Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

А я про всё на свете

С тобою забываю

А я в любовь, как в море,

Бросаюсь с головой,

А ты такой холодный,

Как айсберг в океане,

И все твои печали

Под чёрною водой

Больше не имело смысла сдерживаться. Софья судорожно пыталась утереть рукавом платья крупные, текущие по щекам слезы. Играть из себя бесстрашную и неприступную, но уже не сдержавшую рыданий, было, конечно, глупо, но хотя бы перед собой не стыдно. Вокруг маячил Бенкендорф, вальяжно и властно обходя комнату, словно хозяин. Поспорить с этим было сложно, ведь это человек, который спокойно мог перечеркнуть жизнь любого. — Я жду ваших объяснений, — коротко сказал он, явно с трудом сдерживая злость. — Что вы хотите услышать? Я была на площади. Точный ритм, отбиваемый шагами военных сапог, остановился. Бенкендорф пристально взглянул на девушку, но она все еще стояла к нему спиной. Плечи её всё ещё подрагивали и, казалось, вот-вот у неё мог случиться истерический припадок. Выдрессированный годами службы самоконтроль капитулировал перед практически животной яростью. Эта женщина сведёт его с ума. — Посмотрите на меня сейчас… пожалуйста, — среди металлических нот в голосе мужчины начали прослеживаться непривычные для него оттенки. Ответа не последовало, и он решил действовать. Обойдя стол, Бенкендорф встал прямо перед ней — Любезная, вы вообще понимаете всю серьезность происходящего? — Вы только что арестовали близкого мне человека, моего лучшего друга, вы думаете, что я дура? Дурой она не была точно. Мужчина это прекрасно знал, но вот поступки её иногда вынуждали его захотеть крикнуть: «Дура!» — и ещё пару ласковых. Руки, заложенные за спину, сжались в кулаки, словно это могло как-то его успокоить. — Не утруждайте себя, ничего нового вы от меня не услышите. Я была там рядом с друзьями, со своим народом, который боролся за свои права, — Софья с трудом собрала последние остатки решительности, пытаясь хоть что-то донести грозному генерал-адъютанту. — Поэтому задумали убийство императорской семьи? — Бенкендорф боролся с желанием прикрикнуть на эту мадемуазель, которая всегда, и сейчас в том числе, гнула свою линию. — Я против убийства, — и такая убежденность и вера в свои слова промелькнула в зелёных глазах, что мужчина лишь тяжело вздохнул. — Ваша упрямая непокорность, — говорил он чеканя каждое слово, — это что-то. Он сделал лишь шаг от неё, желая возобновить успокаивающий обход комнаты, но язвительность вернулась к даме — А вам она не нравится? — с напускной невинностью спросила Софи, надув губы. Это стало спусковым крючком. Неспеша генерал снял очки, также спокойно вернулся и стал прямо напротив неё. Софи отпрянула назад, глядя прямо в голубые глаза. — Вы, видимо, решили, что, раз я терпимо отношусь к вашим непотребным выходкам, то можно делать что вздумается? — его хищная улыбка не предвещала ничего хорошего. Пальцы вжались в столешницу, ища в ней опору и уверенность. — Я вас решительно не понимаю. Что с вами делать? Выпороть? — впервые в его богатом опыте не было ответа на вопрос. — Порите сколько влезет, только поможет ли это? Или вам просто не на ком злость выместить? — вся эта дерзость подогревала бережно скрываемое и изредка, порционно взлелеянное чувство к этой мадемуазель — И… Речь её была нагло оборвана: Бенкендорф подошёл почти вплотную и двумя пальцами резко приподнял подбородок. Софья давно для себя поняла, что в голубые глаза-айсберги генерала она может смотреть бесконечно. Хоть и пыталась отрицать. Она едва могла говорить от частого биения сердца, но все же продолжила: — Порите, ссылайте, убивайте, насилуйте, делайте что хотите, но замолчу я только в могиле, а жить я буду, пока живо слово русское! Бенкендорф слушал её и запоминал каждое слово, но смотрел в пустоту. Лицо его не менялось, сохраняя невиданную до этого ухмылку. Пальцы крепко удерживали её подбородок. Реплика закончилась и наступило тягостное молчание. Тут у Софи начал отключаться мозг. Большое количество напряжённых событий сказалось неприятной пульсацией в висках. Потоки информации не обрабатывались и всё ощущаемое не формировалось в четкие мысли. Комната сжалась до одного сверкающего взгляда генерала. Как бы она ни острила в его сторону, он всё равно прожигал её насквозь. — Знаете, дражайшая, — пальцы на её подбородке разжались и неожиданно нежно коснулись ее щеки. — Я бы с большим удовольствием отправил вас в крепость, провел более тщательный обыск и этой квартиры, и вашего дома на Мойке, — он чувствовал, как она дрожит, почти не дышит. Умелыми пальцами провел вверх по скуле, аккуратно заправил прядь за ухо. — И?.. Генерал оторвался от мыслей об обыске и об аресте: взор так некстати опустился на её пухлые губы. Левая рука, не сдерживая себя, легла на девичью талию. Дело запахло жареным. Поэтому, ерзая между мужчиной и столом, Аракчеева старалась выбраться из сильной хватки. Беспомощность перед этим человеком была сродни смерти. Эти отчаянные попытки бегства развеселили Бенкендорфа. — Вы просто невыносимы, — от полушепот над её ухом по телу побежали мурашки. — Пустите, — почти также прошептала Софи, стараясь оттолкнуть мужчину. Такая близость лишь сначала казалась ей неприятной и возмутительной. — Вы нагло залезли в самую душу, вывернули её, мучили и истязали, а потом выкинули, но даже тогда в покое не оставили! Неужели у вас совсем ни души, ни сердца нет? — воскликнула Софья и вдруг подумала: есть ли вообще у этого беспристрастного человека сердце? Бьётся ли оно, есть ли в нем вообще человеческое тепло? На угасающее сопротивление Бенкендорф не обращал внимания. А вот последняя реплика вызвала совсем другую реакцию. Прижав её ещё сильнее к столу, Бенкендорф жадно впился в её губы, срывая сдавленный полустон то ли протеста, то ли удовольствия…