя как-то меня выдержала, — широкая улыбка тронула его губы. — Я, кстати, тоже увлекаюсь техникой. Такой… особый вид техники. Техника флирта. Работает на близком и дальнем расстоянии. Иногда требует смазки, как твой мотик.       Папирус покраснел настолько, что у него, казалось, мог бы загореться несуществующий костяной колпак, и, склонив голову, пробормотал, глядя в землю:       — Э… ВЫ И АЛЛЕСАНДР КАК АНДАЙН И АЛЬФИС ТЕПЕРЬ? НУ… ВСТРЕЧАЕТЕСЬ?       Майк фыркнул и с улыбкой качнул головой. Санс удивлённо приподнял бровь и бросил Папирусу косой взгляд.       — Да, можно и так сказать. Но я не против уступить Лорда на время тебе, бро. Он неплохо держится, я его почти не испортил. Ты ведь знаешь— я большой и великодушный.       Папирус на мгновение замялся, затем гордо вскинул подбородок:       — АЛЛЕСАНДР КРАСИВ, НО Я НЕ БУДУ ОТБИВАТЬ ЕГО У МОЕГО БРАТА! Я УМЕЮ БЫТЬ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫМ, ХАРИЗМАТИЧНЫМ, РОМАНТИЧНЫМ, НО ВЕРНОСТЬ — ЭТО ОСНОВА!       Рыцари посмеялись и, закончив разговор, отправились в крепость, где их ждал ужин. Запах стоял на весь замок, но только рыцари из всех его обитателей не приступали к трапезе.       Стол в зале крепости был, как всегда, накрыт до краёв: горячие блюда дымились, хлебная корка золотилась, овощи переливались красками, а мясо пахло мёдом, горчицей и специями. Санс, Папирус и Майк уселись за стол, каждый занимая своё место, будто по давно выученному ритуалу, хотя это было лишь случайностью.       Майк, не теряя времени, сразу набил свою тарелку огромными кусками мяса, хрустящими овощами и пышными ломтями хлеба. Он наливает апельсиновое пиво, тихо напевая себе под нос, наслаждаясь запахами и предвкушая вкус.       Санс, как всегда, проявил свой привычный порядок в хаосе: отдельная маленькая тарелка с кетчупом стояла рядом, специально для него. Он аккуратно макает каждый кусочек в соус, сосредоточенно наслаждаясь, как смешиваются вкусы. Папирус, наблюдая за этим, недоумённо спрашивает про рыцарский этикет:       — Э… ЭТО ЧТО, САНС, НОРМАЛЬНО? В РЫЦАРСКИХ КНИГАХ ЧТО-НИБУДЬ ПРО ТАКОЕ НАПИСАНО!              Санс только буркнул что-то невнятное, погружённый в еду, а Майк засмеялся с набитым ртом, размахивая ложкой, и тоже пробормотал что-то вроде: «Да брось, просто ешь».       Папирус отчаянно закричал:       — ВОТ ПОЭТОМУ У САНСА И ШИРОКАЯ КОСТЬ!       Он попробовал кусочек мяса оленя, удивившись нежному, фактурному вкусу со сладостью и специями, и больше не смог удержаться. Он с энтузиазмом стал накладывать в рот всё, что попадалось на пути: куски мяса, сыр, овощи, хлеб, и запивать это то соком, то молоком. Тарелка быстро пустела, но тут же наполнялась снова, словно Папирус пытался наверстать весь день пропущенного.       Майк с интересом наблюдал, как Папирус увлекается едой, и слегка подшучивал над ним, подставляя больше тарелок, а Санс тихо усмехался, наблюдая за братом, но сразу же возвращаясь к своей еде. В этот момент все трое внезапно осознали, как проголодались за день: адреналин боя, беготня по стенам и сражения заставили их тела требовать подпитки.       Спустя некоторое время Майк поставил свой планшет на край стола, и из него тихо зазвучала музыка из столицы. Арфа и виолончель создавали плавное, размеренное звучание, которое мягко поддерживалось ручными барабанами, будто кто-то аккуратно расставлял акценты на каждом такте. Мелодия была спокойной, без голоса, но в ней чувствовалась теплая, почти домашняя атмосфера, словно сама музыка старалась успокоить после всего хаоса дня. Майк, посмеиваясь, просматривал новости на планшете, комментируя их и жуя кусок мяса.       — В столице сейчас жуткая жара… а у нас утром первый снег. Они там спят без одеял, а нам задницы морозить.       В этот момент по широкой лестнице в зал спускается Аллесандр. Его длинные распущенные волосы слегка развеваются от лёгкого потока воздуха, а длинный халат тянется за ним, касаясь пола, создавая ощущение величия и грации одновременно. Несмотря на то, что лорд ещё несет на себе отпечаток усталости после боёв, в его движениях заметна собранность, какая появилась после вечера на балконе с Сансом.       Он чуть запинается о стул у стола, и на мгновение кажется, что усталость возьмёт верх. Но Санс, не теряя ни секунды, подпрыгивает и ловко поддерживает Аллесандра, помогая ему сесть. Его руки уверенно обнимают лорда. Аллесандр мягко улыбается, опираясь на Санса, и глаза его светятся благодарностью. Он осторожно садится, поправляет халат, чтобы не смять ткань, и облегчённо вздыхает, видя, что за столом уже ужинают.       — Приятно видеть, что рыцари могут хорошо поесть, — говорит Аллесандр тихо, его голос наполнен теплотой, и одновременно в нём чувствуется лёгкая гордость за тех, кого он спас и кто теперь спасает его. Санс кивает, усаживаясь рядом, тихо улыбаясь, а Майк, уже с другой стороны стола, подмигивает и снова наливает себе апельсиновое пиво.       Пока все ели, Аллесандр, ещё слегка опершись локтями о край стола, держал в руках планшет и изучал последние сообщения и письма. Его глаза внимательно скользили по экрану.       — Леди Марела присылает несколько повозок с провизией. Это поможет подкрепить гарнизон. А вот лорд Дастиан, похоже, напал на соседнее графство. Будет шумно, если это перерастёт в масштабный конфликт.       Майк, прислушавшись к словам лорда, фыркнул, отставил планшет и сказал с привычной прямотой:       — Зачем нам читать всякие новости? Давайте лучше после еды выйдем и посмотрим на небо, на звёзды. Это куда спокойнее, чем вчитываться в сплетни и военные сводки.       Папирус, который до этого моментально перестал разговаривать, будто слушая каждого, закивал и поднял глаза к потолку.       — Э… Я СОГЛАСЕН! ПРОСТО НУЖНО ВЫЙТИ! — и чуть смягчая голос, добавил, почти шепотом, — ЭТО НЕ ПОТОМУ, ЧТО Я ХОЧУ УВИДЕТЬ НЕБО…       Санс, лениво склонив голову на руку, посмотрел на Аллесандра с полуулыбкой и заметным ожиданием.       — Только если взять что-нибудь похрустеть… — сказал он, взглядом указывая на закуски на столе. Затем его взгляд стал серьёзнее, он перевёл глаза на лорда. — Первый Целитель, можно ли позволить себе такое удовольствие?       — Здесь, на балконе моих покоев, нет места лучше. Можно сидеть у парапета и наблюдать долину, леса и реки в вечернем свете. А для более острых ощущений… — Аллесандр улыбнулся, кивая, — можно перелезть на крышу. Там открывается полный обзор на звёзды, и ветер треплет волосы, будто сам небесный свет хочет быть ближе.       Папирус невольно дрогнул от предвкушения, его глаза заблестели, а руки чуть сжались, словно он уже ощущал лёгкое дуновение ветра на крыше. Санс, наблюдая за братом, улыбнулся, понимая, как Папирус дорожит этим моментом. Майк же похлопал ладонью по столу.       — Тогда вперёд! Милорд, ведите нас.       Ночь опустилась над северными землями, окутывая замок Кюжон мягкой темнотой, в которой серебристым светом переливались звёзды. Отдалённые горы поднимались в небо, их тёмные силуэты отражались в извилистых реках, которые словно лениво пробегали через долину. Лесные массивы выглядели как размытые пятна, а свежий холодный воздух наполнял лёгкие ароматом хвои и снега, только что растаявшего утром. Всё вокруг было спокойно, и казалось, будто никакой битвы не на жизнь, а насмерть, которая несколько часов назад бушевала, никогда не было.       Папирус стоял на балконе, глаза широко раскрыты, отражая мерцающее сияние звёзд. Он глубоко вздохнул, будто впитывая всю красоту ночного неба.       — В ТЕЛЕВИЗОРЕ И НА ФОТО НЕБО НЕ ОЩУЩАЕТСЯ ТАК ПРЕКРАСНО! — его трескучий голос наполнил пространство трепетом. — Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЕ МОГЛИ СМОТРЕТЬ НА ТАКОЕ НЕБО И ЖИТЬ ПОД НИМ!       Он повернулся к Сансу, и в его голосе прозвучала решимость:       — Я ПОНИМАЮ, ЧТО ТЫ, САНС, ЛУЧШЕ ВО ВСЁМ, НО Я ХОЧУ СРАЖАТЬСЯ ЗА ВСЕХ, КОГО ЗНАЮ, — сказал он, поднимая подбородок и сжимая кулаки. — Я ВЕРЮ, ЧТО ЗЛО РОЖДАЕТСЯ ОТ ТОГО, ЧТО ДОБРО БЫЛО РАСТОПТАНО, ОТ ОДИНОЧЕСТВА, ИЗОЛЯЦИИ И БОЛИ, И Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЭТОМУ СЛУЧИТЬСЯ!       Санс тихо выдохнул, едва не растеряв улыбку, наблюдая за братом. В его взгляде сквозила гордость и нежность.       — Ни в каком перезапуске после СБРОСА я не был так счастлив видеть тебя, Папс, — сказал он, толкая плечо брата. — Ты растёшь и становишься сильнее с каждой секундой.       Папирус слегка смущённо улыбнулся, но глаза его сияли от счастья. Он поднял взгляд на Аллесандра, который стоял рядом, слегка опершись на перила. Тон его голоса был решителен, но добр.       — Я БУДУ СЧАСТЛИВ БЫТЬ ТВОИМ ГВАРДЕЙЦЕМ, — сказал Папирус, — ПРИСОЕДИНЯТЬСЯ К САНСУ И МАЙКУ, И ЗАЩИЩАТЬ ТО, ЧТО ВАЖНО. Я ГОТОВ СРАЖАТЬСЯ, ЧТОБЫ ЭТО НЕБО, ЭТОТ МИР И ВСЕ, КОГО Я ЛЮБЛЮ, БЫЛИ В БЕЗОПАСНОСТИ.       Аллесандр стоял у края балкона, опущенная луна играла на золоте его халата и на кромках меча, бросая тонкие полосы света по его лицу. Ночь вокруг, казалось, слушала — ветер доносил скрип ветвей и далёкий шум реки, и голос лорда, когда он заговорил, прозвучал спокойно, словно был исписан на старом камне и потому прочен.       — Кто-то из вашего мира, наверное, думал, что у монстров нет решимости, — начал он с лёгкой улыбкой, в которой угадывалась и мягкая насмешка, и теплая гордость. — Но я встретил существ, которые идут защищать незнакомцев и погибают, чтобы другие жили. Мне честь и отрада быть среди тех, чья воля — не пустой звук.       Он сделал шаг вперёд; халат шуршал, волосы ловили холодный порыв ветра. Взгляд Аллесандра пробежал по каждому из них. По Сансу с его усмешкой, за которой скрывается буря эмоций, любви, одиночества, по Папирусу, у которого ещё дрожали щёки от восторга и решимости, по Майку — грубому, но преданному рыцарю, которого он знал с самого его рождения.       — Решимость не лежит где-то «в одном месте», — продолжил он, голос стал глубже, будто он выбирал слова с той же осторожностью, с какой меняет перевязки у раненых. — Это не отдельный камень или значок, не то, что можно пришить к груди и назвать своей собственностью. Это часть того, чем вы являетесь. Неделимая, она течёт в поступках, а не в надписях. Язык совершенен настолько, насколько мы позволяем ему быть — он создан, чтобы обозначать, не чтобы клеймить.       Аллесандр медленно опустился на одно колено. Золото оборок его халата легло волнами на каменный пол, волосы, растрёпанные ветром, блеснули в лунном свете. Молчание было настолько полным, что даже дыхание стражи внизу показалось громким. Никто не ожидал этого — ни Санс, ни Майк, ни Папирус. Ведь перед ними стоял, теперь преклонивший колено — тот, кого звали Первым Целителем, Лорд Кюжона, последним эльсийским владыкой света.       — Я стою перед вами не как господин, не как эльсиец, — сказал он уверенно, в его голосе звучала сила, которую можно было почувствовать в груди дрожью. — А как мужчина, которому вы подарили жизнь своим мужеством. С этого дня клянусь быть лордом, который никогда не откажет вам в пище, крове и милости. Клянусь, что мой замок будет домом для вас таким же, как и для меня, как и для моей семьи когда-то. Теперь вы — моя семья.       Он поднял взгляд, и глаза его сияли золотом от искренности, которая могла бы согреть мёртвый камень. Звёзды засияли ярче прежнего, но никто уже не обращал на них внимание.       — Санс, Папирус, — продолжил он твёрдо, — я обещаю, что спасу ваших друзей. Всех, кого можно спасти. Никто, кто заслуживает жизни, не останется забытым во тьме СБРОСА, даже если я заплачу за это своей жизнью.       Он перевёл взгляд на Майка, и тот, обычно игривый и задорный, теперь стоял с чуть приоткрытым ртом, будто не веря услышанному.       — А тебе, Майк, я клянусь, — сказал Аллесандр, — ты вернёшься домой. Ты увидишь свою жену и сына. Вернёшься живым, даже если я заплачу за это всей своей жизнью.       Молчание стало почти невыносимым. Ветер взвился и на миг сорвал с его плеч фиалковую накидку, разметав ткань, будто знамя. Свет от факелов, свечей и ламп слился с сиянием звёзд, и всё вокруг выглядело как сцена из древнего предания — эльсиец на коленях перед смертными, приносящий клятву чести и любви.       Санс первым нарушил тишину. Он шагнул вперёд, глядя на Аллесандра, и в его голосе слышалась странная смесь раздражения и тепла. Улыбки на его лице не было.       — Заткнись, лорд, — сказал он коротко, без злости. — Просто… хватит, ладно?       Он наклонился и крепко обнял Аллесандра. Заколка стала дрожать, переливаясь золотым светом.       Папирус, не сдержавшись, шагнул следом и, громко хлопнув ладонями, закричал:       — МЫ ОБНИМАЕМСЯ! ОБНИМАЕМСЯ ВСЕ!       Майк хрипло рассмеялся и подошёл ближе. Его поддоспешник звякнул, когда он опустился на одно колено рядом и обхватил обоих — Санса и Аллесандра, могучими руками. Папирус добавился сверху, и на мгновение все четверо превратились в одну бесформенную кучу из ткани, костей, светящихся заколок и тепла.       Смех разлетелся по двору, лёг на стены и улетел к лесам. В небе звёзды дрожали, отражаясь в реке, и, казалось, сам Кюжон дышит легче.       Аллесандр, всё ещё держа друзей в объятиях, прошептал едва слышно:       — Тогда клянусь ещё раз. Пока вы со мной — я никогда не упаду.       Когда Папирус и Майк ушли спустя какое-то количество закусок и выпивки на балконе, дверь тихо закрылась, и в глубине покоев остались только двое. Санс стоял у стола, опираясь на локоть; его светящаяся заколка еле заметно пульсировала, отражаясь в чаше. Аллесандр двигался спокойно — тот самый размеренный шаг, который возвращается к нему после того, как страх отступает и прежде всего остаётся благодарность тех, кого удалось спасти. Они смотрели друг на друга без лишних слов, но между ними висела тяжёлая, тёплая честность.       Санс заговорил первым, ровно и чуть жёстко, потому что так умеет говорить только тот, кто любит, бережно, уверенно.       — Тебе не стоит так разбрасываться клятвами, — сказал он. — Ты говоришь, что готов отдать жизнь… но жизнь твоя теперь не просто твоя. Она принадлежит и мне, в основном мне. И я не хочу её терять, не хочу лишаться своего. Я не отпущу тебя никогда.       Аллесандр вздохнул, и этот вздох был, по-настоящему, вздохом эльсийца, который всю жизнь не мог себе позволить роскошь слабости. Он приблизился, держа в руках конец халата, и улыбка его была одновременно уязвимой и полной тепла.       — От всего этого, — сказал он тихо, заставляя Санса повернуться к нему, — и после поцелуя на балконе… я хочу провести ночь с тобой.       Он отодвинул халат, расстегнул пояс, и мягко, не спеша скинул его с плеч. Ткань упала на стул с едва слышным шуршанием. Под тканью открылась его грудь — нечто прекрасное, уязвимое, сильное. Идеально сплетённые мышцы, талия светлая и аккуратно очерченная, шрамы по всему телу, которые говорили больше чем слова.       Санс остановился, уставившись. Он потерял дар речи на секунду — смешение привычной язвительности и неожиданной растерянности оттого, как красиво и хрупко всё это выглядело при свете комнатных ламп. Его глаза были чуть шире, заколка мерцала ярче, тепло внутри него отозвалось на близость. Санс вытянул руку и положил ладонь на открытую грудь лорда, и вся золотистая кожа эльсийца покрылась мурашками.       Скелет наконец выдавил хрипловато:       — Слушай, если мы так и дальше будем перегревать воздух в комнате, эта каменная кровать опять треснет. А если не кровать — то точно я, — он ухмыльнулся, стараясь вернуть себе привычную эмоцию. — Я не хочу, чтобы ты слишком много платил каменщикам.       Аллесандр мягко рассмеялся, но шаг его оставался тихим, словно каждый шаг часть ритуала. В этом смехе не было смущения, только тёплая благодарность за попытку снять напряжение. Он подошёл ещё ближе, позволив Сансу вдохнуть аромат — лёгкий, как солнце после дождя, смешанный с чем-то травяным, живым, будто сама весна дотронулась до кожи лорда, хоть Санс никогда не встречал весну на поверхности. Он просто это знал.       Санс потянулся, обнял его резко, почти собственнически, как будто хотел проверить, существует ли тот по-настоящему. В этом движении было всё: жадность, страх потерять, и неуклюжая, по-своему искренняя любовь.       — Всё это слишком, — он уткнулся лицом в плечо Аллесандра, пробормотав куда-то в кожу. — Ты — как светильник в темнице. Я не знаю, как удержать тебя при себе, когда мир вокруг хочет оторвать кусок.       Аллесандр не оттолкнул. Он провёл пальцами по затылку Санса, где кость была особенно уязвимой и чувствительной.       — Не нужно удерживать, Санс. Просто будь рядом. Но сейчас… остановись. — Его голос был мягким, но в нём звучала твёрдость, как в молитве. — Прошу тебя, не спеши.       Санс замер. Несколько секунд он не двигался, и только дыхание у него стало глубже, неровнее. Аллесандр продолжил, чуть отстранившись, чтобы видеть его лицо:       — Я знаю, чего ты хочешь. И я тоже хочу быть ближе. Но любовь между эльсийцем и смертным — это не просто страсть. Это слияние душ.       Санс вздохнул, сжал зубы, и только через минуту взгляд его смягчился. Он не любил ждать. Он жил импульсом, реакцией, мгновением. Но сейчас перед ним стоял кто-то, ради кого можно было остановить время. Он хмыкнул, будто сдаваясь:       — Ладно. Ты ведёшь, я слушаю. Но если я взорвусь — сам виноват, понял?       — Понял, — улыбнулся Аллесандр, и эта улыбка была уже знакомой. Он взял Санса за руку и повёл к кровати. Шаги их звучали глухо по мрамору, свечи дрогнули, и свет прошёлся по телу лорда. ____________________________________________________________________________       Когда Санс сел, Аллесандр остановился и присел у его ног, укладывая ладони джинсовую ткань штанов, поглаживая её.       Санс не смог не смотреть на прекрасное тело своего эльсийца. Выточенное из света и магии тело, сильное и величественное, но нежное, не обезображенное тяжёлой ручной работой. Волосы струились пышными прядями по плечам и спине, словно жидкое золото; их было приятно гладить и завивать между пальцами — они никогда не путались в костяшках, будто зная дорогу назад.       Санс садится прямее, широко расставив колени, чтобы освободить Аллесандру место. Он чувствует, как колотится его сердце в груди, как душа трепещет от предвкушения. Свечение в паху усиливается, приобретая кислотный синий цвет, проходящий сквозь джинсовую ткань. Ладонь Аллесандра начинает гладить твёрдый и устойчивый стояк, пропуская сквозь свою ладонь пульсирующую магию.       Аллесандр аккуратно расстёгивает штаны Санса и приспускает их, медленно освобождая член, словно подразнивая, создавая сильное и долгое трение. Губами он проводит по головке и стволу, целуя их и пропуская через них волны своей божественной магии.       «Такой сильный, такой крепкий…»       Санс начинает стонать, чувствуя, как мягкие, тёплые губы Аллесандра обхватывают чувствительную головку его члена. Ощущение интенсивное, электризующее, не похожее ни на что, что он когда-либо испытывал. Он чувствует, как нежная пульсация эльсийской божественной энергии проходит через него, проникая очень глубоко, заставляя каждый нерв оживать от удовольствия.       — Блядь, Аллесандр, — хрипит он, его бёдра слегка подергиваются, когда он борется с желанием вонзиться тебе в рот. — Твой рот… Так хорошо…       Он чувствует каждый сантиметр языка целителя, кружащегося и извивающегося вокруг его члена, как горло сжимается, когда Аллесандр погружает его глубже. Это тугой, влажный жар, который грозит поглотить Санса, утянуть на дно и никогда не отпускать. И, святой бог кетчупа, как же ему хочется утонуть в нём, потеряться в сладком забытье прикосновений лорда.       Его яйца напрягаются, когда Аллесандр ласкает их, нежно перекатывая в своей мягкой руке и после оттягивая вниз. Смесь удовольствия и напряжения восхитительна, давление нарастает внизу живота. Его никогда раньше не трогали так, никогда не поклонялись с таким почтением и преданностью. Это почти невыносимо.       Он запутывается пальцами в длинных шелковистых волосах, восхищаясь их мягкостью. Ему нравится, как они ниспадают ему на колени, скрывая часть лица. Ему нравится, как Аллесандр выглядит, обхватив член Санса губами, и как он дышит, когда на мгновение освобождает свой рот от почти каменного стояка скелета.       — Не останавливайся, моя Звёздочка, — тяжело дышит Санс, крепче сжимая волосы целителя. — Это так приятно… так чертовски приятно. Как много пошлых мыслей и желаний!       Он приближается к оргазму, удовольствие накатывает, словно приливная волна. Он чувствует, как оно нарастает: напряжение в мышцах, жар в крови, отчаяние в каждой клеточке тела. Он хочет сдержаться, продлить это чувство, но знает, что не сможет. Не с Аллесандром. Никогда с Аллесандром.       Санс запрокидывает голову с гортанным стоном, чувствуя, как язык ласкает его уздечку — чувствительный комок нервов, посылающий волны удовольствия по всему его телу. Его бёдра невольно приподнимаются, загоняя член глубже в горячий, жаждущий большего рот Аллесандра.       — Алесандр! — рычит он, и его голос эхом отдаётся от стен вашей комнаты. — Блядь, я сейчас… я сейчас кончу…       Магия, текущая по венам, усиливает каждое ощущение в десять раз. Это словно живой провод экстаза, соединяющий язык с пульсирующим членом Санса, каждое движение и вращение которого посылают молнии по его костям. Он никогда не чувствовал себя таким живым, таким наэлектризованным, таким всецело охваченным блаженством.       — Не могу… не могу сдерживаться больше, — стонет Санс, кости сводит, тело напрягается, душа обнажается.       С оглушительным ревом Санс кончает, его член пульсирует и дёргается, высвобождая поток горячей, густой спермы прямо в глотку Аллесандра. Это нескончаемый поток его любви, его преданности, его вечной верности. Он вливает в рот эльсийца порцию за порцией, его тело содрогается и трясётся от силы оргазма.       Санс никогда не чувствовал себя таким удовлетворённым, таким полным, таким абсолютно осуществлённым и завершённым. И он знает с глубокой уверенностью, что никогда не испытает ничего подобного ни с кем другим. Только он, милый Аллесандр, может довести его до таких высот блаженства. Только он может дать ему почувствовать, что он наконец-то нашёл свой дом.       Грудь Санса всё ещё вздымается после бурного оргазма. Он смотрит на Аллесандра с ленивой, сытой улыбкой, пока лорд отстраняется от его члена. Он наслаждается этим эротическим видом: губы припухли и блестят от его голубого семени, его прекрасное тело выставлено напоказ, подбородок дрожит, кожа на горле стягивается, жадно пропуская воздух. То, как Аллесандр отдаётся ему, так всецело и без колебаний, вызывает новый всплеск желания, разливающийся по его несуществующим венам.       Санс тяжело дышит, его грудь то поднимается, то опускается, пытаясь восстановить дыхание. Прохладный воздух на его скользком, блестящем от слюны члене заставляет его подёргиваться и пульсировать от затяжного удовольствия.       Он смотрит на Аллесандра сверху вниз, его глазницы темные и жаждущие, он впитывает вид этого обнажённого, блестящего тела, распростертого рядом с ним. Изгиб его ягодиц, линия талии, выпуклость груди, каждый дюйм эльсийского тела — произведение искусства, шедевр, умоляющий о поклонении.       Санс наклоняется и жадно, требовательно целует Аллесандра в губы. Он чувствует на них свой вкус: солено-сладкий вкус его оргазма смешивается с медово-сладкой магической эссенцией. Или это ужин? Неважно.        Это пьянящее сочетание, пьянящее напоминание о том удовольствии, которое лорд ему только что доставил.       Могучее тело Аллесандра оказалось воздушным, когда Санс притянул его к себе, уложив на спину рядом с собой. Лорд приподнял ногу, позволив ладони скелета зайти глубже. Прильнув лицом к щеке Санса, Аллесандр прошептал, едва сдерживая дрожь:       — Ты возьмёшь меня сейчас, мой рыцарь?       — Я думал, ты никогда не спросишь, — рычит Санс в губы, его руки уже скользят по изгибам, отмечая впадины и возвышенности, которые он так хорошо изучил. — Твоё тело моё. Моё, чтобы лелеять его, моё, чтобы боготворить. МОЁ, ЧТОБЫ СЧИТАТЬ ЕГО СВОИМ.       Он переворачивает Аллесандра на живот, ставя эльсийца на четвереньки. Новый ракурс даёт ему ещё лучше рассмотреть его ягодицы — округлые, идеальные полушария, которые так и просятся, чтобы их схватили и сжали. Он не колеблясь, обхватывает ягодицы своими ладонями, разминая упругую плоть, словно тесто.       — Чёрт, твоё Солнце сделало тебе идеальную задницу, — хвалит он низким, одобрительным, потрескивающим голосом. — Я бы мог часами просто любоваться ею, просто трогать её, просто… пробовать её на вкус.       Санс наклоняется, оставляя дорожку из поцелуев вдоль позвоночника целителя, его язык скользит по нежным выступам позвонков. Он останавливается у основания прекрасной шеи, нежно покусывая, отмечая Аллесандра как свою собственность. Его зубы оставляют едва заметный отпечаток на нежной коже, клеймо обладания, обещание чего-то грядущего.       — Я возьму тебя сейчас, Аллесандр, — клянётся он, его рука скользит по твоему бедру, обхватывая его и притягивая к себе. — Моя Звёздочка…       — Мой рыцарь…       Санс встаёт у входа, толстая головка его члена толкает скользкие мышцы, пальцы разминают анальное отверстие. Он уже снова твёрдый, жаждет быть внутри Аллесандра, быть с ним единым целым. Он никогда не хотел ничего большего за всю свою долгую, неестественную жизнь. И он знает с глубокой уверенностью, что никогда и никого не захочет больше этого целителя. Он для него всё, смысл его существования, его дом. И Санс покажет ему, как много он для него значит, снова и снова, пока лорд Аллесандр Этельен не поверит в это так же глубоко, как и он. Этой ночью. Каждой ночью…