О красоте человеческого тела

Общеизвестно, что все великие учёные, не исключая Соколова, веками находили вдохновение в красоте человеческого тела. Человек эффективен настолько же, насколько хрупок. Человек умирает от падения с высоты в три своих роста, отравляется простейшими веществами, которые есть в почве, воде и воздухе, несёт болезни в своих костях, органах и крови, задыхается за три минуты без воздуха… Искра разума в стеклянном сосуде, молния в бутылке. Кирин Джиндош впервые видит — точнее, помнит о том, что видел, — мёртвое тело в пять, впервые может рассмотреть его так внимательно, как ему хочется, в шестнадцать — в холодном, облицованном голубой и белой плиткой подвале Академии, куда привозят тела бродяг и преступников, чтобы светлейшие умы Империи могли утолить свою жажду познания. Здесь интерес Кирина впервые не называют больным и извращённым, здесь никто не смотрит слишком внимательно, если он заполняет листы бумаги — желтоватые, грубые, мелким почерком и с двух сторон — схемами сердца в разрезе, названиями мелких косточек уха, рисунками лёгких бывшего шахтёра (серебряные от рудничной пыли) и рыбака (утопленные в чёрной от табака мокроте). Его записи заляпаны чернилами, графитом, кровью, формалином, солёной водой и маслом от рыбных консервов. Человеческое тело — неисчерпаемый источник вдохновения. После первых лекций по анатомии, Кирин заворожённо смотрит на свои руки, держащие ручку, пинцет, скальпель. Когда он сжимает пальцы, под кожей двигаются пучки мышц и поднимаются выступы костей, кожа белеет от нажатия и краснеет от щипка, тончайшая сеть кровеносных сосудов питает плоть воздухом, пульс эхом отдаётся в венах, а чувствительность в кончиках пальцев дают ему почувствовать разницу в толщине проволоки, которую он даже не способен увидеть. Он очарован этой совершенной красотой. Тогда впервые Кирин задумывается о том, как воссоздать это плавное движение в механизме — шестерни, маятники, противовесы, поршни. Понятию красоты общей, а не только анатомической, уделяется много внимания — у них есть долгие лекции философии и истории искусств, целый зал с превосходным освещением отдан под мраморные скульптуры. Учёные-натурфилософы должны быть бриллиантами в короне Империи — природный блеск ума огранён превосходным образованием и культурой. Профессор воспевает то, как в мраморе запечатлены сухожилия, выступающие на напряжённой руке древнего героя, то, как пальцы любовника впиваются в мягкую плоть бедра любовницы — и пальцы, и бедро сделаны из камня, без права на ошибку. Кирин держится позади всех, не желая ни привлекать внимания, ни толкаться с другими студентами. Ему едва шестнадцать, он младше всех своих сокурсников, его рукава и штанины слишком коротки ему после последнего скачка роста, на подбородке пробиваются первые волоски вперемешку с красными пятнами прыщей, уши кажутся огромным и нелепыми, и короткая стрижка только подчёркивает это. Он некрасив — и это волнует его только потому, что его внешность является предметом насмешек. После лекции он приближается с той скульптуре, которую профессор назвал гимном чувственности. Что-то в этих пальцах, впивающихся в плоть, заставляет его чувствовать себя неуютно и странно, как будто по позвоночнику ползёт дрожь, рот высыхает от жажды или он снова слышит звуки из комнаты матери, когда она приводит очередного мужчину, но это всё без горчащей нотки страха. Собственные ощущения — тоже предмет исследования для учёного. Кирин умён и внимателен. И тих — он остаётся на краю зрения профессоров, так, что никто не может обвинить его в отсутствии, но и не обращает на него внимания. Те из преподавателей, кто ещё способен его чему-то научить, слишком горды, чтобы терпеливо относиться к безродному и нищему выскочке, и Кирин одинаково не терпит ни пренебрежения, ни жалости. Он привык учиться сам — в основном через наблюдения. И он видит, как те из его коллег по Академии, кто знает, как улыбнуться профессору, как потупить глаза перед главой лаборатории, как высоко и льстиво рассмеяться над вульгарной шуткой спонсора, добиваются успехов, даже если их собственный разум скуден, а идеи в высшей степени вторичны. Всё то, что они получают лестью и улыбкой, Кирин заслуживает бессонными ночами, ожогами и рысканьем по трущобам и магазинам старьёвщиков в поисках железа, меди и латуни, которые можно переработать и использовать. Он просит о возможности убирать лаборатории только затем, чтобы получить небольшую плату и — ещё ценнее — дополнительные часы. Весь его блестящий разум бесполезен, если у него не будет денег на материалы — то есть, покровителя. Спонсоры посещают их каждый несколько месяцев — череда лордов и леди, которые желают вписать своё имя в историю чужими руками. Их не волнует то, насколько изобретение искусно и инновационно, большинство из них смотрит только на выгоду, которую можно извлечь — этот мотив Кирин может понять, и он довольно быстро научился находить подходящие для таких покровителей слова и причины, но тех, кому нужны деньги, всегда больше, чем тех, кто желает деньги дать. Есть и другой вид спонсоров. Они тоже не ищут тонкого блеска гениальности, им любопытнее смотреть не на творения, а на творцов — они любят, когда их уговаривают, унижаются, льстят, привлекают внимание и предлагают… Некоторые вещи, которых Кирин не понимает до конца. Он смотрит на то, как Филипп — единственный терпимый человек из всех, с кем Кирин делит мастерскую — носит рубашку полурасстёгнутой и почти сползающей с плеча, подводит глаза сурьмой, смеётся — хихикает — высоко и тонко, постоянно скользит ладонью возле локтя спонсора — грузного мужчины за пятьдесят. Кирин хотел бы вскрыть того и посмотреть, насколько заплыли жиром органы. Филипп получает щедрый грант на своё исследование. Кирин остаётся таким же нищим и нуждающимся, как и был. После того, как ярость отступает, оставляя его измождённым и пустым, он начинает думать. С сухим, аналитическим наблюдением Кирин может признать, что правильно нанесённые на лицо краски выделяют лучшие черты и скрывают худшие. Что есть определённый перечень черт, которые большинство людей сочтут красивыми — у его матери были многие из них, и какие-то из них должны были передаться ему. Что есть определённое очарование в том, как правильно подобранная одежда изменяет силуэт и создаёт дополнительный уровень образов и смыслов. Мужчины утяжеляют верхнюю часть тела, женщины — нижнюю. Выделка ткани и украшения расскажут о положении больше, чем любые слова — в конце концов, рубахи шахтёров и тонкие рубашки профессоров сделаны из одного волокна. Есть много способов сделать себя привлекательным: подведённые глаза, раскрытые или стоячие вороты, шейные платки, подколотые подолы юбок, тонкие до полупрозрачности блузы, длинные серьги вдоль длинной шеи, блестящие кольца для акцента на руки, брюки с высокой посадкой и широкий пояс, чтобы подчеркнуть талию, масла, втираемые в волосы и кожу, пудры, воск для локонов. Всё это — отдельный язык, и Кирин однажды научится этому. Он хорош во всём, и, когда он будет признан величайшим изобретателем эпохи, ему понадобится надлежащий образ. Один из своих случайных заработков он полностью тратит на то, чтобы купить пару рубашек тонкого полотна, куртку, которая делает плечи острее и шире, но также и ощущается успокаивающей тяжестью, и пару хороших ботинок. Это не слишком броско и совсем не роскошно, но заставляет его выглядеть не нелепым, а даже почти изящным, в том смысле, как изящен заточенный скальпель. После этого его начинают замечать — и в этом гораздо меньше насмешки. К следующему визиту спонсоров, Кирин Джиндош проводит эксперимент. Он приходит на спонсорский вечер Академии в своей лучшей рубашке, с уложенными волосами, двумя каплями розового масла под челюстью и подавляющей уверенностью в себе — той же, что когда-то помогла ему произвести впечатление на экзаменаторов, не имея за собой ни знатного рода, ни классического образования, ничего, кроме чистого гения и таланта создавать что-то из ничего. Госпожа Кортес, известная меценатка и владелица крупных текстильных фабрик за Карнакой, благосклонно улыбается ему. Кирин улыбается в ответ — подражает улыбкам и жестам Филиппа. Госпожа Кортес носит три нити жемчуга на груди, высокий ворот по моде недавно умершей императрицы и рукава до локтя — Кирин берёт её за руки, когда они танцуют. На спонсорских вечерах вино подают щедро, оно крепкое и сладкое, Кирин пьёт первый бокал и едва подносит к губам все остальные, что ему предлагаются. Они танцуют. Внимание госпожи Кортес сегодня приковано только к нему. Её глаза становятся мутными, улыбки — широкими, а руки ползут со спины Кирина ниже. Они уходят в один из тех небольших альковов, прикрытых полупрозрачными занавесками, где гости могут отдохнуть, поскольку госпожа Кортес желает сделать перерыв в танцах и насладиться его компанией. Соприкосновения кожи с кожей заставляет его чувствовать себя неуютно и грязно. Чужая кожа липкая, немного дряблая, и то крошечное склеивание, которое происходит при разрыве соприкосновения, оставляет ему волну желчи под горлом и желание немедленно помыться с щёлочью. Скрежет чужих ногтей, когда госпожа Кортес проводит ими по его пояснице, где рубашка уже липнет к телу, пускает дрожь по позвоночнику, а ладонь на колене вызывает коленный рефлекс не хуже удара. Изо рта женщины пахнет чем-то кисловатым и затхлым, и её дыхание слишком горячее. Когда госпожа Кортес предлагает отправиться в её городской дом, чтобы продолжить обсуждение гранта — во имя Чужого, она даже не спросила, что именно намеревается создать Кирин, — он отказывает ей и покидает спонсорский вечер, яростный и разочарованный. Он остаётся таким же нищим и нуждающимся, как и был. И неохотно смиряется с тем, как работает мир, и признаёт, что некоторые способы добиваться цели ему недоступны. Смирение не заставляет его проявить снисхождение к людям, которые хороши только среди простыней. Когда Кирин жил с матерью — а позже занимал угол в крохотной квартирке брата — он никогда не задумывался о том, зачем люди разделяют близость. Он знает это с одной стороны, когда близость обменивают на деньги и иные формы ресурса или выгоды. Он не понимает, что в близости такого, ради чего ресурсы или выгоду стоит отдавать, но некоторые вещи стоит принимать, как аксиому. Кирин не терпит аксиом. После заката немногие остаются в лабораториях. Он продолжает чистить оборудование и мыть колбы, возвращать инструменты по местам — к нынешнему моменту это рутинное дело, и он с точностью до грана знает, сколько расходников может взять, чтобы профессор не заметил. Другие студенты небрежны — Кирина раздражает такое расточительство, но он научился извлекать из него пользу для себя. Его запасы пополняются тем, что другие считают негодным для работы. Высокие окна лаборатории расположены так, чтобы собирать лучший свет в первой половине дня, поэтому сейчас, почти на закате, здесь полумрак — Кирин не хочет возиться с переносной масляной лампой, когда все шкафы для реагентов ему знакомы. Поэтому, когда дверь лаборатории открывается, его не замечают среди теней и полок. Две молодые женщины знакомы Кирину, как очередные лица, которые он регулярно встречает в коридорах. Одна из них пришла забрать какие-то бумаги, вторая сопровождает её — Кирин решает подождать на своём месте за шкафом, прежде, чем они уйдут. Он не настроен на пустые разговоры, он здесь, чтобы закончить свою работу и вернуться к крохотному часовому механизму, который он собирает на подоконнике своей комнаты. Женщины разговаривают — тихий смех, шелест бумаг, та из них, что выше, с тёмными кудрями и резкими чертами лица, перебирает бумаги, а вторая смотрит сбоку и смеётся. Её рука скользит по изгибам лопаток первой женщины, нежно и бессмысленно, с чем-то настолько невыразимо щемящим, что ему становится неуютно. В этом нет жадности, нет никакой видимой выгоды между девушками — они обе студентки, но они обе выглядят так, будто получают от этого удовольствие. И первая женщина не отстраняется, не пытается развернуться и перехватить контроль, просто принимает ласку, и форма её напряжённых плеч смягчается, и она откидывает голову назад с тихим, мягким вздохом. Даже когда они собирают бумаги и уходят, Кирин остаётся на месте, задумавшись. Он хотел бы заставить этот момент застыть, чтобы иметь возможность вернуться к нему позже, рассмотреть во всех деталях, препарировать и понять, как можно воссоздать в контролируемых условиях. Вывод — физическая близость может быть формой утешения, доверия или выражения поддержки. У него нет партнёра по эксперименту, которого он мог бы попросить об объятиях, и его память не обладает достаточной точностью, чтобы в деталях воспроизвести те немногие случаи, когда кто-либо его обнимал. Поэтому Кирин обхватывает себя руками в тишине своей комнаты общежития, в пространстве между узкой кроватью и значительно большим рабочим столом, и сосредотачивается на тяжести ладоней, тепле, разнице в чувствительности между плечом, шеей, ребром — каким-то странным образом, это действительно оказывает успокаивающий эффект. Но это не является для него чем-то значительным или значимым, и он не станет отвлекаться от изобретений ради поиска близости. Это просто ещё один способ, как можно использовать человеческое тело — ещё одна, пусть и не самая значительная, грань красоты. Из проволоки, шарниров и обструганного, покрытого лаком дерева Кирин создаёт первую подвижную модель человека с верно вычисленным центром тяжести. В следующий раз он попробует из металла. И добавит заводной механизм. Его изобретения всегда красивы — он разделяет философию того, что творения истинного гения прекрасны. После лекций про звук, превращённый в колебания и обратно, он создаёт машину, которая превращает электрические токи, проходящие сквозь морскую воду, в музыку. Это что-то тоскливое, чуждое и невероятно прекрасное, заставляющее Кирина со странной дрожью, проходящей по позвоночнику, вспомнить, что океан граничит с Бездной. Он не позволяет этому напугать себя. Он продолжает искать крошечные проблески Бездны, достаточно большие, чтобы не распасться от малейшего внимания, достаточно незаметные, чтобы не быть обнаруженными ищейками Аббатства. Лучше всего энергия Бездны удерживается костями — Кирину удалось найти несколько китовых, но они слишком ценны, чтобы расходовать их бездумно. Человеческие неплохи, но их тяжело добыть, зато костей мелких животных у него в избытке. Ночью он исследует то, что ограниченные разумы называют магией и ересью, днём — создаёт совершенные и тонкие заводные механизмы. Фигура в рост человека, сделанная из латуни, меди и дерева и питаемая маленьким баком ворвани, идёт с ним в ногу по коридорам Академии и несёт его книги и записи. Кирин чувствует себя выше и значимее, чем когда-либо, когда его создание почтительно открывает ему дверь в аудиторию, где сидят экзаменаторы. Профессор Ортис, находящий в Совете Академии скорее за свой финансовый вклад, чем за достижения в науке, заказывает ему подвижную игрушку кошки, подобную настоящему животному. Кирин видит в этом вызов — и возможность добиться протекции. Он тратит долгие часы на подбор материалов, проводит часы в секции морфологии животных, вручную гравирует символы, аккумулирующие энергию Бездны, на кошачьих костях, а после скрывает их под гальваническим покрытием. Тщательно подогнанные деревянные пластины скрывают скелет, воссоздают мышечные пучки и плоскости тела, а медные провода в имитации нервной системы расходятся от крошечного питающего элемента в груди механического животного, позволяя тому двигать не то что конечностями, но даже отдельными фалангами. Кирин гордится своим созданием — в стеклянных глазах есть лишняя тень, придающая плавность и естественность движениям, которую он пока не способен воссоздать с помощью традиционной науки. Совершенный симбиоз механики и энергии Бездны. Он вручает своё творение лорду Ортису. На следующий день он стоит перед комиссией, возглавляемой лордом Ортисом, который яростно требует ответа — как была создана механическая кошка? И как исправить то, что малолетняя дочь лорда Ортиса, по видимому, лишилась рассудка после того, как запустила механизм. Кирин чувствует ярость от того, что его лучшее изобретение было сведено до игрушки богатого ребёнка. Кирин чувствует… страх. Он не признаётся, что под металлическим покрытием есть знаки, скопированные им с костяных амулетов. Он предлагает найти способ исправить рассудок девочки, если ему дадут её осмотреть; в тивийской лечебнице для умалишённых проводили эксперименты с воздействием слабых электрических токов на разум, и… Кирин оказывается выставлен из Академии с позором, лишённый всего и опороченный на всё научное сообщество, просто за то, что посмел заглянуть немного дальше, чем все эти скудоумные, застрявшие в своих устаревших взглядах «учёные». Он продолжает свои исследования. Это сложнее — в отсутствие нормальной лаборатории, без доступа к большинству реагентов, с ещё более ограниченными материалами. Днём он вынужден работать в часовой мастерской, чтобы платить за материалы и тот жалкий угол чердака, который домовладелец чрезвычайно щедро называет «квартирой». Но Кирин нуждается в уединении превыше любого удобства и, к счастью, ему нужно всего четыре часа сна и он с детства сохранил полезный навык спать при любых условиях. Городское дно знакомо ему до определённой степени — пара лет в светлых и возвышенных залах Академии не успели лишить его также и умений находить сокровища среди залежей хлама и чинить хорошие, но сломанные вещи. Но на этот раз, Кирин ищет старых моряков и рыбаков, тех, кто провёл в воде лет больше, чем на суше. Посещает китобойни, перебирает множество гадалок и самоназванных ведьм, яростно разрушая их жалкие, ложные фокусы, когда ему снова пытаются продать ловкость рук или вызванные наркотическим дымом видения под видом дара Чужого. Он вынужден отложить многие свои амбициозные, масштабные, способные изменить мир идеи до тех пор, пока не получит в свои руки больше ресурсов, но магия Бездны никогда не была слишком взыскательна в этом отношении. Те немногие алтари Чужого, что Кирину удалось найти, сделаны из дерева, камня, железа и накрыты любым куском ткани, который хотя бы отдалённо можно назвать чистым и синим или фиолетовым. К его раздражению, Бездна не отвечает ему. Он портит множество костяных заготовок, пытаясь вырезать на них хотя бы те же схемы, что подпитывали механическую кошку, но на этот раз символы глухи и пусты, он не чувствует под пальцами того же неслышимого гула, заставляющего амулеты пульсировать. Домовладелец заходит в его отсутствие — и Кирин оказывается в тюремной камере, с обвинениями в ереси, эксгумации тел, «отвратительных преступлениях против себе подобных». Обвинение столько же глупо, сколь и ложно — ни один из тех, кого называют «великими учёными» и «светочами эпохи» не добился этого, сохраняя руки идеально чистыми, и Кирин не сделал ничего, что не делал тот же Соколов. Разница, как объясняют ему тычками под рёбра, в том, что Соколов — королевский лекарь и почётный член Академии Натурфилософии, а не сумасшедший, выползший из какой-то дыры и думающий, что его «смехотворные поделки» хоть на что-то годятся. Кирин замолкает. Это ещё один случай, когда ему придётся сжать зубы и терпеть, до тех пор, пока не представится шанс доказать свою правоту. Шанс представляется в лице самого герцога Абеле. Кирину хватает одного года, всего лишь одного года, когда у него есть щедрое финансирование герцога, чтобы быть названным Великим изобретателем. Кирин не повторяет своих ошибок — он любезен со своим покровителем, слушает его пространные разглагольствования с вежливой улыбкой (внутри своей головы, он думает о том, чем заменить сталь, чтобы сохранить прочность и износостойкость скелета его новых конструктов, но облегчить вес) и посещает по крайней мере каждый третий из приёмов, устраиваемых в герцогском особняке, даже если это совершенно пустая трата времени и хорошего вина. Кирин становится успешен. Кирин становится богат. Высшее общество Карнаки жаждет его внимания и одобрения, жаждет рассмотреть и растащить его по кусочкам, называет «южным гением, «новым Соколовым», и было бы неразумно не воспользоваться этим. Он ненавидит стоять в тени Соколова, но это восхищение всё же льстит ему, все эти старые деньги и долгие родословные, не сделавшие ничего, чтобы заслужить своё положение, лебезят перед ним. Он старается не думать о том, как остекленели глаза и неловко застыли приклеенные улыбки, когда в минуту слабости он попытался объяснить — кратко и в простейших концепциях — своё последнее изобретение. Его внимание желанно — на одном из приёмов, утомлённый и расслабленный от вина, едва спадающей дневной жары и необычайного успеха технологии сребрографии, Кирин принимает приглашение пройти в альков. У женщины короткие и влажные от жары завитки у шеи, духи с ароматом сандала, смешивающиеся с запахом пота, алые губы с немного смазанной помадой, горькой на вкус, золотое тяжёлое колье и множество золотых браслетов — они раздражающе и дисгармонично звенят, а кружева на юбке неприятно трутся о кожу, когда Кирин толкается в неё. Он знает технику процесса, и личный опыт всё-таки оказывается заслуживающим внимания — прикосновение другого человека действительно ощущается острее, чем собственное, ему было бы интересно разобраться в этом феномене с точки зрения нервной системы. Возможно, в Аддермире проводили какие-то исследования. Но всё-таки, больше он не принимает приглашений провести ночь. Ему не нравится раздеваться вне своих комнат, а ощущения от чужого тела кажутся подавляющими — слишком много текстур и запахов. Преимущества едва ли ценны для Кирины, он больше не нуждается в близости как в предмете обмена, и состояние опустошённости и вялости, приходящее после удовольствия, — помеха. По его личным эскизам и архитектурным планам, в Верхней Авенте заканчивают возводить механический особняк. По крайней мере, внешнюю оболочку и турбины. Системой внутренних комнат Кирин займётся сам. Целые залы особняка выделены под картины и экспонаты — Кирин всё ещё ценит красоту превыше всего. Он вызывает к себе лучшего портного в городе и заставляет создать образ, удобный, лаконичный и достаточно говорящий о статусе, чтобы никто не посмел посмеяться у него за спиной. Впервые в жизни, его рубашки и брюки сшиты на заказ и по точной мерке, ткань закрывает кожу, как он хотел, и прилегает к телу, чтобы не мешать ему в лабораториях. В подвале особняка, возле водопада, есть комната для прачек, с машиной, которая сушит бельё и крахмалит воротники его рубашек до идеальной жёсткости. Приёмы его покровителя всё ещё доставляют неудобства — Кирин не танцует, ему больше не нужно танцевать, но он предпочитает отказывать из нежелания, а не из неумения делать это достаточно хорошо. Два часа в неделю выделены над преподавателя, который учит его двигаться, говорить и вести себя за столом согласно статусу. Когда Кирин войдёт в историю, он сделает это с обычным для него превосходством. Вместо найма в особняк человеческих охранников, небрежных, грубых и шумных, он создаёт механических солдат — лучшую версию идеи механического человека, созданного им в Академии. Богатство позволяет ему снова следовать принципам эстетики — он делает слепки с лиц самых привлекательных мужчин и женщин, чьи тела были оставленными невостребованными в городском морге, и отливает их в фарфоре. Механические солдаты — гимн красоте человеческого тела (Кирин искренне огорчён, когда, по результатам испытаний, приходится заменить фарфоровые лица его солдат на стальные маски), но оснащенного смертоносными лезвиями и совершенными системами обнаружения. К тому же, человеческое тело хрупко и непредсказуемо, механизмы в этом отношении более надёжны. В хрупкости тела Кирин убеждается сам, теряя два пальца на левой руке. Это почти безболезненно в начале — заточка лезвий, которые он использует для своих солдат, действительно хороша. Крови много, он с любопытством смотрит на срез — но потом приходит боль, и приходится отвлечься на спирт, повязки, обработку костей, швы. Кирин владеет обеими руками достаточно хорошо, но отдаёт предпочтение левой стороне, к несчастью. Создание протеза, достаточно маленького и подвижного, чтобы функционально заменить отрубленные пальцы, занимает у него две мучительные недели. Ещё полторы недели он тратит на то, чтобы сделать протез эстетически лаконичным, скрыв подвижные части под деревом и фарфором, и более функциональным, чем простая замена плоти. Идея иметь в руке трубку и маленькое лезвие для писем забавляет Кирина. Это приятное отвлечение от его более сложных и масштабных проектов — собственная мастерская, доступ к которой закрыт даже для слуг, позволяет продолжить эксперименты с Бездной. Он теперь слишком узнаваем, чтобы самому собирать кости и слухи, но достаточно количество денег, как он узнал, затыкает любые рты. Однако, Кирин никогда не был слишком хорош в том, чтобы выбирать доверенных людей, поэтому слуги в механическом особняке меняются так часто, что он даже не трудится узнавать имена. Он запоминает людей по ролям и секторам дома, в которых те работают. Он способен сам одеваться по утрам и мыться, и не выносит даже мысли о том, что кто-то посторонний будет в его мастерской, так что зачастую даже не видит собственных слуг. В столовой есть подъёмный механизм, перемещающий накрытый стол, бельё в его комнатах меняют в часы, когда он занят, а наблюдением и охраной в его личной части дома занимаются механические солдаты. Двое солдат — ранние прототипы, которые он не стал разбирать на детали и сентиментально сохранил — ходят по этажам мастерской, ещё один в спальне, ещё один в коридоре. Кирин не верит, что какой-то наивный злоумышленник сможет пройти сквозь систему безопасности особняка до его покоев, но ему нравится скрежет и гул, металлический звон и лязг, тяжёлые ритмичные удары металла о дерева, которые издают его создания. Солдаты, которых он создал для особняка, имеют небольшие встроенные аудиографы — они могут записывать и воспроизводить до двадцати реплик или трёх минут, и Кирин наполняет их своим голосом. Он никогда не любил тишину и простоту образов. Его гениальный разум работает с чрезвычайно высокой скоростью, созданный для того, чтобы воспринимать, запоминать, подвергать сомнению и изменению всё, что попадает в поле его интереса. Совершенный часовой механизм, и скука — неподвижность — заставляет Кирина чувствовать себя так, будто на механизме его разума что-то прижало стрелки, отчего те не могут двигаться вперёд и только содрогаются, оставаясь на месте. Поля его записей в Академии были изрисованы крошечными схемами и заметками на другие темы, пока он вынужденно ждал, пока профессора повторяются в пустых объяснения простых истин. Сейчас для этого у него листы и листы черновиков, параллельные исследования и сложная система проектов — нижний этаж лаборатории напоминает подвижный циферблат, разбитый на секции разных тем и интересов. Случайный наблюдатель, если бы такой когда-либо удостоился чести побывать в мастерской, решил бы, что множество крошечных подвижных изобретений на столе Кирина — очередные гениальные прототипы. На самом деле, некоторые из них были собраны случайно, только ради того, чтобы занять руки во время размышлений, но они показались ему забавными и он их оставил. Шум и движение, как ни парадоксально, немного успокаивают его бесконечно мчащийся разум и помогают сосредотачиваться. С некоторых пор, однако, Кирин чувствует себя так, будто стрелка в часовом механизме его сознания совершает скачки. Он продолжает работать с костяными амулетами — удаётся раздобыть даже настоящую руну, и ворвань как будто меняет свои не химические, но энергетические свойства, при достаточно длительном погружении руны в неё… Пару раз он обнаруживает себя над столом, среди цветных осколков стекла — он не работает с цветным стеклом, за исключением сребрографии, — и разобранной на куски астролябии. Это пугает его меньше, чем должно, и вызывает скорее интерес — он пытается понять, что именно выходит из-под его рук и с каким назначением. Кирин слышал, что длительное соприкосновение с Бездной может вызывать приступы беспамятства и даже безумия, но до сих пор не испытывал на себе этот эффект. Приступы беспамятства прекращаются незадолго до того, как герцог Абеле предлагает ему принять участие в ритуале вызволения души из Бездны. Это не то предложение, в котором вы можете отказаться своему покровителю без последствий, но Кирин и не заинтересован в отказе. Идея лично засвидетельствовать существование души как формы материи и её связи с Бездной увлекает его. Он не знает, куда исчезает нелепая вещица, созданная из цветного стекла, обломков сектанта и астролябии, но его гораздо сильнее занимает подготовка к ритуалу. (Есть что-то неестественное в том, как легко его цепкий, всегда ищущий ответов разум забывает об этом нелепом изобретении.) Герцог Абеле настолько же уныл, примитивен и самодоволен, как и всегда. То, что называется «Злой Алекс», вызывает интерес у Кирина — он читал о нескольких случаях, когда в одном теле существовали множественные личности, способные перехватывать контроль и не разделяющие память, и ему было бы интересно исследовать такое существо. Шахтёр в последний момент не приходит по какой-то глупой причине — этот дурак упал в обморок от страха? Ведьма напоминает ему о старухах-гадательницах, встреченных во времена после Академии — столько же пустых громких слов и маханий руками, но чрезвычайно мало действительной силы. Так называемая императрица Далила… Кирин никогда не был увлечён жизнью императорской семьи, и ему совершенно безразлично, кто сидит на далёком троне Дануолла, если это не может принести пользу ему лично. Но что-то в этой женщине, созданной из ничего, вышедшей из искажения в пространстве и ведущей себя так, будто она владеет всеми и всем… Он не хочет её исследовать. Она безупречно красива, как произведение искусства, но это красота не скальпеля, а окровавленного ножа. Кирин чувствует себя жуком на увеличительном стекле в короткий миг, когда она обращает на него внимание, и это пускает дрожь по его позвоночнику. Кирину не нравится быть по другую сторону линзы. К счастью, герцог совершенно счастлив оказывать внимание и гостеприимство Далиле, а та согласна это принимать. Кирин избегает приглашений в герцогский особняк несколько месяцев, по ночам ему снится, как пространство разрывается, как ветхая ткань, и он просыпается уставшим, раздражённым и дрожащим от неестественного холода. Возможно, Стилтон был прав… Кирин отмахивается от этой мысли. Он получил бесценный опыт взаимодействия с Бездной, небольшие неудобства не значат ничего для его гения. Далила — руками Абеле, Кирин не обманывается личностью кукловода, — жаждет больше часовых солдат. Его совершенные творения, каждое из которых собрано вручную и стоит целое состояние, должны быть сведены до простого набора деталей, которые могли бы штамповаться и собираться идиотами на фабриках герцога. Кирин раздражён, но, вместе с тем, воспринимает это как вызов. Совершенство может быть сокрыто и в простоте. К тому же, «истинная императрица» обещает ему то, что ещё никто не обещал — возможность наконец-то восторжествовать над всеми этими узколобыми кретинами из Академии. Серконос постепенно становится для него тесным, но покровительство герцога не столь всеобъемлюще, как тому бы хотелось, и Кирин знает, что в том же Гристоле, как и в Тивии, как и в Морли, ему снова придётся начинать со дна, просто потому, что он не является членом Академии Натурфилософии. Далила обещает, что границы будет стёрты. Это достаточная причина, чтобы Кирин предоставил своих часовых солдат под управление герцога для дружеского визита в Дануолл. Далила захватывает трон — герцог хвастается этим за бокалом вина, точно это его собственное достижение. Кирин думает лишь о том, когда стоит напомнить о собственном соглашении с новой императрицей. Возможность снова встретиться со своим старым учителем падает в его руки, точно спелый плод. И даже спустя все эти годы… Кирин хочет получить признание от равного, от кого-то столь же гениального и способного оценить всю сложность и красоту замыслов, стоящих за изобретениями. От кого-то, кто смог бы идти с ним наравне и, возможно, в силу превосходящих лет опыта, даже улучшить часовых солдат. Вначале Кирин надеется, что Соколов будет столь же увлечён стоящей перед ними задачей и согласится работать вместе — к тому же, старику стоит показать лояльность новой императрице. Он оказывает своему бывшему учителю тёплый приём и всё уважение, которое может испытывать нынешний Великий Изобретатель к гению прошлого. Но бывший королевский лекарь смотрит на него с отвращением. Кирин зол — и разочарован. Это старость превратила некогда великий и острый ум, не останавливавшийся ни перед чем, в немощную развалину, бредящую моралью? Соколов называет его устройства примитивными, а идеи — сумасбродными. Кирин помнит Соколова, когда тот был ректором Академии Натурфилософии, и не обманывается, как именно был создан эликсир от чумы и знаменитые электрические стены, способные сжечь взрослого мужчину за две секунды. Соколов был вызывающ, дерзок в своих словах и идеях, но гениален настолько, что империя склонилась перед ним и чествовала его как героя. Соколов, носящий титулы королевского лекаря и великого врачевателя, был ещё и создателем превосходных механизмов для убийства. Соколов, в памяти Кирина, никогда не был лицемерным, жалким моралистом. Возможно, было бы милостью оставить старика в покое, доживать свои жалкие дни, но Кирин не может смириться с этим. Он запирает Соколова в зале апробации, но приказывает заботиться обо всех его нуждах и поддерживать его здоровье. Если бы только была возможность сохранить разум и знания старика, но подавить его сопротивление… Электрошоковую машину, старый проект Кирина, стоит воссоздать. После Академии он исследовал работу мозга и способы повлиять на неё, чтобы отнять — или вернуть повредившийся — рассудок. В ходе экспериментов, он случайно выяснил, что можно стереть часть личности — лишить испытуемого тех воспоминаний, которые влияют на его предпочтения и пути принятия решений, но сохранить навыки. Надо лишь повторить это и применить машину на Соколове. С Эшворт он поддерживает неохотное сотрудничество — та стала полезнее и интереснее с тех пор, как появилась Далила, что-то про возможность получать магические силы от верховной ведьмы — Кирину так и не дали возможность глубже исследовать механизмы передачи, но ведьма стала его постоянным поставщиком костяных амулетов — и сплетен. Именно из записки, принесённой одной из «девочек» Эшворт Кирин узнаёт о произошедшем в Аддермирской лечебнице. А точнее, о том, что Злая Алекс загадочным образом исчезла, оставив после себя только список приказов и уведомление о срочном отъезде, подписанные доктором Гипатией. По словам ведьм, кто-то пробирается через Карнаку, дёргая информаторов и шурша в подполье, как наглая, чужеземная, имперская крыса. И бывшая императрица всё ещё не найдена, живой или мёртвой, хотя, конечно, было бы глупостью предположить, что та сама станет пачкать руки, скорее всего, кто-то действует от её имени… Кирин не придаёт всем этим сплетням слишком большого значения. Он не собирается покидать особняк, а его системы безопасности совершенны — настолько, что трупы незадачливых грабителей не раз и не два приходилось вытаскивать из глубин механизмов, чтобы те не отравляли воздух зловонием. В его мастерскую не сможет пройти никто, кроме него самого. Сразу после завершения строительства, герцог выразил желание посетить новый дом своего «карманного изобретателя» — Кирину пришлось сжать зубы и смириться, тогда у него ещё не было достаточно веских аргументов — или рычагов влияния — чтобы отказать своему покровителю в любопытстве. Но тех пор, он позаботился о том, чтобы интерес герцога всегда был перенаправлен, а доступ к мастерской ограничен. Но призрак, зашедший в его стены, в сотню раз умнее и настойчивее герцога. Нажимные плиты и рычаги срабатывают в комнатах, которые должны быть пусты в это время дня. Кирин держит пистоль рядом, как и клинок — он обучался фехтованию тогда же, когда и остальным манерам высшего общества. Он заставляет себя остаться у рабочего стола, соединяя крошечные детали аудиографа для нового солдата, но внутри он чувствует странную, лихорадочную смесь тревоги и предвкушения, подобную тому, что окутывает его на пороге очередного великого открытия. По слухам, императорская семья ещё со времён смерти императрицы Джессамины тесно связана с Чужим, и о лорде-защитнике говорили, что он может быть меченым. Возможно, его дочь тоже может использовать магию. Кирин не может дождаться возможности взглянуть на это самому. Он слышит гул лифта, открывающегося на верхнем ярусе, а затем — треск электричества, звук металла, загремевшего под ногами, грохот — один из его часовых солдат, обезглавленный и сломанный, падает с верхнего яруса, разбивая свои тяжёлым телом наборной паркет Эмили Колдуин использует своё тело, как совершенный инструмент. С грацией электрической души, извивающейся в воздухе, она переносится с перил верхнего яруса на вершину демонстрационного стенда в секции оптики. Разум Кирина всегда был чрезвычайно быстр — он способен устанавливать связи и воспринимать новые знания быстрее, чем кто-либо, и зачастую это делает разговоры с людьми невыносимыми, поскольку окружающие медлительны, не способны сформулировать то, что хотят сказать, и постоянно повторяются, будто бы говорят с таким же идиотом, как они сами. Разум Кирина склонен не отвлекаться, а, скорее, видеть возможности и следовать за ними быстрее, чем способны его руки. И сейчас он видит только Эмили Колдуин, бывшую императрицу и женщину с красотой и грацией блестящего, превосходно наточенного скальпеля. Её платок, прикрывающий лицо, выглядит идеально-гладким, ткань наверняка будет прохладной под пальцами, Кирин дважды думает о том, что хотел бы дотронуться. Он прикажет найти для себя такой же шёлк. Её пальто — строгие линии, жёсткие углы плеч и ворота, не сковывающие движений, плотное сукно, непривычное для климата Карнаки. Её магия… Оставшийся часовой солдат всё ещё пытается её преследовать, но перемещение — что-то, превращающее её определённо-физическое тело в струю дыма и переносящее её через всю лабораторию — не даёт достаточно времени для прицеливания. Это самое близкое к апофеозу красоты, что Кирин видел в своей жизни. Грация человеческого тела, огранённая превосходными умениями — Кирин не ошибается в оценке своих часовых солдат, но один из них лежит на полу лаборатории, истекая ворванью из разбитого бака, а второй уже лишился двух их четырёх подвижных лезвий. — Сигнал — «переход в спящий режим». Остановить преследование цели, — голос неожиданно подводит его, но всё-таки удаётся заставить часового солдата замереть. Бывшая императрица поворачивается к нему — тёмные неподвижные глаза над краем платка, Кирин чувствует себя захваченным в объектив собственного сребрографического аппарата, будто бы что-то приказало ему не двигаться, до тех пор, пока изображение не проявится достаточно чётко. Он жаждет.