Меняя приоритеты.

      Это был ещё один день, когда молодая ведьма пришла к другу, перенесшему ранение, прикрывая её собой. Ренато был спокоен в тот вечер, находился в полусонном состоянии, но, будто почувствовав её присутствие, в один миг оживился. — Нова, ты… здравствуй, — с улыбкой поприветствовал её юноша.       Почему-то от этого укололо где-то в области сердца. Ощутимо, так, что глаза наполнились ручейками слёз, сдержать которые ведьме стоило немалых усилий. — Здравствуй, — ответила девушка, слабо улыбнувшись в ответ. — Как ты себя чувствуешь? — Неплохо. Надеюсь, скоро смогу понемногу становиться на ноги. Во всяком случае, Вернер обещал… — Это замечательно. Да будет Господь так открыт тебе, как ты к нему.       Она произнесла эти слова с закрытыми глазами, поглаживая волосы юного священника. — Нова, всё в порядке? Ты напряжена… — вглядевшись в унылые черты лица девушки, спросил юноша. — Прошу, не пытайся меня жалеть и уберегать от того, что у тебя на душе. Поговори со мной.        Нова лишь пожала плечами, отворачивая взгляд. Слова так и просились сорваться с языка, но что-то останавливало её, не позволяя перейти черту. — Есть кое-что, но… поймёшь ли ты? — Я… я постараюсь, обещаю.       Снова вдох, прикрытые веки, сжатый в кулаке подол платья, и… заветное признание: — Приоритеты поменялись, — сглотнув, ловчая продолжила, но взглянуть в глаза священнику всё ещё не решилась. — Понимаешь, нахождение в Гнезде рядом со всеми этими людьми многое для меня изменило. Они помогли мне открыть глаза на многое, и это не просто дежурные слова, которые велел мне изучить отец… Это те чувства, которые я ношу в сердце с самого дня инициации. Я… отказываюсь от миссии и намерена впредь отстаивать права Других вместе с Союзом Сожжения. Конечно, если они снова дадут мне шанс доказать свою преданность им. Я… не могу так поступить. Не могу ранить людей, занявших столь важное место в моей жизни. Своих друзей, любимого…       Не сдержавшись, девушка зажала рот рукой, едва удерживая невыплаканные слёзы. Почти… — Я не могу. Даже ради принятия от отца… это того не стоит.       Что делать со всем этим, молодой священник явно не знал. Впервые эта девушка предстал перед ним в таком состоянии: сильная, волевая и целеустремлённая, но в то же время такая… уязвимая.       Но он нашёл в себе силы. Накрыв её ладонь своей, он произнёс: — Прекрасно. — Что? – Нова подняла на него заплаканные глаза, не веря тому, что услышала. — Ты… нашла в себе силы сделать свой собственный выбор. Это прекрасно! Не вини себя за это. Просто прими, и… я рад знать, что мы снова на одной стороне, только на этот раз не зависим ни от слов твоего отца, ни от идеалов Ватикана.       Ренато позволил себе взять её руку, переплетая пальцы с её. В этот жест он хотел вложить всю веру в свои слова, в благополучное завершение их новой миссии и в светлое будущее обеих ячеек общества. — Я благодарен людям Союза Сожжения за то, какое влияние они оказывают на тебя. Каждому из них.       Сомнений не было: к Другим Ренато относился как к равным себе, считал их Людьми, ничем не отличающимися от него самого. — Я могу в какой-то степени понять, почему ты боялась завести этот разговор, но хочу, чтобы ты знала: я поддерживаю твоё стремление отказаться от миссии, возложенной Кардиналом Бароне.       Нова почувствовала, как раны на её сердце затягиваются, как утихает боль, которую она несла столько времени. В порыве эмоций она бросилась к Ренато с объятиями. — Спасибо, Ренато. Спасибо… Я… я знала, что ты поймёшь и не осудишь меня, но отчего-то страх всё равно присутствовал. Вот так, в открытую говорить кому-то об отказе от миссии… ещё недавно это казалось чем-то уму непостижимым… — Эй, я ведь не…       Юноша хотел было сказать, что он не Кардинал Бароне, чтобы она не боялась его реакции, но… было ли это уместно? И где гарантия, что подобные слова не ранили бы девушку, которая всё ещё относилась к их общему наставнику как к отцу? — Бояться нечего, Нова.       Она снова обняла его, на этот раз мягче, а затем опустилась рядом на кровать, когда Ренато, похлопав ладонью по свободному месту, будто пригласил её. — Можно спросить кое-что? — Давай. — Тот любимый человек, о котором ты говорила чуть ранее, — это ведь Шен, да? Вы… вместе?       Девушка вновь пожала плечами. Её взгляд поник, а глаза вновь наполнились ручейками слёз. — Хотелось бы мне, чтобы это было так. Очень бы хотелось, но… он тоже всё знает. Хватит ли ему сил на то, чтобы простить меня? — Он чувствует к тебе то же, что и ты. Это видно. Было видно в Магистериуме. Я много успел заметить: то, как вы сидели в той комнатке, держась за руки, и его взгляд, когда Григоров направил в твою сторону дуло пистолета. Ему было страшно потерять тебя. — Ты прав. Я тоже это видела… чувствовала. — Он простит тебя, потому что сам этого хочет. Просто дай ему время.        Ренато был прав в каждом слове, и ловчая это понимала. Кивнув, она смахнула слезы с щёк, а затем протянула юноше настойку.       Когда она приходила к Ренато, Вернер, как правило, давал ей возможность самой ухаживать за другом. Все в убежище знали, как дорог этой девушке молодой священник.

***

      Вскоре ночь опустилась на Рим, забирая и поглощая город в свои крепкие объятия. Пришло время возвращаться.       Дом. Как же непривычно было Нове называть так Гнездо, но в то же время она была готова на многое, чтобы вернуть это ощущение — быть здесь, как дома, на своём месте.       К несчастью, путь к её комнате пролегал через дверь в комнату Шена, и каждый раз её манило задержаться у неё.       Как правило, эти моменты возвращали её в ту злополучную ночь, когда она пришла к чернокнижнику с признанием. — Я работаю на церковь. Шпионка. Предательница своего народа. Моей миссией было не допустить, чтобы Другие завладели источником.       После — несмелая попытка коснуться, получить хоть какой-то ответ, какую-то реакцию. Сильный, обжигающий разряд тока и одно слово, полоснувшее по сердцу, глубже острейшего лезвия. — Уходи.       Она выполнила приказ. Вышла из комнаты с полным осознанием своей вины и того, что потеряла любовь всей своей жизни, едва успев её обрести. Она разрушила всё, что они оба столько времени строили, одним махом, и, скорее всего, потеряла Шена навсегда.       Ту рану, которую она нанесла ему, вряд ли было возможно залечить даже самыми мощными и эффективными настойками. С этим осознанием ловчая рухнула на кровать, зажав рот ладонью и сотрясаясь от рыданий. Так она провела всю оставшуюся ночь, мысленно вымаливая прощение у любимого человеком, которому она отдала всё своё сердце.       Сейчас той ночи было суждено повториться. Раны на девичьем сердце снова оголились и, словно продолжая кровоточить, болели ещё сильнее, как будто их посыпали щёлочью. Всхлипы душили, готовые изорвать на куски лёгкие и сломать рёбра, лишь бы только найти выход.       Хотелось просто сползти по стене, задержаться у двери в комнату Шена и продолжать плакать, пока силы не покинут тело. Но девушка словно чувствовала себя не в праве на такую слабость. Вскочив, она бросилась бежать, скрыться за дверью своей комнаты, чтобы никто не видел её слёз и не слышал всхлипов. Лишь бы её боль не услышал Шен. Ему наверняка достаточно своей собственной.       В том, что больно было и чернокнижнику, сомнений не оставалось ни грамма. Желая открыться кому-то, довериться после стольких лет одиночества, к которому сам себя приговорил, он потерял этот шанс, едва успев обрести.       Именно ей, этой солнечной девушке, он так хотел довериться; в её ласке и открытости отыскать пристанище для одинокого, израненного сердца. Но даже она оказалась в его жизни совсем не для этого.       Сил, чтобы переодеться и смыть макияж, у неё не было, поэтому Нова просто плюхнулась на кровать в том, в чём пришла от Ренато. Но и заснуть ей было не суждено, ведь вместе с ней порог комнаты переступила её постоянная спутница — безграничная тоска, больно бьющая повсюду, куда только можно дотянуться.