Противостоять Сбросу!

      Под кронами старого дерева воздух сгустился, как мёд. Листья не шелестели, будто весь лес замер, боясь потревожить дыхание умирающего. Аллесандр стоял на коленях, опершись ладонями о землю, в которой темнела золотая кровь. Его брат, Мереций, прислонился спиной к стволу — тому самому, под которым когда-то учил его складывать первые слова из серебристых букв, светившихся на воздухе.       Теперь эти же руки дрожали, прижимая к груди рваную рану. Свет в них уже не мерцал.       — Не плачь, Аллесандр, — тихо сказал Мереций, и улыбка на его губах была такая же, как в детстве: тёплая, упрямая, почти что отражение Первого Солнца. — Это просто… путь, который выбирают смертные. Они идут в темноту, не потому что отвергают свет, а потому что ищут его сами.       Аллесандр смотрел на брата, не видя уже ни крови, ни земли — только свет, расползающийся по коже, как золото под трещинами стекла. В груди жгло, будто сам воздух стал пламенем.       — Я помню того мальчика, — тихо сказал он, — того, что крал хлеб в лагере. У него были грязные руки и глаза, как у зверёнка, который ждёт удара. Он делал это ради своих младших… ради тех, кто не выжил. Я не смог его остановить. И не смог ему помочь.       Мереций слушал молча. Тень ветвей легла на его прекрасное, совершенное лицо, деля его пополам — свет и тьма, словно сама природа колебалась, к кому он принадлежит.       — Я не понимаю, — продолжил Аллесандр, и голос его дрожал, ломаясь, как хрупкий металл. — Почему нужно столько боли, чтобы пройти свой путь? Почему не может быть иначе?       Мереций улыбнулся почти незаметно. В этой улыбке было утомление мудреца и нежность старшего брата.       — Потому что страдание — зеркало, — прошептал он. — Оно не создаёт, не разрушает… просто показывает, кто ты есть. Когда у смертного забирают всё, что можно забрать, остаётся то, чего отнять нельзя. И вот там — истина. Настоящее «я».       Он на мгновение прикрыл глаза, будто прислушиваясь к далёкому звуку ветра, что приносил запах дыма и соли.       — Мы, эльсийцы, считаем, что служим свету. Это наше испытание. Смертные узнают себя в боли. А мы… — он выдохнул, и дыхание его стало редким, как шаги уходящего. — Мы учимся у них. Потому что только в страданиях мы равны. Только в страданиях нет титулов, нет долга, нет божественной воли. Есть только человек, который хочет дышать, любить, жить.       Аллесандр дрожал, прижимая к себе брата, стараясь удержать жизнь, как ребёнок держит воду в ладонях. Магия его света вспыхивала и гасла, не находя места в теле, которое уже отпустило всё земное.       — Не трать силу, — прошептал Мереций. — Мне не нужно исцеление. Мне нужно, чтобы ты помнил. Когда солнце взойдёт… я буду там. Просто светом между ветвей… Просто… отблеском в капле дождя…       Аллесандр уронил голову на его грудь. Сквозь ткань, пропитанную кровью, он слышал тихий, убывающий стук сердца.       — Тогда что мне остаётся, брат? — прошептал он.       — Слушать, — ответил Мереций почти неслышно. — И помнить тех, кто прошёл через боль и не стал чудовищем. Потому что в этом — величие смертных. И, может быть… спасение наше.       Солнце клонится к закату, и золотой свет ложится на их лица одинаково — на живого и мёртвого, стирая границу между божественным и человеческим. ____________________________________________________________________________       Аллесандр смотрел наверх, задержав дыхание. Он чувствует приближение неизбежного и думает о том, что хуже — погибнуть самому или видеть, как неизбежно погибает тот, кто тебе дорог.       — Смертные… они отвергают нас, потому что ищут не свет, а путь. Им нужно ошибаться, страдать, рушить и строить заново. Они свободны.       Он закрыл глаза, прислушиваясь к замковой суете и вспоминая своего старшего брата.       — Я должен защищать их. Всех, в ком есть решимость, в ком есть надежда, в ком есть любовь и воля. Я должен отдать свою жизнь за каждого, в чьей душе есть свет…       Солнце, высоко стоящее в холодном чистом небе, сияет ослепительно и даже немного греет. Его свет ложится на каменные стены замка Кюжон острым, чистым блеском, словно лезвие ножа. Снег на зубчатых стенах и башнях тает и капли звонко отбиваются о парапеты и лестничные переходы, создавая диссонанс с тревожным звуком колокола.       На стенах, в башнях и бойницах собиралась стража. Их было немного — меньше, чем хотелось бы. Старший дозорный, с обветренным лицом и пересохшими губами, отдавал распоряжения. Шлемы звенели в руках, доспехи скрежетали на плечах, ремни затягивались до хруста. Один солдат дрожащими руками пытался натянуть кожаную перчатку, другая — с девичьим лицом и тенью упрямства в глазах — проверяла колчан, трогала тетиву.       Ветер приносил с севера запах гари от недавней битвы Санса и Исполнителя пустоты Линистора.       Во внутреннем дворе сновали оруженосцы, таща ящики с копьями, колчаны, бочонки с водой. Несколько псов бегали между ног, залаяв и воя от испуга, чувствуя напряжение, разлитое в воздухе. Двор казался живым существом — все его движения были направлены на то, чтобы удержаться, не допустить распада.       Внизу, в сердце замка, массивные ворота главного зала были распахнуты. Туда стекались жители крепости — ремесленники, прачки, старики, женщины с детьми на руках. Кто-то держал в руках свёртки с вещами, кто-то прижимал к груди обереги. На лицах испуг, усталость, вопросы без ответов и маленький проблеск надежды.       Стражники, оставленные внутри, вели учёт, проверяли списки, рассаживали людей по сторонам, разводили очаги. Целители готовили перевязочные материалы, укладывали травы, чистили скальпели. Один из них поджигал лампады у алтаря, читая молитву своим размеренным голосом. Рядом старуха обнимала двух внуков, прикрывая их от сквозняков своим плащом.       Слуги носят воду, выдают вяленое мясо, сухари, миски с густым супом. Кухня работает без лишних слов, слышен шум ножей и треск дров в печи. Несколько оруженосцев помогают солдатам у ворот, подтягивают цепи, готовят смолу и масло. Им не больше пятнадцати на вид, но в этот день они тоже воины.       За спиной тихо щёлкнули шаги. Санс подошёл первым — беззвучно, как всегда, только плащ его колыхнулся, а следом, громыхая металлом, вывалился Папирус. Он сиял в своих новых доспехах, будто сам был отполирован до зеркального блеска.       — СКАЖУ ЧЕСТНО, — проворчал он, поглядывая на наплечники, которые не сильно отличались от его привычных, — МНЕ НЕ НРАВЯТСЯ ЭТИ ДОСПЕХИ. ОНИ СЛИШКОМ… ХОРОШО СИДЯТ.       Он сжал кулаки, и металл загудел низко, с лёгким эхом, будто в глубине пластин жило что-то живое. Новое обмундирование Камилы сидело на нём идеально: матово-чёрная сталь с тонкими, как письмена, прожилками серебра вдоль швов, высокий ворот, широкие наплечники, на которых можно было бы носить знамя. Грудная пластина украшена эмблемой Кюжона. Даже его красный плащ был подбит кожей, чтобы не рвался в бою.       Папирус выглядел героем из легенды, тем, кого дети рисуют в книжках, а взрослые боятся встретить ночью. Только глаза те же самые — светящиеся, с доброй неуклюжей искрой, разрушали всю грозность, возвращая в него привычную наивную силу.       — Камиле явно нравится, когда металл с ней говорит, — сказал Санс, облокачиваясь рядом на стену. — Слушай, бро, предложи ей стать металлистом, она будет без ума от таких слов. Если она уже не нашла себе какой-нибудь привлекательный кусочек стали.       — ВОТ ИМЕННО! — с достоинством сказал Папирус, но потом снова поморщился. — И ВСЁ ЖЕ… Я НЕ ПРИВЫК. ОНИ НЕ МОИ. СЛИШКОМ… ПРАВИЛЬНЫЕ.       Аллесандр повернулся к ним. Его волосы, поймавшие свет солнца, сверкнули золотом; в глазах, наоборот, лежала тяжёлая тень ожидания.       — Правильность не в металле, — мягко произнёс он. — А в том, кто его носит. Эти доспехи защищают не только тебя, Папирус. Они держат тех, кто ковал их ради нас.       Папирус на секунду замер, будто взвешивая слова, и потом кивнул, плечи расправились.       Санс хмыкнул и скосил взгляд вдаль, туда, где у горизонта дрожала полоска пыли — может быть, просто ветер, а может, уже тени врага.       — Третье нападение, — пробормотал он. — И всё ещё не скучно, Звёздочка.       Аллесандр стоял у парапета, глядя на горизонт. Лицо — спокойное, почти неподвижное, очевидно, что неподходящее для него. Санс подошёл ближе, плечом почти касаясь его руки, чувствуя лёгкое свечение под кожей лорда, едва различимое, как дыхание пламени под пеплом.       — Эй, солнце, — негромко сказал он, — ты опять весь где-то не здесь. Что-то чувствуешь?       — Тишину, — ответил Аллесандр, не оборачиваясь. — То, что нападает на нас — отвратительно.       Папирус, стоявший чуть поодаль, внезапно вскинул голову.       — КТО ВООБЩЕ СОБИРАЕТСЯ НАПАДАТЬ НА ТАКОЙ БЕСПОЛЕЗНЫЙ ЗАМОК?! — воскликнул он с искренней возмущённостью. — ТУТ ЖЕ НИЧЕГО НЕТ, КРОМЕ КАМНЕЙ И ТВОИХ ЗОЛОТЫХ ВОЛОС!       Санс фыркнул, но Аллесандр не улыбнулся. Он посмотрел на Папируса взглядом, в котором светилось что-то древнее и усталое.       — Нападают не ради славы, — произнёс он. — И не ради земли. На нас идут настоящие монстры, Папирус. Не те, что из вашего мира, а те, кем движет неизвестная никому злая и жестокая воля. Кто идёт, чтобы пожирать, убивать, разрушать…       Порыв ветра прошёл по стене, взлохматил его волосы, откинул назад плащ Санса. Внизу оруженосцы стояли у ворот, и один из них поднялся по лестнице, неся на руках меч.       — Милорд, — сказал он, склоняя голову.       Аллесандр взял оружие. Свет скользнул по клинку, отразился на лице Санса. Меч будто на миг ожил в его руке, узнавая хозяина.       — Спасибо, — кивнул он, опуская лезвие к земле. — Если Майк вернётся до нападения, мы сможем удержать северные ворота. Если нет — придётся положиться на стены и барьер.       Санс сжал кулак. Он слишком хорошо понимал, что значит это «если».       Папирус уже начинал теребить ремень на доспехах — видно было, как ему не по себе в этой броне. Санс, стоявший рядом, заметил это и, будто чувствуя, что напряжение нарастает, решил сбить его по-своему.       — Знаешь, бро, — протянул он, опираясь локтями на парапет, — я вот думаю, что мы с тобой теперь выглядим просто улётно из-за наших джинсов.       Папирус моргнул.       — НАШИХ… ЧЕГО?       — Наших джинсов, бро! — Санс ткнул пальцем в свои штаны, мягко болтающиеся поверх кроссовок. — Смотри сам — широкие, просторные, карманы такие, что туда можно напихать кучу всякой фигни! А ткань… тёплая, приятная, прямо идеально для костей.       Он обернулся, показал бок, потом хлопнул себя по штанине с гордостью.       — Я серьёзно, бро! — продолжал он с явно наигранным азартом. — Это революция! Никто в подземелье даже не видел таких штанов. Свободные, удобные… ты двигаешься, а они будто помогают тебе двигаться.       — ХМ! — Папирус надулся, но с любопытством посмотрел вниз. Его собственные джинсы — серо-синие, с бронзовой отделкой на поясе, выглядели почти героически в сочетании с большими тяжёлыми наплечниками.       Папирус приподнял голову, взгляд настоящий детективный, будто пытается найти логическую брешь в мироздании.       — ПОЧЕМУ ЖЕ ВСЕ ОКРУЖАЮЩИЕ НЕ НОСЯТ ДЖИНСЫ, ЕСЛИ ОНИ ТАК КРУТЫ, — спросил он настороженно, хлопнув одним перстом по собственному бедру, где ткань тихо зашелестела.       Аллесандр мягко улыбнулся и указал рукой на яркие золотые застёжки-эмблемы, что блестели на груди у братьев. Они лежали над доспехами, как маленькие солнечные медальоны.       — Потому что это не просто джинсы, — сказал он спокойно, — это часть образа и стиля рыцаря в нашей культуре. А эти значки — знак того, что вы — моя личная гвардия. Одежда должна соответствовать рангу и роли. Для других обитателей замка подобное сочетание было бы не просто неуместно, а недоступно.       Папирус на секунду задумчиво посмотрел на эмблемы, затем гордо расправил плечи, будто их смысл подтвердил всю его значимость, глаза уже выдали внутреннюю борьбу.       — Я… МОГУ ДОПУСТИТЬ, ЧТО ОНИ… НЕМНОГО УДОБНЫ.       Санс хлопнул ладонями.       — Вот и я о чём! Широкие, свободные, уважают личное пространство твоих коленных суставов!       Папирус наконец не выдержал. Он откинул голову и громко, с тем же пафосом, воскликнул:       — ЛАДНО! ПУСТЬ БУДЕТ ТАК! НИЧЕГО КРУЧЕ ЭТИХ ДЖИНСОВ В ЭТОМ МИРЕ НЕТ!       Аллесандр отвернулся, снова глядя на дальний горизонт; на его лице играла лёгкая тень задумчивости, которую скрыть было невозможно. В эту промежуток тишины Санс схватил Папируса за руки и притянул ниже к себе, после шепнул, едва слышно, чтобы понял только брат. Его голос был мягкий, хитрый и тёплый одновременно.       — Он любит джинсы, — прошептал он. — Но только если их носят какие-нибудь крутые парни. Типа нас, бро. Ну, если ты понимаешь меня. Ему это как бы… нра-а-авится… В том самом смысле.       Папирус замер, а потом его лицо — наивно-упря­мое и в то же время сияющее — расплылось в широкой ухмылке.       — ПОНЯЛ ТЕБЯ, БРО! ОН ХОЧЕТ ИХ ЗАБРАТЬ! ТЕПЕРЬ Я ИХ НЕ СНИМУ…       Санс едва заметно усмехнулся и потер локоть брата ладонью.       Аллесандр улыбнулся — тихо, тепло, как солнце, выглянувшее сквозь утренние облака. Он обернулся к братьям, глядя на них так, будто видел не просто воинов на стене, а две родные души, нашедших утешение друг в друге посреди войны, страданий и бесконечного цикла скорби, но вырвавшихся из него.       — Знаете, — сказал он, мягко, но достаточно громко, чтобы их голоса не заглушил ветер, — Санс часто говорит о тебе, Папирус.       Санс, стоявший позади брата, мгновенно замер, а потом ожил в панике — стал размахивать руками, его пустые глазницы чуть расширились, в них мелькнуло знакомое голубое пламя тревоги. Он мотал головой, будто хотел физически стереть последние слова из воздуха.       — А, эм, лорд Звёздочка-будет-отрабатывать-возможно-сказанные-не-так-слова-своей-красивой-задницей, может, не сейчас?.. — пробормотал он, но было поздно.       — Он рассказывал, что ты готовишь лучше всех, кого он знал, — продолжил Аллесандр, делая вид, что не замечает его судорожных жестов. — Особенно спагетти. Я, признаться, мечтаю их попробовать.       Санс застыл, словно кто-то ударил его по спине холодом. Синим светом, ярким и неровным, вспыхнули кости его скул — от смущения или от возмущения, уже трудно было понять.       — О-о-о, вот этого я не говорил, — выдавил он сквозь зубы.       Папирус резко выпрямился, как подброшенный ветром парус, его глаза засияли радостью и гордостью.       — ТЫ МЕЧТАЕШЬ ПРОБОВАТЬ МОИ СПАГЕТТИ?! — его голос гулко прокатился над стеной. — ЭТО ВЕЛИЧАЙШАЯ ЧЕСТЬ! Я ОБЕЩАЮ, ЛОРД, ЭТО БУДЕТ ЛУЧШЕЕ БЛЮДО ВО ВСЕЙ ИСТОРИИ МИРА!       Аллесандр с улыбкой поклонил голову.       — Я знаю, что достойных ингредиентов в вашем Подземелье не было в избытке, а у нас на кухне есть множество рецептов. Мука качественная, вода чистая. Если мы выживем, то я бы посчитал честью и сам принять участие в готовке.       Глаза Папируса загорелись, как факелы. Он буквально подпрыгнул от восторга.       — ПРИГОТОВИТЬ БЛЮДО ВМЕСТЕ С ВЕЛИКИМИ ПОВАРАМИ?! О, КАКОЙ СЛАВНЫЙ ДЕНЬ! САНС! ТЫ СЛЫШАЛ?!       Санс простонал, закрывая лицо ладонями. Когда Папирус повернулся к нему, расправив плечи и сияя гордостью, Санс стоял, как обычно, с самым невозмутимым видом в мире — руки спрятаны в карманах широких джинсов, взгляд устремлён вдаль, будто разговор вообще не касался его.       — Хе, — лениво бросил он, не отворачивая головы от Аллесандра. — Что сказать, бро. Только что наш милорд, возможно, удостоил весь замок чести попробовать твои охренительно вкусные спагетти.       Когда Аллесандр, закончив разговор, медленно отошёл от братьев, его плащ ещё долго колыхался на ветру, отражая солнечные лучи, будто вода. Он спустился вниз по каменным ступеням, где у подножия стены ждал его Аркес. Аллесандр провёл ладонью по его шее, шепнул что-то на своём языке и звук этих слов, мягкий и певучий, на миг успокоил даже ветер.       Санс наблюдал за ним сверху. В его взгляде не было привычного сарказма — только тихое, почти болезненное тепло, уважение. Любовь к этому солнечному придурку. Он стоял рядом с Папирусом, чуть ссутулившись, слегка расставив ноги.       — Я скучал, бро, — тихо произнёс он, будто просто проверяя, может ли голос звучать без шутки.       Папирус перевёл на него взгляд.       — ТЫ ВСЕГДА ГОВОРИШЬ, ЧТО НЕ СКУЧАЕШЬ, — заметил он с лёгкой обидой. — Я ДУМАЛ, ТЫ ПРОСТО… СПОКОЕН, КАК ВСЕГДА.       Санс пожал плечами, уголки губ дрогнули, если они вообще у него были.       — Спокоен? Не-а. Просто привык. Там, внизу, всё время одно и то же. Ты наверняка не до конца понимаешь. Цикл, сброс, новая игра, новые смерти. Привыкаешь прятать то, что чувствуешь.       Он посмотрел на небо — глубокое, живое, переливчатое, с редкими белыми облаками, словно мазками кисти по синему холсту. Ветер холодный, но настоящий. Воздух пах дымом, снегом и металлом — запахом жизни, а не кода. Он может говорить теперь об этом свободно, даже если понять это трудно.       Папирус проследил за его взглядом.       — ЭТО СОЛНЦЕ… И ЭТО НЕБО… — сказал он медленно, будто боялся разрушить что-то хрупкое. — ОНИ ТАКИЕ… КРАСИВЫЕ. Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТАК МОЖНО.       Санс кивнул, взгляд всё ещё устремлён ввысь.       — Я мечтал взглянуть на них вместе, — произнёс он.       Папирус нахмурился, задумавшись, потом спросил серьёзно, почти робко:       — А КОГДА ТЫ ВПЕРВЫЕ УВИДЕЛ ЭТО НЕБО… ЧТО ТЫ ЧУВСТВОВАЛ?       Санс на миг прикрыл глаза. Его пламя под костяными веками мерцало мягче.       — Одиночество, — ответил он тихо. — И растерянность. Будто я наконец вырвался из клетки… но забыл, что делать на воле. Аллесандр тогда стоял рядом, и всё казалось слишком настоящим. Даже ощущение того, что одному, без тебя и остальных мне тут делать нечего.       Папирус кивнул. Его обычно звучный голос стал неожиданно глубоким:       — Я ТОЖЕ ЧУВСТВУЮ… ЧТО МЫ СВОБОДНЫ. НИКОГДА НЕ ДУМАЛ, ЧТО ЭТО ВОЗМОЖНО.       Санс слегка улыбнулся, коснувшись локтем его руки.       — Свободны, бро.       Санс и Папирус стояли на стене, глядя вдалеке на горизонт, где небо и земля сходились в туманной линии, словно граница между мирами. Ветер приносил запах хвои, без светлого присутствия Аллесандра воздух стал чуть тяжелее, а мысли — громче.       Санс молчал, руки всё так же были спрятаны в карманах. Его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тихо, не привычной ленивой репликой, а признанием:       — Здесь много зла, бро. Больше, чем там, внизу. Здесь всё настоящее — кровь, страдание, смерть. Люди и те существа, которых Аллесандр зовёт врагами…              Папирус медленно перевёл взгляд на него. Его плечи были прямыми, взгляд — удивительно взрослым, серьёзным.       — Я ЗНАЮ, БРО. ПРИМЕРНО, КОНЕЧНО. — Он говорил спокойно, без пафоса, хотя голос всё равно звучал громко, почти гулко. — НО ТЕБЕ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО ОПЕКАТЬ МЕНЯ, КАК МАЛЕНЬКОГО. ВСЕ ЭТИ ГОДЫ ТЫ БЫЛ ЩИТОМ — ДЛЯ МЕНЯ, ДЛЯ АНДАЙН, ДЛЯ ВСЕХ. НО ЗДЕСЬ… ЭТО УЖЕ НЕ ТОТ МИР.       Санс повернул к нему голову, огонёк в глазнице дрогнул.       — Я просто… не могу иначе, бро. Это не что-то, что можно выключить. Всё внутри орёт: «береги его». Даже сейчас.       Папирус вздохнул не с раздражением, а с нежностью, которую он не до конца умел проявлять без дрожания зубов.       — НИЧЕГО, ЕСЛИ ЭТО НЕ ПРОЙДЁТ. — Он поднял руку, положил её на плечо Сансу. — НО ВСЁ ДОБРОЕ И ХОРОШЕЕ НУЖНО УМЕТЬ ЗАЩИЩАТЬ, ВЕРНО? КАК ЭТО ВСЕГДА ДЕЛАЛ ТЫ, ДАЖЕ ЕСЛИ ПРОИГРЫВАЛ.       Санс не сразу ответил. Он просто стоял, вглядываясь в брата, и в этом взгляде было столько воспоминаний: их дом, шутки, вечные ссоры, то, как Папирус всегда верил в лучшее даже в самой безнадёжной тьме. Наконец он кивнул.       — Ты и вправду вырос, — сказал он, с тихой улыбкой. — Даже если всё вокруг рушится — ты стоишь. Я всегда думал, что я тот, кто защищает, но, может, всё это время ты защищал меня, бро.       Папирус чуть смутился, но не отвёл взгляда.       — МЫ ЗАЩИЩАЕМ ДРУГ ДРУГА. ТАК ВСЕГДА БЫЛО. И ТАК ВСЕГДА БУДЕТ.       Золотые заколки на груди братьев вдруг вспыхнули светом. От них по воздуху прокатилась едва слышная дрожь, будто само пространство отозвалось на сигнал. Санс вздрогнул и машинально схватился за грудь, чувствуя лёгкий жар, пробегающий сквозь кость и ткань.       По стенам прокатился тревожный крик. Солдаты и рыцари Кюжона заняли позиции: кто-то подтягивал щиты, кто-то вставал к арбалетам. Над воротами зазвенели цепи — баллисты готовили к стрельбе. Целители с изящными мечами заняли место позади, от них пахло лекарствами и травами, их магические кристаллы на рукоятках тускло мерцали, будто предчувствуя боль.       Санс и Папирус переглянулись. По лестнице поднялся Аллесандр — волосы развевались, на плечах блестели латные пластины, меч сверкал, отражая свет дневного солнца. За ним — двое оруженосцев и несколько стражей. Всё происходило быстро, но упорядоченно, словно каждый уже знал свою роль.       — Чувствуешь это, бро? — пробормотал Санс, глядя вдаль. — Это не монстры, как в нашем мире. Не те, что жалуются, готовят еду или спорят с детьми.       Холодный северный день словно застывает во времени. Воздух чист и хрупок, как стекло, а солнце низко висит над горизонтом, отражаясь в подтаявшем снегу, превращая его в мерцающее море льда и золота. И всё же в этом ясном свете что-то не так. Звон колоколов режет тишину, слишком громкий, слишком настойчивый. Люди на стенах чувствуют, как звук колеблет воздух, пробирая до костей — это тревога, впервые прозвучавшая среди бела дня.       Взгляд всех обращён к северному лесу. Там, где тени между стволами обычно мягко колышутся, теперь царит беспорядок. Раздаётся гулкий треск, будто ломаются сразу десятки деревьев. Земля начинает вибрировать, птицы срываются с ветвей, крича. И вот из чащи вырывается оно.       Колесо. Огромное, неестественное, катящееся по земле, словно издеваясь над самой идеей формы. Его поверхность пульсирует, будто живая, переливается грязно-серым, то вздуваясь, то сжимаясь. На первый взгляд оно металлическое, но приглядевшись, можно заметить, что оно скорее плотское — будто из сплетённых жил, хрящей и тусклых костей. Из его колеи тянется след — густая, липкая слизь, оставляющая дымящиеся пятна на снегу и траве.       Когда слизь застывает, из неё начинают подниматься новые создания — уродливые, не до конца оформившиеся. Их тела словно не знают, где вверх и низ: глаза вырастают на спинах, рты раскрываются в местах суставов, а пальцы тянутся, ищут опору, скребут по земле. Они сплетаются между собой, образуя новые формы, всё более чудовищные.       Колесо не останавливается. Оно движется прямо на замок, и каждый его оборот звучит, как удар молота о сердце. Камни под стенами дрожат.       Целители поднимают мечи. Их руки поднимаются к небу, пальцы переплетаются в древних жестах, и над замком загорается сеть света — золотые нити, словно солнечные струи, тянутся к куполу барьера. Воздух наполняется тихим гулом, как если бы сам солнечный свет напевал молитву. Свет течёт между их ладонями, сливаясь в пульсирующий поток, подпитывая защиту.       Удар оказался чудовищным, мир будто дрогнул в самом своём основании. Световой купол на мгновение ослепительно вспыхнул, треснул от натиска, и в воздухе разнёсся оглушительный гул, как будто небеса разорвали пополам. Энергия барьера прокатилась по замку волной, сдувая снег и шевеля ткани на флагах.       Целители, стоящие у стен, пошатнулись, но не опустили рук. Их глаза горели светом, а по каменным плитам под их ногами пробегали линии сияния, вплетаясь в общую сеть защиты. Барьер отозвался, стиснувшись и переливаясь, словно сам хотел удержать равновесие против чудовищного напора.       Сверху раздались глухие щелчки, арбалетчики и баллисты открыли огонь. Болты и копья, пересекавшие границу барьера, загорались, проходя через свет. Из обычных снарядов они превращались в сгустки яркого, горящего света, и, вонзаясь в слизистые массы, вспыхивали пламенем. Воздух наполнился свистом, хлопками, дымом, и запахом жжёного гнилого мяса. Но колесо не замедляло хода.       Санс, стоящий рядом с Папирусом, всё это время не сводил глаз с чудовища. И, конечно, не удержался:       — Эй, бро… кто-то, кажется, потерял колесо от твоего велика. Надо будет потом вернуть — ну, если оно нас всех не раздавит.       Папирус машинально взглянул на него, не зная — смеяться или кричать, — но Санс продолжал наблюдать, с тем же усталым, почти мрачным юмором, каким спасался всю жизнь.       Колесо, будто услышав насмешку, издало низкий, дрожащий рев. И тогда оно начало подниматься. Против всех законов физики, гравитации, смысла. Оно катилось вверх по барьеру, как насекомое по стене, оставляя за собой вязкий, дымящийся след, от которого воздух мутнел. С каждой каплей, упавшей вниз, рождалось новое существо.       Сначала просто комок слизи, потом форма. Плечо, рука, рот, глаза, сшитые неведомыми силами. Из этих обломков, что падали с колеса, рождались твари: длинные, с извивающимися конечностями, без лица, но с пустыми глазницами, в которых отражался свет барьера. Они шипели, выли, ломались пополам, вставая на кривые ноги, и бежали к стенам.       Барьер дрожал. Свет внутри него пульсировал с каждой секундой сильнее, отражаясь в глазах целителей и в блеске брони. Санс, щурясь, сказал тише, почти серьёзно:       — Если это и есть новое колесо сансары… то я официально против такого дизайна.       Колесо застыло над замком, словно решало, куда катиться дальше. Его тень легла на двор и башни, словно чёрное солнце, а из-под него осыпались потоки слизи, дымящиеся на снегу.       Аллесандр поднял взгляд — глаза его отразили отблеск солнца, сливаясь с огненным сиянием барьера.       — Нужно уничтожить его, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие, но в голосе слышалось напряжение. — Пока оно не прорвало защиту и не покатилось через замок.       Он хотел поднять руку, уже собираясь направить поток света, но Санс, стоявший рядом, шагнул вперёд.       — Эй, Звёздочка, — его голос прозвучал с привычной ленцой, но за ней слышалась решимость, — дай-ка я попробую. Вы с Папирусом прикройте целителей, они тут нужнее, чем я. Если эта штука решит упасть, хоть кто-то должен ответить перед его хозяином.       — КУДА КАТИТСЯ ЭТОТ МИР?!       Аллесандр хотел возразить, но Санс лишь покосился на него — взгляд короткий, но упрямый, из тех, что не требуют слов. И прежде чем лорд успел что-то сказать, пространство вокруг скелета дрогнуло. Синий свет вспыхнул ослепительно, и воздух словно вздохнул, Санс исчез, оставив за собой мерцающий шлейф, похожий на след кометы.       На миг всё стихло. Даже колесо будто прислушалось. И потом удар.       Синий взрыв сорвал с воздуха тишину. Санс появился прямо у основания колеса, на фоне кипящей массы и грохота рвущегося барьера. Он вытянул руку, сжал кулак, и вокруг него закружились кости, острые, светящиеся, как осколки очень крепкого и прочного льда. Воздух завибрировал. Магия гравитации, его собственная сила, прорезала пространство, сталкиваясь с массой колеса.       — Ну давай, — процедил он, — покрутимся немного.       Удар пришёлся точно. Волна синей энергии толкнула колесо, и то качнулось, издав глухой, рвущий душу стон. Из слизи вырвались острые, режущие отростки, как лезвия стекла. Они метнулись к нему, полоснули по воздуху, но Санс не успел увернуться. Одно из них ударило прямо в грудь, и магия дрогнула.       В этот миг золотая заколка на его груди вспыхнула. Сияние пробежало по его телу, как пульс света, и лезвия рассыпались, тая в воздухе. Он ударил снова. На этот раз сине-золотой свет пронзил тварь насквозь, и чудовищное колесо содрогнулось, впервые потеряв равновесие.       Колесо рухнуло вниз, увлекая за собой Санса. Сначала всё казалось стремительным и хаотичным — рев, обломки льда и земли, осколки света, искрящиеся от столкновения с барьером. Но среди этого хаоса Санс двигался точно и яростно. Его кости сияли, а магия рваным светом обвивала его руки и плечи. Он ломал, рвал, крушил тёмные отростки, как будто сдирал с чудовища саму плоть.       Каждый раз, когда он ударял кулаком, магия вспыхивала и пронзала слои мерзкой слизи, открывая внутренние структуры колеса — они шевелились, как живые мышцы, а в глубине поблёскивал некий механизм: огромное сердце из камня и чёрного железа, покрытое трещинами. Именно оно заставляло монстра вращаться.       — Ага, попался, — прорычал Санс, отбивая очередной удар. — Двигатель зла, мать твою… посмотрим, как ты поработаешь без смазки.       Но в то же время на стены замка ринулись первые твари. Они шли волной       извивающихся тел, перемешанные из слизи, костей и тьмы. Липкие лапы вонзались в камень, когти с визгом скребли по стенам, а крики сливались в один неразборчивый гул.       — Нельзя дать им прорваться до защитников! — крикнул Аллесандр, свет вспыхнул в его руке, и меч выхватил из воздуха солнечный отблеск. — Папирус! Нам нужно быть внизу, за стенами!       Папирус стоял прямо на стене, высокий, сверкающий бронёй, словно статуя. Услышав приказ, он гордо ударил себя кулаком в грудь. С хрустом и всполохом оранжевого света из его спины вырвалась гигантская костяная коса, покрытая тонкими магическими трещинами. Зубцы на её лезвии блеснули, отражая солнце, и он поднял оружие с театральным размахом.       — ВОТ СЕЙЧАС, — затрещал он, — Я ПОКАЖУ, ЧТО ТАКОЕ ИСТИННЫЙ ГВАРДЕЕЦ ПАПИРУС!       И, не дожидаясь реакции, спрыгнул со стены под свист болтов и копий.       Он приземлился с грохотом, ударив землю, от чего вокруг поднялся вихрь из снега, камней и травы. Твари бросились на него, но коса в его руках описала широкий полукруг — с шипением и треском она рассекла сразу десяток уродливых существ. Их тела разлетелись, растворяясь в пепле и слизистой дымке.       Следом за ним спрыгнул Аллесандр — но не в одиночку. Аркес, сияющий золотой гривой, встал на дыбы, лорд загорелся ярким солнечным светом, обнажив меч. Солнечные руны вспыхнули вдоль клинка, и первый удар Аллесандра превратил ближайшую тварь в облако света и пепла.       — ВПЕРЁД, МИЛОРД! — закричал Папирус, размахивая косой, — ПОКА ОНИ НЕ ПОДНЯЛИСЬ СНОВА!       Вместе они врезались в толпу. Аркес нёсся, разбрасывая врагов копытами, а клинок Аллесандра оставлял за собой огненные следы. Папирус двигался рядом, как живая буря костей, каждая дуга его косы отсекала целые ряды чудовищ.       Колесо, утратив всякое подобие равновесия, грохнулось на землю и покатилось дальше, сметая снег, траву и камни, оставляя после себя широкую борозду и шлейф густой серой слизи. Санс был внутри этой клокочущей массы, словно в бешено вращающемся смерче. Каждый оборот вгрызался в землю, воздух вибрировал, а от ударов вырывались вспышки синего света — результат того, как он, сцепив зубы, разрывал очередной слой из отвратительных переплетений и острых отростков, пытаясь добраться до ядра чудовища.       И именно тогда, когда Аллесандр, сидя в седле, поднял меч, чтобы отдать приказ, лес на горизонте застонал. Сначала едва слышно, низко, как гул далёкого грома. Потом звук начал подниматься, нарастать, превращаясь в густой гул, от которого звенело в ушах и дрожал воздух. Ветви деревьев ломались одна за другой, земля разрывалась, будто что-то пробивалось из-под неё. И вскоре над верхушками поднялось то, что Аллесандр надеялся больше никогда не видеть.       Летающий обелиск.       Тот самый куб, что приходил в ночь позапрошлого штурма — гладкий, как стекло, чёрный, как вакуум, он не отражал свет вовсе. Солнце будто ускользало от его поверхности, а тени внутри двигались сами собой.       Он резко обернулся к Папирусу, что стоял, задыхаясь, среди десятков уже поверженных тварей.       — Держи их, до победного конца, Папирус! — крикнул он. — Не пускай их на стены!       — ЭТО СДЕЛАЕТ ТОЛЬКО ПАПИРУС! — прогремел в ответ тот, вытирая слизь с лица.       Твари действительно сосредоточились на нём, гигантском, сверкающем, излучающем уверенность. Он притягивал их, как маяк или лампа для мотыльков. Папирус сражался так, будто вокруг него шёл танец — коса описывала широкие дуги, отсекая конечности, разрубая тела, и каждый удар сопровождался вспышкой белого света. Кости, что он создавал магией, поднимались из земли, образуя вокруг него баррикады и щиты. Он был одним против сотен, и всё же не отступал.       А Аллесандр тем временем пустил Аркеса вперёд. Конь рванулся через поле, издавая звон копыт, будто удар колоколов. С каждым шагом вокруг него вспыхивали золотые искры — эхо солнечной магии, оставленное на земле.       Он направил Аркеса прямо к обелиску. Он уже знал, как его победить. Но страх он испытывал огромный, ведь для этого ему придётся провести в карманном пространстве много часов, дней, месяцев, пусть и иллюзорных. Но на этот раз времени было меньше. И если обелиск доберётся до замка — барьер рухнет, и тогда твари сметут всё.       — Свет солнца и свет жизни, — прошептал он, глядя прямо на приближающийся кошмар. — Брат мой! Я иду в темноту, потому что это мой путь, который я выбрал! Аркес, веди меня!       Аллесандр и Аркес исчезли в тенях куба, словно их затянуло в безумный водоворот — от них не осталось никакого следа, кроме короткой вспышки солнечного света.       Санс почувствовал, как амулет на груди задрожал — лёгкая, но резкая вибрация, словно предвестник чего-то ужасного. Он стиснул зубы, а сердце сжалось в груди от смеси тревоги и беспомощности. Он прорывался через слизь и щупальца, пытаясь не только победить механизм, но и удерживать себя от паники — каждый всплеск магии напоминал ему о лорде, которого он не мог видеть, но чувствовал.       Вдруг доносится металлический рокот, что-то совершенно знакомое и в то же время угрожающее. Сначала Санс не верил своим несуществующим ушам, но через мгновение звук усилился — это был мотор, ревущий на полную мощность. Вернувшийся Майк влетел на поле на мотоцикле, огибая лес и стены замка с невероятной точностью, словно само время и скорость подчинялись ему.       Колёса мотоцикла рвали землю, оставляя за собой борозды, которые моментально покрывались слизью, но она тут же рассыпалась и испарилась от тепла, исходящего от двигателя и магических заклинаний, встроенных в машину. Он влетал в ряды монстров с таким напором, что они взлетали в стороны, как кегли, разлетаясь в хаотичной, смертоносной пляске. Их визг, треск кости и шипение слились в единый хор ужаса и разрушения.       Майк резко остановился, когда заметил Папируса, пушистый хвост мотался в разные стороны. Взглядом он оценил скелета, который казался почти героическим на фоне хаоса: огромная костяная коса сверкала, отбивая свет, глаза горели решимостью, а каждый его удар разрубал монстров на куски. Папирус тоже обратил внимание на рыцаря, но был смущён — ведь они никогда не встречались. Майк, приподняв бровь, крикнул через рев мотора ещё громче:       — Эй! Так это же новая костяшка, а? Аллесандр снова спас кого-то кроме Санса? Я Майк, рыцарь Аллесандра!       Папирус, слегка покраснев, но гордо расправив плечи, ответил:       — Я ГВАРДЕЕЦ ПАПИРУС… Э-Э-Э… ЧТО ДО САНСА, ТО НАШИ МЫСЛИ НЕ ОТЛИЧАЮТСЯ.       — Тогда разнеси всё это говно, пока я не обогнал тебя! — Майк рассмеялся, глубокий и громкий, звучавший как звон стали, и ринулся снова в толпу чудовищ.       Папирус стоял на передовой, не отступая ни на шаг, а Майк смело направлял свою машину прямо в самые густые толпы. Их совместные действия создавали удивительный ритм: Санс сражался внутри колеса, Папирус сдерживал вторжение на стенах, Майк рушил толпы на земле.       Санс пробивался сквозь вязкую массу, каждое движение давалось с трудом. Шипы впивались в его тело, лезвия царапали и режут кости, оставляя кровавые следы на синей магии, которой он пытался защититься. Он кричал — от боли, от ярости, от непримиримого гнева на чудовищ, на механизм, на всю тьму, что пыталась поглотить его, Аллесандра, их мир. Эти крики рвались наружу, эхом отдаваясь между стенами замка.       Папирус, стоявший перед стеной, обернулся. Обычно он видел брата спокойным, ленивым, с характерной улыбкой или шуткой на устах. Но сейчас, этот вопль говорил о другом. В нём была сила, которой нельзя было не заметить, напряжение, сжимающее кости и магию в единый, сверкающий ком. Папирус почувствовал дрожь воздуха вокруг, как будто сама реальность отзывается на этот крик, и его сердце екнуло.       Санс дошёл до сердца колеса. Оно пульсировало, излучая темную силу, которая пыталась поглотить его магию. Он поднял кулак, сжимающий весь заряд синей энергии, и ударил. В тот же момент, словно выстрел из самой вселенной, яркий синий луч прорезал темноту. Энергия рванула наружу, разрывая слои колеса, и звук удара разнесся по полю как взрыв. Земля содрогнулась, воздух сжался, слизь разлетелась во все стороны, растворяясь в паре и свете.       Колесо разорвалось на части, распадаясь на фрагменты, которые падали и таяли на снегу. Множество уродливых конечностей и отростков, ещё недавно создававших тьму и хаос, исчезли вместе с куском самой злобы, что питала этот механизм.       Санс рухнул на землю, дыша с трудом. Кости в теле скрипели и ломались, а магия колебалась внутри него. Папирус ринулся к нему, рассекая чудовищ, что уже набросились на брата, и рассёк их костяным лезвием, оставив на холодной земле лишь искажённые обрубки.       Обелиск тем временем с глухим треском начал раскалываться, трещины расползались по его матовой поверхности, изнутри выплёскивалась чёрная вязкая жидкость, словно сама тьма вытекала наружу. Она брызгала на землю, на снег и траву, остатки тварей, образуя липкие лужи, в которых медленно растворялись остатки механизма и слизистых существ.       Изнутри обелиска с ревом вырвались Аллесандр и Аркес. Конь взмыл в воздух, покрытый кровью — то собственной, то оставшейся от чудовища, — золотой доспех лорда ослеплял сиянием, которое контрастировало с чёрной вязкой тьмой. Они приземлились на поле, неся на себе следы битвы, но живые, и сразу же к ним потянулись глаза всех защитников замка.       На стенах солдаты, стража и целители радостно подняли руки, обстреливая остатки монстров из арбалетов и баллист. Каждый выстрел пробуждал свет и тепло, расплескивая его по снегу, по камням стен и по падающим тварям, что остались после колеса. Воздух наполнился криками ликования, смехом и звоном оружия.       Санс, скользнув по оставшейся слизи и обломкам колеса, тяжело поднялся на ноги, опираясь на Папируса. Брат с ревом махнул руками, громко и отчаянно:       — САНС! ТЫ ЧУТЬ НЕ УМЕР!       Санс, едва сдерживая дыхание, посмотрел на него, и сквозь боль и усталость пробился мягкий, но уверенный взгляд. Он почувствовал, как магия амулета вновь активируется, мягко охватывая тело, снимая боль, разгоняя остатки усталости и отчаяния. Энергия Аллесандра, струящаяся через грудь, добавляла силы, помогая ему собраться, встав на ноги и глядя на поле битвы с решимостью.       Папирус резко схватил Санса за плечи и, размахивая руками, закричал так, что эхо пробежало по полю:       — САНС, ТЫ БЫЛ ПРАВ! ЭТИ НОВЫЕ ДЖИНСЫ — ДЕЙСТВИТЕЛЬНО КРУТЫЕ!       Санс лениво, но с хитрой улыбкой оглянулся через плечо:       — Ну что я могу сказать, бро… Я всегда прав насчёт всякой крутой фигни.       В этот момент вдоль поля битвы подъехал Аллесандр. Он весь был в крови и слизи, дыхание тяжёлое, но глаза светились знаком победы. Он остановил Аркеса, едва касаясь копыт коня, и, подняв меч, показал всем символ триумфа.       — Вы отлично справились, — сказал он, голос ровный, но проникнутый теплом. — Санс, Папирус… ваша смелость и упорство спасли не только замок, но и меня.       Он медленно опустил взгляд на Майка, который всё ещё стоял рядом с мотоциклом, пыль и грязь покрывали его броню, а рёв двигателя стих.       — Майк… спасибо, что вернулся, как только смог. Ты вовремя вмешался, и это очень помогло.       Санс лениво скрестил руки и ухмыльнулся:       — Ну, я же говорил, что всё под контролем, да?       Папирус, сияя гордостью и до сих пор размахивая руками, едва сдерживал смех и радость, наблюдая, как Аллесандр хвалит их всех. Атмосфера на поле сменилась с напряжения и ужаса на облегчение и триумф.       — Всё ещё светит Солнце, — прошептал Аллесандр, поднимая голову вверх вместе с остальными, чтобы взглянуть на чистое и прекрасное небо. — Пора возвращаться в замок… Сегодня мы победили.