Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Петербург — царский город. Юная столица Российской империи менее, чем за сто лет, своим блеском затмила даже старинную Москву, где доселе вершилась вся история, включая и будущее России. И за этот небольшой промежуток времени Петербург если не опередил, то определенно догнал в этом плане Москву. Сколько всего совершалось здесь! Блестел Петербург своим золотом ярче, чем днём, только ночью. Жизнь кипела в нём постоянно, но закипала и бурлила именно в ночное время. Пришло время очередного бала бог весть у кого, но молодых людей, недавно выпустившихся из лицея, это уже не волновало. Там собралось множество молодых офицеров, дворян, а также господ постарше, девушек разных возрастов, на выданье и уже замужних. Барышни стояли в красивых нарядах и украшениях рядом со своими маменьками. На сборы к балу, кажется, семьи отдавали всё своё состояние. В уголке за картами сидели уже пожилые ветеранши светского общества. Женщины, стоявшие с благонравными и святыми лицами, мило и ласково улыбались потенциальным женихам, и с осуждением смотрели на самую скандальную, и вместе с тем популярную, компанию: юный, уже на весь город известный, поэт Александр Пушкин, молодой офицер Константин Данзас, юрист Иван Пущин и поэтесса Софья Алексеевна Аракчеева. Однако, какие бы взгляды на них ни кидали, им прощалось почти всё, даже Софье Алексеевне. Слишком нагло и искренне эта юная барышня нарушала всё, что было принято в обществе. Начиная с того, что она получила официальное образование, и не просто какое-то, а в самом Царскосельском лицее, и заканчивая тем, что выходила в свет она не с родственниками, а со своими неженатыми товарищами. Её появление давало обществу темы для обсуждений, заряжало светских лиц нескончаемой энергией. Они с Пушкиным точно нашли друг друга. Оба общительные, не стеснявшиеся громких слов и острых фраз, поддерживавшие любое дело. Вот и сейчас друзья, будучи подвыпившими и радостными, смеясь, вышли на улицу. Данзас придерживал разгоряченного Пушкина, в то время как Пущин делал то же самое с Аракчеевой. — Любезный, отойдите, ради бога — вежливо сказал поддатый Данзас, допивая вино. Внимания на стоявших перед ними людей он не обращал. — Господа, — прозвучал над ними строгий голос. — Мадмуазель Аракчеева, господин Пушкин, вы задержаны, — перед компанией стояло трое жандармов. Неподалеку ожидали две черные казённые кареты с ещё парочкой местных органов правопорядка. Глаза всех четверых расширились от удивления. Несмотря на богатый список разного рода приключений, все они совершенно не понимали, за что их задерживают, да ещё и при таких обстоятельствах. Пущин, применяя весь свой юридический лексикон, старался доказать жандармам, что это незаконно, а Данзас же по-офицерски просто пытался с ними договориться. Пока из самого Пушкина только выветривался хмель, Софья Алексеевна окончательно протрезвела. «Не могут же нас задержать», — пронеслось в мыслях девушки, пока она пыталась найти им оправдание. Аргументы у неё были интересные: их любят, они очень известны, да и как-никак её отец — военный министр, приближенный к царю человек, посол в Англии, ну и напоследок — они же выпускники самого Царскосельского лицея. — Уважаемые, это наглость, причем невиданная и беззаконная, — постаралась взять себя в руки барышня. Но жандармы не восприняли ее слова всерьез, метнув в её сторону снисходительные взгляды. — Пройдёмте, — пара мужчин взяла еле стоявшего на ногах Пушкина, а третий провел Софью Алексеевну. — Господа, она всё-таки женщина, — догнал их Пущин, аккуратно коснувшись плеча девушки. Жандрам в ответ лишь хмыкнул, резче дёрнув второе плечо барышни. В итоге двух друзей рассадили по разным каретами. — Мамочки, какие прелюдии, — саркастично заметила девушка, выглянув в окно кареты и улыбнувшись жандармам. Но они её радости, видимо, не разделяли. — Скучные вы, господа. Глядя в окно на праздничный Петербург, Софья пыталась предугадать, куда же их с Сашей везут. Сначала места, где они проезжали, были ей хорошо знакомы. И почти во всех этих местах они с друзьями знатно куролесили. Мысленно перебирая все возможные варианты такого внимания к своей персоне, Софья Алексеевна ослабила бдительность, а когда вновь решила понять, где её везут, то любимого и знакомого Петербурга просто не узнала. В животе неприятно скрутило, в сердце появилось то же ощущение. — Господа, куда мы едем? — не постеснялась узнать девушка. Жандармы не удостоили ее и взглядом. Гнетущая тишина страшнее громких обвинений — именно по такому принципу жила Софья Алексеевна. А тишина со стороны трёх сидящих с ней в казённой карете жандармов напрягала ещё сильнее. Лишь стук колес по петербургской брусчатке и ржание лошадей нарушали эту тишину. В небольшом окне кареты показались высокие темные стены, окна с решетками, внушающими ужас. Одно неприятное предположение мелькнуло в мыслях и тревожно осело в них же. Карета остановилась. Один из жандармов вышел, а другие принялись ждать, пока выйдет девушка. «Вот уж опасная преступница», — усмехнулась про себя Аракчеева, стараясь скрыть страх даже от самой себя. Потянуло сыростью, подул пронизывающий холодный ветер, который обычно дул на набережной возле Невы. — Ну, только тут я ещё не была, — сказала Софи, изогнув бровь, и проследовала за жандармами. Обострённое чувство справедливости и любовь к правде приободряли, позволяя самонадеянно думать, что с ней ничего не сделают. А с Сашей? Подвал, по которому её вели, доверия не внушал: жёлтый болезненный свет факелов не помогал в освещении, военные стояли возле каждой камеры, создавая ощущение постоянной слежки за каждым вздохом, было до жути холодно. Тело девушки покрылось мурашками, она закуталась в теплую шаль. Но вот что пошатнуло нежную душевную организацию поэтессы, так это стоны. Стоны боли и ужаса. Крики. Они раздавались из каждой камеры. Покосившись в сторону, Софи заметила, как рука из дверной решетки пыталась поймать жандарма, а тот лишь отшатнулся. Когда она проходила темный поворот, до ее слуха донесся истошный крик, от которого кровь стыла в жилах. «Может ли так кричать человек?» — с ужасом подумала девушка, оглядывая присутствующих жандармов и пытаясь найти в их лицах страх, сожаление, или хоть что-то человеческое. Со всех сторон она ловила взгляды из камер. Какой ужас в них был. Внутри всё скручивалось. — Уже и баб не щадят! — услышала барышня, прежде чем перед её взглядом возникла дверь. Красивым почерком на золотой табличке было выведено «А.Х.Бенкендорф». Её втолкнули в кабинет вместе со звуком криков заключённых, и так же резко, как втолкнули, закрыли за ней дверь. Это была комната средних размеров с темными стенами. Напротив Софьи, ближе к стене, стоял широкий стол, за которым сидел явно высокий мужчина. Сидел он прямо, сразу видно — военный. Только взгляд его был опущен. Движения этого мужчины были точными, словно и не человеческими, больше механическими. Он что-то писал, и скрип пера разносился по всему кабинету. Ни единого звука, только давящая тишина. Сначала всё внимание пришедшей было направлено на этого мужчину. Поджав губы, она наблюдала за каждым его действием, ожидая начала разговора. Или, может, допроса? Но мужчина молчал. Да и вообще, он вел себя так, словно этой девушки тут и нет. Спустя пять минут такого молчания барышня решилась его нарушить. — Вам тоже вечера доброго, господин Бенкендорф, — с вызывающей усмешкой поздоровалась она. Реакции не последовало. Бенкендорф словно и не слышал звонкого для такого места женского голоса. В комнате разносился только скрип пера, начинавший уже изрядно нервировать. Такого мадемуазель точно не ожидала. И, хоть ей было страшно, хоть из-за двери доносились крики заключенных, уверенного выражения лица она не теряла. Ещё раз Аракчеева пристальным взглядом окинула сидевшего мужчину. По-женски оценила седые волосы. Они явно раньше были темными. В уме она прикинула рост незнакомца. Ей надо было отвлечься от тревожных мыслей. Но с каждой минутой гнетущего молчания это было всё сложнее и сложнее. Переключив внимание на детальный осмотр кабинета, девушка решила, что если не он ей вечер испортит, то она ему определенно это сделает. — Мы того карлика со столба сняли. Между прочим, он был согласен, — улыбка озарила её уставшее лицо. — Мы ему ещё и десять рублей дали. Мужчина перестал писать, также механически положил перо и поднял голову. Генерал средних лет с парой морщин на неожиданно свежем лице, смотрел сквозь девушку, окидывая холодным взглядом всё пространство кабинета. Девушка внутренне сжалась под этим взглядом. Сглотнув, Софья Алексеевна продолжила накидывать предположения. — Хорошо… Мы вернём Трубецкой всех её кошек… Острый взгляд опустился обратно на бумаги. — Но мне она разрешила забрать одного ещё тогда. Это ребятам она не разрешила. Мой ко мне уже совсем привык, подрос. — Софья усмехнулась, вспоминая, как они крали этих котов. Тон её был таким, будто каждое сказанное ей слово было очень-очень важно. — Было же весело. Мужчина резко поднял голову, и теперь строгий взгляд его был обращен именно на неё. — Вы считаете, что вы здесь для шуток, или что с вами тут будут шутить? — холодный тон словно выпорол Софью Алексеевну. Она оскорбилась и хмыкнула, обиженно покачав головой. — Смех — не грех, а вот уныние стоит в списке семи смертных, — ей стоило бы, конечно, помолчать, но остановиться девушка не могла, хоть и чувствовала сильную дрожь в ногах, от которой едва не падала. Граф долго глядел на неё, а потом, как ни в чем не бывало, продолжил перебирать бумаги. Весь вид его показывал, что особой важности Софья Алексеевна не несёт, и цацкаться с ней здесь не будут. Своим молчанием, даже скорее пренебрежением, граф пытался внушить панику и страх всем, кто бывал в этом кабинете. Аракчеева быстро поняла это, и небольшая часть страха отлегла от сердца, придавая уверенности. Это место посетило пугающее количество мужчин, но ни одной женщины. И даже самые заядлые преступники пугались этой атмосферы, долго не выдерживали неизвестности молчания. Насколько долго могла продержаться эта леди, что лишь на пару сантиметров была выше Пушкина, с тонкими и нежными чертами лица, и явно не привыкшая к допросам? Это неизвестно. Но пока молчаливое давление на эту барышню продолжалось. На ватных ногах Софья Алексеевна сделала пару шагов назад к двери, желая выйти. Притащили её сюда, а теперь молчат! Она так и дома помолчать может. Но там жандармы, дверь ещё открыть надо, смелости для этого набраться. — Софья Алексеевна Аракчеева, выпускница Царскосельского лицея, единственная дама-лицеистка, — раздался низкий голос Бенкендорфа. — Проявляла повышенный интерес к русской словесности и общественным наукам, — Софья Алексеевна не повернулась к мужчине, продолжая напряженно слушать. — Отличалась дерзостью, непокорностью, не раз участвовала в различных непотребствах со своими товарищами. — Мы были детьми, — оборвала она эту «хвалебную» характеристику. — Даже в дуэли участвовали… — притворно удивился мужчина, не слушая ее. Он получал наслаждение от того, что всё знает, это было видно. — Весело же было, — совершенно не раскаиваясь, заметила она. Аракчеева вообще не раскаивалась ни за что, сделанное в лицее. — Значит, вы и в Сибири не заскучаете? — Бенкендорф едва приподнял уголки губ, изобразив что-то наподобие улыбки. От очков отразился свет, и его глаза так опасно блеснули. Кровь прилила к лицу девушки. Градус выпитого алкоголя начал ощущаться. «В Сибирь не отправляют за краденных кошек, значит, за стихи», — подумала Софья Алексеевна. В душе своенравной поэтессы зародилось резкое желание сопротивляться, как это она делала в стихах, идя наперекор существующему порядку. — Где Александр Сергеевич? — Мы с ним уже побеседовали, — чуть помедлив, ответил Бенкендорф. Он невольно вспомнил, как за пару минут до её прихода Пушкин тоже нес чепуху про карликов и кошек Трубецкой. В тот же момент, как по щучьему велению, тяжёлая дверь кабинета открылась, и совсем рядом с Аракчеевой оказался Пушкин. Девушка сразу бросилась обнимать порядком испуганного друга, тот обнял также крепко в ответ. — Меня тут обидели и сказали, что в Сибирь отправят! — как в отрочестве сказала протрезвевшему от страха Пушкину Софи. — Меня тоже, — улыбнулся Саша, поправив спутавшиеся волосы. Сейчас Софье уже было не так страшно: рядом был Саша. Мальчики за годы совместного обучения стали для нее родными. Ещё одна часть беспокойства, непосредственно за Пушкина, отпустила девичью душу. За дверью послышались многочисленные шаги и переговоры. Первым влетел Пущин, встал между Сашей и Соней, аккуратно приобнимая последнюю. Следом был Данзас, но он встал чуть поодаль. И прорывался среди этих диких людей, так не к месту весь в белом, Жуковский. Пущин передал Бенкендорфу какое-то письмо, от которого самодовольное подобие улыбки сошло с его лица. — Благодарите господа, что графиня Голицына ещё не поняла, за кого её попросили заступиться, — с удивительной скоростью прошёлся он по содержимому письма, не подняв и взгляда. — Хотел бы ещё лично заступиться за Софью Алексеевну… — начал было Жуковский, но его как-то даже вежливо перебил Бенкендорф. — Это ни к чему, за неё тоже княгиня слово замолвила, — успокаивающие, теплые полуобъятия Пущина не смогли спасти от холодного, пронизывающего взгляда генерала, которым тот одарил девушку. Жуковский довольно улыбнулся. — Генерал, давайте дадим молодежи шанс! Бенкендорф лишь хмыкнул, задумавшись. — Василий Андреевич, а вы не думаете, что в Петербурге молодёжи слишком трудно будет использовать этот шанс? — тот явно на что-то намекал, но этого Жуковский не понял. — Ничего, с божьей помощью… — Ну да, — усмехнулся Бенкендорф. — Всё по воле его. Стало опять страшно. Причем, и Пушкину, и Аракчеевой, и Пущину, и даже бесстрашному Данзасу. «Просто так это не кончится», — подумала Аракчеева, и мысли её тут же подтвердились. — А что, если отправить Пушкина на юг? Графиня же не посчитает это неуважением к её просьбе? — многозначительный взгляд Бенкендорфа коснулся Жуковского. — Полагаю, что нет. — Ну вот и отлично, — хлопнул в ладоши Бенкендорф, притворно улыбаясь молодым людям. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Сашу вышлют, что с ним сделают? Что с ним будет? Но пока эти вопросы волновали Софью, Пущин волновался за неё. — А Софья Алексеевна?