Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Напряжение росло, и только Бенкендорф чувствовал себя комфортно — Домашний арест? — вопросительный тон был лишь для приличия. Страх полностью отступил, и Софья Алексеевна наконец выдохнула, как и её друзья. Но за себя она не тревожилась: с женщиной вряд ли что-то сделают. А вот с Сашей могли. Стул генерала скрипнул, ставя явную точку в их «беседе». — Мадемуазель Аракчеева, — Софья обернулась. Опять этот взгляд исподлобья. — Домашний арест означает, что, к примеру, литературный вечер не является веской причиной покинуть дом — А гулять где? — звонкий голос вновь резанул благословенный порядок кабинета. — На балконе. Идите. Спорить явно было бесполезно, а хотелось.

***

Потянулись дни домашнего ареста. Софья Алексеевна, пусть и не покинула Петербург, но осталась в одиночестве. Отец в Англии и, скорее всего так и не узнает об этом, да и дела ему особого нет. С первого же дня её начали навещать Пущин и Данзас, правда, потом им ясно дали понять, что сидеть по пять часов у Аракчеевой нельзя: всё-таки какое-то наказание быть должно. Пару раз её посетил Жуковский, выкроивший в своем плотном звёздном графике местечко для любимой ученицы. Прошло два с половиной месяца. Тоска постепенно окутала все углы дворца. Бывали дни, когда она, даже не переодеваясь, просто лежала на полу залы, разглядывая узоры потолка. Шесть лет учебы в лицее дали ей самое лучшее в жизни: её друзей и чувство свободы. С Пушкиным они были не разлей вода, поэтому такая разлука и редкие письма стали пыткой для девушки. «Друг мой, с трепетом тебе пишу За много верст, в чужую сторону. Ночью ль темной, жарким ль днём Вспомни Царское село. И как тогда, в минуты горестной печали, В минуты радости святой Душой всё также я с тобой. Знаю, что настанет день свиданья, Падут оковы наказания…» Но осознание, что они наказаны за свои стихи, попирание свободы слова, заставляло в отчаянии сжимать кулаки. Это осознание пораждало массу разнообразных эмоций и побуждало писать больше, лучше, искренней. Бог знает как, но Пущин проносил несколько стихотворений мимо приставленных жандармов. «Благословенная борьба За свободу русского стиха! Святой свободе песнь пою, Пред ней лишь голову склоню…» Бенкендорф свернул и бросил лист бумаги на стол, тяжело вздохнув. Это стихотворение оказалось кем-то прочтено на одном из балов. Разумеется, это вызвало большой ажиотаж и вместе с ним и внимание жандармерии. Не надо быть ясновидящим, чтобы отгадать автора сего стихотворения. В памяти невольно возникла эта яркая девушка с дерзкой и такой искренней улыбкой. За много лет она единственная сломала всю тактику Бенкендорфа. Конечно, он её не рассматривал так откровенно, как это делала она, что не ускользнуло от его внимания, но он заметил, что поведение так шло её яркой внешности: живым, горящим зелёным глазам, непослушным пшеничным волосам, выбивавшиеся из старательно закреплённой прически, не сходившая с лица улыбка. Хотя ей явно было страшно. Такая выдержка заслуживала отдельного уважения. — Надо было в ссылку, — Бенкендорф устало снял очки и потер переносицу.

***

А в это время, переодевшись в бог знает где найденную Данзасом военную форму, Аракчеева и компания провернули настоящий побег. Жандармы были весьма расслаблены, так как до этого никогда не вели наблюдения за женщиной. Так что их пересменка проходила достаточно долго, чтобы успеть улизнуть. Прекрасное чувство свободы и ещё более прекрасное — нарушение правил. Сначало было страшно, потом всё равно, а потом весело, прямо как раньше. И вот на бал к графу Шереметьеву заявились трое молодых людей. А точнее двое и одна ряженая. Данзас, Пущин и Аракчеева стояли около стены, откуда было прекрасно видно всё собравшееся общество. Друзья смеялись и потягивали кислое французское шампанское. Но мнимое ощущение недолгой свободы опьяняло лучше любого алкоголя. — Душа моя, я поражен вашей наглостью, — весёлый тон Жуковского привлек внимание компании. — Смело, весьма смело. Великий поэт по-отчески обнял ряженую барышню. — может, вы нам что-нибудь прочтете? «Что-нибудь прочтете…» Эти слова как громом поразили Аракчееву, словно только этого она всю жизнь и ждала. Сейчас, когда стихи начали запрещать, надо было вдвойне противостоять. — Софушка, — приобнял её за плечо рыжий Пущин, — что ты будешь читать? — О, я много чего могу. — Мы это знаем, — усмехнулся парень. — Может, всё-таки про фонтан, янтарные сны? — предупреждая замыслы непокорной подруги, предложил Пущин. Противиться такой просьбе, особенно от Пущина, Аракчеева просто не могла. Жуковский пафосно объявил публике, что сейчас будет читать свое произведение давно не появлявшаяся в свете поэтесса и уступил место в центре зала ряженой. Она еще не начала читать, как уже пробежала волна шушуканий. Шептались явно о её внешнем виде. — Там, в восточной стороне, При узорчатой луне Покоятся не первый век Песни, сказки между рек Мелодичный девичий голос разносился по большому залу. Господа затаили дыхание. -Там дымка тонких облаков Скрывает тайны лунных снов, Песни аравийских стран Разбудят мраморный фонтан. И между запахом шафрана, Где лик луны не кинет взгляда, Воды хрустальный тонкий звон Не тронут твой янтарный сон. Софья Алексеевна мгновенно залилась краской: всё-таки она стеснялась читать свои стихи на публике. Волновалась она зря — публика высоко оценила её. Громкие аплодисменты раздались по залу. Счастливая и взволнованная мадемуазель вернулась к друзьям — Великолепно! — обнял ее Данзас, а Пущин лишь искренне улыбался. Решив не наглеть, молодые люди уже через полчаса возвращали обратно свою дорогую подругу. То, как легко им удалось улизнуть и вернуться, заставило Софью Алексеевну не на шутку взволноваться. «Всё, что началось самым необыкновенным образом, также и закончится», — думала она, когда возвращалась. Хоть она уже и была дома, но интуиция билась в конвульсиях, заставляя сердце стучать нещадно быстро. Она поднималась по лестнице — Софья Алексеевна, — раздался низкий голос, откуда-то сверху. Он словно насмехался. Она уже знала, кто это. Подняв голову, Софья встретилась с холодным взглядом Бенкендорфа. — Добрый вечер, полагаю, — он окинул ее мундир хищным взглядом и прищурился. — Как бал у Шереметьева? — И вам добрый вечер, господин Бенкендорф, — вышла из оцепенения Софья. Что он намерен с ней делать? Поровнявшись с высоким генералом, который оказался порядком выше её предположений, барышня устало выдохнула. — Спасибо за заботу, устала ужасно.