Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Софи опешила. Его губы, слегка шершавые и теплые, грубо захватывали её в поцелуй. Генерал чувсовал, как она напряглась, как растерянность её сменилась протестом и она плотно сжала губы, но не отступал. Вся вера в свободу и справедливость стремительно угасала по мере того, как Бенкендорф касался Аракчеевой. Душа обессиленно ныла где-то под ребрами, но печаль её заглушалась жжением в лёгких от недостатка воздуха. Она как зверь, которому грозила опасность, надеялась до последнего, старалась бороться. Однако вместо этого от сердца начало растекаться приятное тепло, неизведанное доселе. Впервые в непонятной ситуации Софья постаралась использовать разум и здравый смысл. Оторвав руки от столешницы, Софи хотела оттолкнуть мужчину, но вместо этого, совершенно не слушая её, ладони легли на сильные мужские плечи, сжали темно-синюю ткань мундира, задевая ледяные погоны, что создавало невероятный контраст. Бенкендорф с удовольствием отметил такую перемену в настроении буйной поэтессы. Этот огонь можно тушить, ну или хотя бы сдержать. Как ошпаренная, Аракчеева оторвалась от этого манящего поцелуя — Да как вы смеете?! — хрипло возмутилась она, пока стоявший также близко Бенкендорф сверкал своими голубыми глазами. - Да вы... вы мерзавец! Как бы искренне сейчас ни выкрикивала эти оскорбления барышня, Бенкендорф лишь усмехался. — Я ошиблась! Вы и правда влюблены. Влюблены в бесправие и беззаконие, причём верно и безоглядно! Вы используете свой чин, своё положение… — его рука грубее сжала талию, прервав ее. — Софья Алексеевна, не стоит так говорить с людьми, от которых зависит не только ваша жизнь, — последние слова генерал выделил интонационно, — но и жизни ваших друзей. Его взгляд изменился. Глаза-айсберги больше не смотрели так режуще, презрительно щурясь. Аракчеева увидела в них нечто иное, живое… Он уже откровеннее оглядел изгиб её шеи, покатые плечи, выделяющиеся ключицы. - Вы же также не брезговали упоминаниями о чинах вашего отца, когда устраивали этот экспромт в польской тюрьме. Софи окатило холодом.Хотя сейчас он им вряд ли что-то сделает. — Каждый использует свои возможности для получения желаемого. Просто у кого-то их больше. Разве это грех? Утвердительное предложение, которое должно было являться вопросом, закончилось его мокрым, быстрым поцелуем. Всё больше разгоравшееся внутри чувство, вызывающее желание, стало заполнять собой всё её тело, все мысли. На окраине здравого смысла маячил красный флажок, что это всё не правильно, но Софья с успехом его проигнорировала. Бенкендорф снова целовал ее, только теперь она не сопротивлялась, отдаваясь чему-то новому. Движения его губ стали не такими грубыми, даже нежными, спрашивающими разрешения. Стратегия блицкрига сменилась постепенностью. Аракчеева медленно таяла в его руках и под его поцелуями. Теперь хотелось, чтобы целовали как прежде, выбивая весь дух. Её руки опять приятно сжали его мундир, переместились на широкую грудь генерала. Под туго застегнутым мундиром Софи почувствовала, как часто бьется у него сердце. Так же, как и у неё. Вопреки всем ожиданиям, Бенкендорф не был холодным. Как забавно ей сейчас было: сам Бенкендорф сейчас так целует «ссыльную писаку, которая действует ему на нервы», его каменное сердце беспорядочно стучит. Вот губы его снова впиваются в её, он проникает глубже. Руки девушки перемещаются, обхватывая его шею, притягивая ближе. Немногословный генерал через свои действия пытался выразить всю нежность, которую он хоть как-то умел чувствовать, всю ярость и злость свою на эту невыносимую барышню. Он и правда уже решился её выпороть до потери пульса. Но уже не мог и более не сможет. На первый взгляд неприступное сердце было очень даже приступным. Предусмотрительно Бенкендорф возвращался к мыслям, что с ней делать дальше и как наказывать, но вынужден был отрываться от них, слушая редкие вздохи и полустоны. Александр Христофорович часто жалел, что не может читать мысли людей и сейчас особенно, но научился чутко предугадывать и догадываться о них. Чуть отстранившись и заглянув в горящие зелёные глаза, Бенкендорф коротко прошептал. — Говорите. Генерал тяжело дышал, вглядываясь в девушку и ожидая ответа. Сами же его голубые хрустальные глаза были полны страсти, удовольствия и торжества. — Что будет с Ваней? — вопрос, неприятно удививший его. «Казнь», промелькнуло в голове Бенкендорфа. Прикрыв глаза и выдохнув, собирая волю и оценивая все риски, мужчина ответил: — Сибирь, каторга. И вы бы лучше о себе беспокоились Лучезарная, искренняя улыбка Аракчеевой, которую та дарила многим, но только не ему, растянулась на её исцелованных губах — Меня же и так никто не будет спрашивать, я привыкла, что за меня давно уже всё решаете вы. Я должна быть с ними. Крепость, так крепость, ссылка, так ссылка, — третий вариант из этого чудного ряда она не решилась произнести. Но Бенкендорфу не хотелось слушать от неё про ссылки, крепости и то, что будет потом. Потом решится всё. Страсть, загоревшаяся в нём, отворачивала его от конструктивных и привычных мыслей о следовании закону. Потом он молча и искусно будет обходить его как только можно. Аракчеева как всегда будет всё портить. И в итоге всё равно все решится. Но это будет потом. А сейчас он целует её лучше, чем в своих мечтах, и чувствует себя живым.