Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Бенкендорф плохо понимал таких созданий, как женщины. Предугадать их поведение он мог только с уровня всех людей, без погрешности на то, что они женщины. Но уже во второй раз он остро ощутил со стороны Аракчеевой волнение, какое бывает, когда людие решаются что-то попросить. Она то закусывала нижнюю губу, то взгляд её становился стеклянным, когда она утопала в собственных мыслях, то потирала ладони. Их игра давно закончилась и на столе остались и доска, и фигуры. Софи решилась собрать их, чтобы переменить деятельность и уж точно решиться на просьбу. Как бы ей ни хотелось этого делать. Никогда в жизни Аракчеева не кокетничала. Подобное у неё просто не получалось. Ей хватало общительного характера. Правда, она всегда с интересом наблюдала она за тем, как ведут себя девушки с мужчинами и всегда им удивлялась. Этим барышням даже не нужно было о чем-либо просить — все почему-то угадывали, что им нужно, и тут же исполняли просьбу. Всё как-то произошло само собой. Какую-то часть в разуме просто отшибло. Софья Алексеевна будто знала, что делает, хотя на самом деле вообще не подозревала, что так умеет. Сложив всё обратно в камод, Софи сделала шаг, оказавшись возле места, где сидел Бенкендорф, присела сбоку и взглянула прямо ему в глаза, держась обеими руками за подлокотник. Мужчина чуть отпрянул, не ожидая от неё подобного, но в груди опять затеплилось приятное чувство, когда он глядел в зелёные глаза, которые теперь были так близко. — Александр Христофорович, можно мне раз в жизни нарушить правила? С вашего позволения, разумеется, — она склонила набок голову, ожидая ответа. Непроницаемое лицо Бенкендорфа не выразило того интереса, которое он испытал. Отчего-то была уверенность, что он согласится. — Удивите меня. Лёгкое напряжение на её лице, сменилосьулыбкой. — Завтра свадьба моей двоюродной сестры. Мы вместе выросли, мы одна дружная семья. Она пригласила меня и надеется, что я вдруг смогу приехать. Я не прошу вас остаться там на всё время, но, пожалуйста, хотя бы заехать, увидеть её и поздравить! Софи не может не увидеть Целину в день её свадьбы. Ещё будучи детьми они обещали друг другу, что в этот день одна из них будет рядом с другой. Та, что писала возмутительные стихи, побуждая к беззаконию, стихи, полные таких душевных бурь и речевых оборотов, что сердце невольно начинало стучать быстрее, сидела сейчас перед ним вот так просто и просила так, как никто не смел у него просить. Софи сильнее сжала подлокотник, ожидая ответа. Вся военная дисциплинированность канула в Лету перед ней. Само существование Аракчеевой в жизни Бенкендорфа — чья-то злая шутка. Подобное спокойствие Софьи было новым явлением для Александра Христофоровича и он чувствовал себя неуверенно, сделавшись от этого более… угрюмым. Черт, всё у него не как у людей. Замечательно. Он тут у нас за порядок, за законность и правильность, а в жизни его всё совсем неправильно. — Едем. Но я предупреждаю вас — только никаких глупостей и вольностей! — его очки опять зловеще блеснули. Вся жизнь Бенкендорфа состояла из расчетов. Практически точно он мог предсказать все следующие ходы, но сейчас не мог. Его прагматичное сознание не знало, за что ухватиться и к чему всё прийдёт. Может, потом метод «пряника» с Аракчеевой обернется против него в сто крат, но это будет потом.

***

С самого раннего утра в замершем доме поднялась суета. Софи предполагала, что дольше, чем пять минут она не пробудет с сестрой, уж слишком подозрительно согласился на всё это Бенкендорф, но радостное волнение было сильнее. Целина была большой частью жизни Софи, двоюродной сестрой, с которой они жили десять лет рука об руку. Аракчеева была просто обязана приехать. Сколько бессонных ночей они проводили вместе с Целей, мечтая о своей будущей жизни, о будущей свадьбе, красивых мужьях! Ведь ничто девичье не было Аракчеевой чуждо. А если ещё вспомнить, сколько они гадали… Уже к девяти она была полностью готова и нервно нарезала круги вокруг стола в столовой, ожидая, когда же проснется и соберётся мужчина. А тот вот уже как час был готов. Конец августа. Прекрасное свежее утро, нежно греющее солнце, которое ещё не до конца добралось до вершины небосклона, аромат свежих трав и спелых яблок — всё было чудесно. Бенкендорф заметил, в каком поднятом настроении была девушка, как ожили её глаза, даже ее болезненная бледность вдруг исчезла. Ехать было, как он понял, недалеко. — Почему ваш отец за всё время не написал вам ни единого письма? Да и вы тоже явно не горите желанием общаться с ним, — вдруг спросил Бенкендорф. — После моего рождения здоровье маменьки сильно ухудшилось, а потом она заболела чахоткой и умерла. Господин Аракчеев считает меня виноватой в этом, хотя, я уверена, понимает, что это глупо. Однако надо же найти крайнего, — хмыкнула Софи. Эта тема давно была ею осмыслена и пережита. Когда сама она об этом говорила, то не чувствовала той боли, как если бы об этом говорил тот же отец. — Поэтому растила меня семья моего дяди по матери, а Целя мне как родная сестра, — ей захотелось начать рассказывать о каких-то мелких, но важных для неё историях из детства, но она быстро отбросила эту идею. Поместье, куда они приехали через несколько часов, было куда больше поместья Аракчеевой. На улице уже стояли цедро накрытые столы, повсюду бегали слуги, чем-то занятые и взволнованные. Карета остановилась и первым оттуда вышел Бенкендорф. Затем он подал руку Софье и галантно помог ей сойти на землю. Софья едва успела сделать пару шагов, как из сеней послышались громкие голоса. — СОФИ! Я ЗНАЛА, Я ГОВОРИЛА! — кричала на всё подворье выбежавшая из дома девушка. На Аракчееву она была не похожа совсем, разве что лишь эмоциональностью. — ЦЕЛЯ! — побежала навстречу ей Аракчеева, и они крепко обнялись, чуть не упав. Придерживая сестру рукой, Софи сказала также громко. — Осторожно, тебе нельзя пачкаться в такой день! Та лишь залилась громким смехом, который вскоре подхватила и Софи. Как было интересно: куда бы ни пришла Аракчеева, где бы ни была, а везде ей радовались. Александр Христофорович мог похвастаться тем, что куда бы он ни пришел, то его все боялись. — Целя, я так рада за тебя! Господи, какая ты красивая! — с такой искренностью щебетала мадемуазель, взглядываясь в счастливые глаза сестры, которая была готова разрыдаться. — Пошли быстрее, нам ещё столько надо сделать, ты обязана увидеть платье! Внутри что-то оборвалось — Целя, мне я здесь недолго, я же под арестом, — губы юной невесты приоткрылись, явно желая что-то возразить. Всё происходило под внимательным анализирующим взглядом. Бенкендорфу было это в диковинку. Аракчеева действительно подходила этим «взбалмошным» местам и людям. Это Бенкендорф заметил и почему-то немного обиделся. Он был уверен, что Аракчеева как всегда наплюет на правила, но тут она вдруг остановилась. Слушая их восторженные разговоры, воспоминания о детстве, о их мечтах, генерал почувствовал, какспящее в груди сердце твердо сказало ему: «Наплюй, пускай веселится». Мужчина нахмурился и задумался, опомнившись, когда почувствовал на себе её взгляд. Ему противопоказаны её глаза. — Оставайтесь, бог с вами, — ничего не слыша произнес мужчина и едва заметно улыбнулся. Теперь ему пришлось таскаться повсюду с этой барышней, у которой социальная активность била через край. С интересом наблюдал генерал за местными предсвадебными традициями и тем, как горели глаза Софи. Он, например, открыл для себя католическое венчание в костёле, правда чувствовал себя там не так уверенно. Да и большинство гостей смотрели на него косо. Для них он был страшным врагом. " Она же православная?» — задумался генерал-адъютант, украдкой глядя на Аракчееву, которую уговорили быть дружкой. Цветы, крики, песни, поздравления, такая суета, которой не было даже на балах в Петербурге. Умеет же тут народ веселиться. Уже на самом торжестве, Бенкедорф стоял как всегда в стороне, словно контролируя всё происходящее, ну и конечно Софи от себя не отпускал. Какая-то дальняя тётка-старушка подначивала Аракчееву идти танцевать первый танец босиком. Ведь негоже, что младшая сестра выходит замуж раньше старшей. Софи согласилась. Традиции тут играли важную роль. Много позже Бенкендорф всё возникал по поводу такого уровня суеверия. В моментах, когда никто и ничто не занимало ее мыслей, она думала, что ей уже все это не светит. Ей двадцать пять лет, она уже стара по всеобщим меркам. Все самые обидные высказывания ненавистного Пилецкого, похоже, должны были сбыться. Софи расстраивалась всей своей душой. Но она хотела быть любимой и сободной. А это непозволительная роскошь. Почти вся музыка была с национальными мотивами. В особенности выбивалась скрипка. Практически все танцы, что танцевали в российской империи на балах, пошли из Польши. Неважно, полонез это, мазурка или полька. Только потом стали немного уходить какие-то движения. Так что было интересно наблюдать на первозданный облик этих известных танцев. К Софье Алексеевне постоянно кто-то подходил, о чем-то говорил. Больше всего всех интересовали её стихи, только вот она чувствовала спиной грозный взгляд и старалась отшутиться от этой темы. Было давно за полночь, солнце давно скрылось, уступив место луне, когда Бенкендорф легонько постучал по её плечу. — Поедемте, Софья Алексеевна. Та безропотно согласилась. В виски ударила усталость и градус выпитого вина. Музыка, танцы, знакомые — всё ее перевозбудило. Ночь была прекрасна и тепла. Уже начал поддувать прохладный ветер, знаменующий о скором приходе осени. — А давайте пешком, через поле, так интереснее, — Софи нескромно ухватила Бенкендорфа за предплечье, стараясь потащить его за собой. — Вы меня с ума сведёте… Девушка звонко рассмеялась. — Ну хватит, вы уже сошли, так что не ломайтесь, дайте в жизни в последние разы почувствовать хоть какое-то счастье! Или вы верите в этих ненавистных вам духов и сущностей? Боитесь с полуночницей встретиться? Давайте… посмотрите, какая луна! Луна и вправду была прекрасна. Такая большая, белая и яркая, она освещала собой мир ярче свечей. Неохотно поддавшись этой неизвестности с подвыпившей мадмуазель, благонадёжность которой оставляла желать лучшего, Бенкендорф проследовал за ней. Они шли по пшеничному полю, которое только начали убирать. Высокие колоски приятно касались кончиков пальцев. Природа в этих краях и вправду была чудесной. Все разумные мысли мужчины вытеснялись успокаивающими звуками стрекочущих кузнечиков. Неаккуратно ступив, Аракчеева чуть не упала, но была вовремя подхвачена Бенкендорфом под локоть и за талию. Сердце, часто стучавшее от выпитого вина, забилось еще быстрее и громче. Кажется, в этой тишине можно было услышать его стук. Софи не стала вырываться, ей вспомнилась их последняя встреча в Петербурге. Щеки вспыхнули. Слава богу, тут темно! Мужчина тоже не спешил её отпускать. — Вам когда-нибудь говорили, что у вас красивые глаза? — совершенно неожиданно и искренне спросила она. — Особенно, когда вот так… В следующий миг она позволила себе просто неслыханное — протянула руки и осторожно сняла с Бенкендорфа очки. Низкий размеренный смех раздался с его стороны. — Вы будете первой. Сердце заставило её взглянуть на губы Бенкендорфа. «Почему он такой плохой, но такой желанный?» — ныла душа, откровенно признавая то, что старалась спрятать в самый дальний ящик уже полгода. — Александр Христофорович, вы подлец, хам, нахал и самый отвратительный человек, которого я знаю! «однако, она интересная женщина», — с горькой усмешкой подумал Бенкендорф. Он прекрасно видел её горящий взгляд на его лице, на его губах. — Поцелуйте меня так, как тогда, в Петербурге, — её полушепот прозвучал для него так таинственно и так трепетно…