Твой красный

Нат лениво вытягивает затекшие лапы и зевает, обнажая ряд острых белых зубов. После того как Эбби его подлатала, он начал исследовать общежитие и его обитателей. Гавкал на Аарона, чтобы тот не расслаблялся. Бегал от Ники, видимо, тот очень хочет сфотографироваться с волком. Наблюдал за Мэттом, пока тот тренируется, это весьма интересно, так как Бойд жмёт самый большой вес среди других членов Лис, и Натаниэля такая большая сила в хрупком, по сравнению с телом оборотня, человеческом теле восхищала. Так же он иногда захаживал к Эллисон. Оказывается, девушка не была избалованной, заносчивой мразью, как её изначально представлял Нат, а очень отзывчивой, но знающей себе цену леди. Такие люди всегда нравились Натаниэлю, они были сильны духом и могли отстоять свои права, а ещё у таких людей обычно была добрая душа. Нат просто находил её где-нибудь в общежитии (на кухне или в гостиной) и садился рядом. Эллисон поначалу боялась даже смотреть на него, а потом поняла, что Нат – псина воспитанная и кусаться будет только в том случае, если его обидят. Вместе с девушкой Нат обычно смотрел различные кино (слава Богу, их вкусы совпадали) или слушал её монологи. Эллисон оказалась отличным рассказчиком. Она увлеченно, захватывающе могла рассказать про что угодно, для Натаниэля такие пламенные речи были интересным времяпрепровождением. Кевин же часто заходил в комнату Эндрю и просился потискать Лиса. Эндрю в такие моменты предпочитал уходить на кухню. Кевин каждый раз садился на кровать и осматривал лапу пушистого. Что-то причитал себе под нос, а потом начинал с ним обсуждать экси. Получалась почти такая же ситуация, как и с Эллисон. Только вот экси всегда вызывало у Натаниэля куда больше эмоций. Кровь начинала кипеть в жилах, и сердце колотилось в бешеном темпе. Нат не мог сам играть, но возможности наблюдать со стороны и слушать у него никто не отнимал. И Нат слушал. Кевин каждый раз рассказывал о новостях из мира экси, о последних играх, чьих-то победах, проигрышах. Ругался на свою команду, сетуя на то, что ни Аарон, ни Эндрю не заинтересованы в спорте и что это разбивает ему сердце. Что он видит в Эндрю неисчерпаемый потенциал, но тот безбожно топит его и шлёт Кевина каждый раз куда подальше. Нат в такие моменты фырчит и закрывает морду лапами. Дэй никогда не поменяется. Стены Эвермора крепко вбили в его душу убеждение, что ради экси надо жертвовать всем. Иногда Дэй вечерами устраивался в гостиной и смотрел матчи других команд, в такие моменты Нат заползал на спинку дивана и, устроившись поудобнее, смотрел вместе с Дэем игры. Иногда радостно колотил хвостом по дивану, замечая удачные подачи. Кевин, не отрывая глаз от экрана, отмахивался от хвоста и отплевывался от рыжей шерсти. Ната это дико забавляло, и иногда он специально бил хвостом Кевина по лицу. Тот матерился, пытался спихнуть с дивана рыжее чудо, но вскоре снова отвлекался на матч и забывал про недавнюю месть. Нату нравилась такая жизнь.

***

Шаг, шаг, еще шаг. Паркет под ногами кристально чистый, белый, в нём даже можно рассмотреть своё отражение — белёсое, искривлённое и такое далёкое. Отдаваясь гулким эхом по белой плитке, стук его шагов ускоряется в такт беспокойным мыслям. Они роятся в голове, сменяются слишком быстро, чтобы успеть осознать хотя бы одну из них, давят на черепную коробку и будто готовы сломать её, их слишком много. Абрам оборачивается. Вокруг люди, их много, все куда-то спешат, толкают друг друга, неловко и с извинениями наступают друг другу на ноги, бегут мимо, везя за собой багаж. Кто-то тащит через толпу плачущего ребёнка, тот упирается, с раскрасневшимся от слёз лицом и упавшей на мокрые глаза чёлкой. Где-то рядом проходят две молодые девушки и смеются, весело разговаривая на какие-то темы, их смех и плач ребёнка больно режут по ушам, отдаются пульсирующей болью в мозг, и от этого появляется резкое желание ударить кого-то, заставить их замолчать, оставить его в тишине. Абрам чувствует, как ворот собственной кофты начинает давить на шею, та вроде и не сильно прилегает к телу, но создаётся полное ощущение, что ткань, впиваясь в загорелую кожу, оставляет на ней лиловые кровоподтёки. Воздуха начинает катастрофически не хватать, Абрам тянет ворот от себя, слышит хруст ткани, но продолжает, ему плохо, он задыхается. Вдруг на периферии зрения мелькают рыжие волосы, Абрам оборачивается и с глазами загнанного в угол кролика замирает, кто-то жёстко толкает его плечом, почти сбивая с ног, толпа продолжает двигаться, не замечая ничего вокруг. А среди голов ещё раз появляется и тут же исчезает рыжая макушка, такая знакомая. Эти зализанные назад и собранные в небольшой пучок ржаво-рыжие волосы, отливающие на солнце кроваво-красным, на всю жизнь останутся в памяти Абрама. Эти волосы стали его ночным кошмаром. Он приходит в себя и срывается с места, пропихиваясь через толпу, сбивает кого-то с ног, даже не извиняясь, перепрыгивает через какой-то багаж, оступается и почти падает, но в последнюю секунду хватается за чей-то рукав, тянет с силой и, поймав равновесие, снова бежит, набирая скорость. Гул толпы сливается со звуком шагов. За большими, до потолка панорамными окнами аэропорта уже ночь. Огни незнакомого Абраму города весело переливаются, будто смеясь над ним. По громкой связи снова объявляют про начало посадки на рейс, часть толпы отделяется и идёт в залу ожидания. Рыжие волосы снова мелькают где-то рядом, но теперь куда ближе, из-за чего паника бьет по голове, оглушая. Абрам вырывается из потока толпы и, с грохотом закрывая за собой дверь, влетает в туалет. Тишина. На контрасте с недавним шумом толпы тут слишком тихо, нет ни одной живой души. Белый электрический свет неприятно слепит, лампочки раздражающе звенят, видимо, из-за плохого контакта с патроном. Кварц раковин блестит и переливается под режущим глаза светом. Абрам подходит ближе, упирается руками в раковину и смотрит в отражение напротив. Перекрашенные в карий волосы, чёрные из-за линз глаза, нужные лишь для маскировки очки на носу. Перед ним в отражении совсем другой человек, настолько его поменяли годы бегства и вечные бессонные ночи, сменяющиеся наполненными ужаса за свою жизнь днями. Звон и жужжание лампочек начинает давить, ведь кроме этого мерзкого звона и собственного загнанного дыхания он ничего не слышит, его будто отрезали от остального мира. Абрам опускает глаза и замирает. Из слива торчит клок рыжих волос. Из-за отсутствия декоративной чаши на сливе на Абрама смотрит в голое отверстие мерзкие и мокрые, спутанные в комок волосы, лежат на керамике и спускаются куда-то в глубину трубы для слива. Абрам присмотрелся, на волосах можно было заметить куски плоти, видимо, волосы были вырваны с корнем. Смешавшаяся с водой кровь засохла на стенках противной корочкой. Абрам вздрогнул, но всё же медленно поднял руку и потянулся к волосам, желая вытащить находку из слива. Зацепившись пальцами за прядь, он начинает тянуть клок на себя. Раздается странный щелчок, какой обычно случается при сливе застоявшейся воды в трубе. Абрама дернуло вперёд, волосы с дикой силой потянуло обратно в слив. С хрустом натягиваясь от напряжения, рыжие пряди больно впивались в пальцы, начиная резать кожу, на ладонях появились капли крови, и Абрам попытался отстраниться от раковины, дергая к себе руку, но блядские волосы уже глубоко вошли под кожу, не давая высвободить конечность. Абрам почувствовал, как руку начало затягивать в слив, он начал сильнее дергать рукой, пытаясь отстраниться, но неведомая сила продолжала утягивать его за собой, Абрам уперся одной ногой в край раковины и свободной рукой обхватил застрявшую и изо всех сил потянул ее на себя, тщетно. Странно, отверстие слива было маленьким, но руку уже засосало по плечо, адская боль шла по всему телу, Абрам понял, что не сможет выбраться. Кость вышла из сустава с громким хрустом, плечо тут же выгнулось под неестественным углом, а кожа на глазах приобрела лилово-красный оттенок и под давлением начала растягиваться, сосуды и капилляры полопались, образуя кроваво-красные пятна под кожей. Руку, которая застряла в сливе, он перестал ощущать уже давно, он понимал, что та превратилась в кусок раздробленного мяса, он понимал, что на руке дело не закончится. Абрам понимал, что умер. Он умрёт. Дверь туалета хлопнула и, неприятно скрипя, начала медленно закрываться за вошедшим мужчиной. Тот прошёл к раковине, поправляя на ходу мятый пиджак и приглаживая руками растрепавшиеся волосы. Мужчина вздрогнул и слегка попятился назад. Раковина была вся в свежих сгустках крови, из слива торчали явно крашеные карие волосы, на полу валялись разбитые очки. Абрам резко вздохнул и раскрыл глаза. Было темно. Он прищурился, пытаясь понять, где он. Все тело жгло адской болью, и было трудно даже моргать: под веки будто вогнали иглы, и глаза не переставали слезиться. Абрам поднял руку, всматриваясь в её очертания. Нет, она не была искалечена, но почему? Он же помнил, как та полностью исчезла в сливе, оставляя на керамических стенках раковины кровавые разводы. Он помнил и ту невыносимую боль, он помнил, как вслед за рукой пошло всё остальное… Он же умер от болевого шока, разве нет? Над головой вспыхнул свет, и Абрам, убрав руку от лица, вцепился пальцами в ручки кресла. Мягкая бархатная обшивка жалобно затрещала под ногтями. Ему пришлось на пару секунд закрыть глаза, и без того невыносимая боль усилилась из-за резкого источника света. Проморгавшись, парень приоткрыл глаза. Откуда-то сверху исходил яркий белый свет, потолка не было видно, как и стен… Не было видно границ того помещения, в котором он сидел. Шахматный пол, начищенный до блеска, сиял под ногами, уходя куда-то в темноту, за пределы источника света, растворялся, не позволяя понять своих пределов. Абрам перевел взгляд вперед. Напротив него так же располагалось такое же кресло, обитое черным бархатом. В нем сидела игрушка вороны. Плюшевая, старая и слегка пыльная, размером не больше 40 см. Ярко-красные глазки-бусинки мерзко блестели под прожекторами. Парень напрягся и попытался встать с кресла, безуспешно. Тело болело настолько сильно, что на глаза выступили слезы, но сейчас он был абсолютно цел, ран на теле не было. Ворона неожиданно моргнула и радостно подпрыгнула на месте. Плюшевый клюв растянулся в широкой улыбке. –Привет! Как ты себя чувствуешь? Ворона неуклюже, шатаясь, встала на лапки и, пытаясь поймать равновесие, приподняла крыло в приветственном жесте. Искажённый голос раздался из динамиков внутри плюшевого тела. Видимо, устройство барахлило из-за старости, создавая перепады в интонации и скачки в громкости, что придавало изначально приятному женскому тембру каркающие ноты. Абрам вжался в спинку кресла. От него пахло пылью и ржавчиной, старый бархат неприятно соприкасался с кожей, хотелось тут же смыть с себя всю эту пыль и грязь, но он не мог. Игрушка пугала. Он промолчал. Ворона склонила голову, вопросительно выгибая брови-ниточки. – Почему молчишь? Молчание. Шипение из динамика наполняло залу, растворялось в густой темноте, закрадывалось в уши, рыскало где-то внутри тела, а снаружи жгли красные бусины-глаза. Ворона плюхнулась обратно на кресло и по-мультяшному сложила крылышки на коленках. Абрам почувствовал, что ему становится нестерпимо жарко, все тело под футболкой покрылось липким холодным потом, под кожей же все органы жгло огнем. Такой резкий контраст заставлял ёрзать на месте, пытаться избежать неприятных зудящих ощущений. А игрушка продолжала молча смотреть за его муками. Она не двигалась, только динамик где-то внутри её тельца продолжал шуметь, щёлкать, издавать помехи. Абрам начинает чувствовать подступающую к горлу тошноту, тело уже колотило от озноба, и без того болящие кости ломило, и от этого появлялось непреодолимое желание просто вырвать их из тела. Да, вырвать с мясом, лишь бы эта боль ушла, лишь бы чертова ворона перестала смотреть на него. Абрам упал на колени, больно ударился ладонями о кафель. Тот был приятно холодным, Абрам прижался щекой к спасительной прохладе, ему было плохо. Голова раскалывалась, и перед глазами все плыло, но он чувствовал холод. Плитка жгла тело, вся покрытая пылью и омерзительно сияя под прожекторами. Белый свет слепил, перед глазами плыли белые и черные размытые пятна. Плохо. Откуда-то сверху раздался голос, снова шипя и меняя интонации. Слишком бодрый и неестественный голос. – Что с тобой? Тебе плохо? Его вырвало, в нос ударил запах крови, желчь, смешанная с пылью, растеклась по полу. Абрам все так же прижимался горящей щекой к полу, распахнув глаза и судорожно вдыхая пыльный воздух. Желчь потекла по подбородку вперемешку со слюной. Снова. Абрам рухнул всем телом на паркет, силы будто вышибло одним ударом, колени дрожали, и руки судорожно цеплялись за мокрую от пота одежду. Плохо. В горле будто что-то было, это что-то перекрывало доступ к кислороду, парень завалился на бок, хватая ртом воздух, как рыба на суше, он не мог вдохнуть, в горле что-то было. Снова. Абрам распахнул глаза. Что это? Перед ним на паркете валялось что-то липкое от слюны, крови и желчи. Маленькое, розовое и… дышащее. Он схватил дрожащей рукой нечто, поднося к лицу. Эмбрион. Розовый, с просвечивающимися сквозь тонкую кожицу ребрами, он свернулся в клубок на ладони Абрама. Зародыш волка. Маленький, еще неродившийся щенок. Абрам отшвырнул это от себя и, все еще не в силах подняться на ноги, отполз от этой твари. Ворона, сидя в бархатном кресле и все это время не отрывая глаз-бусин от жертвы, не моргая пялилась на него: – Почему ты его выбросил, Абрам? Прими его. Он – это ты. Шум. Снова шум, динамики били по ушам, свет резал глаза, а тело горело в агонии. Ему плохо. Спасите!

***

Нат распахнул глаза и отшатнулся на пару шагов. Что это только что было? Сон? Он со свистом втянул воздух, наполняя легкие. Фантомная боль всё еще наполняла тело, щемя где-то около сердца, лапы не слушались, и он, как пьяный, привалился к стене. Откуда-то раздался судорожный всхлип. Натаниэль поднял глаза и обомлел. На другом конце комнаты Эндрю, держась за лицо, плакал Ники, закрывая ладонями рваные и глубокие раны от царапин, почти бесшумно задыхался в рыданиях. Слезы крупными каплями стекали по подбородку и падали на голубую рубашку, на которой уже были следы крови. Крови Ники. Нат, не понимая ничего, опустил глаза вниз. На лапах, между когтей, еще не успела засохнуть кровь. Рыжая шерсть слиплась и липкими иголками топорщилась в разные стороны. Ники закрыл рот руками, и послышался очередной судорожный всхлип. –Не убивай, боже мой, прости. Прошу, не убивай, не надо, не надо, не надо, – Хэммик сполз вниз по закрытой двери, все еще держа руки у лица, кровь продолжала течь, видимо, раны были грубыми. Нат понял, что совершил фатальную ошибку, только тогда, когда дверь резко распахнулась. Никки испуганно пискнул и отшатнулся в сторону. На пороге стоял Эндрю. Лицо. Его лицо. Впервые за все знакомство с этим спокойным парнем Нат увидел ужас и гнев на его лице. Вратарь вцепился каменной хваткой в воротник кузена и одним сильным рывком выкинул его за дверь. Захлопнув за собой дверь, Эндрю всем телом навалился на неё, не отрываясь смотря на Лиса. Натаниэль осознал, что потерял контроль над телом. Зверь начал отвоевывать свои права.