Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

— Софья Алексеевна, если я вас регулярно буду так целовать, то никакой дом с мезонином и желтыми обоями в моей жизни не появится. Ей нравилось, что он теперь тоже язвит и пытается шутить. Это было явно лучше, чем постоянные угрозы арестом. — Вы правы, Александр Христофорович, я не смею забирать у вас такое счастье, — честно и со смехом ответила девушка. Стало как-то обидно и весело одновременно, а молодая кровь всё закипала в ней. Такой беззаботный смех — то, что в глубине души хотел слышать от Аракчеевой рядом с собой Бенкендорф. Дерзкая мадемуазель предпочла закончить этот разговор и продолжить путь до дома, но руки генерала слишком выгодно поймали её, когда та чуть не упала. Поэтому как только тот почувствовал её попытки уйти, то сжал девичью талию и локоть сильнее. — Куда же вы так поспешили, любезная моя? Не будь у Софьи Алексеевны преобладающих черт мальчика-шкодника и гордой львицы, то кинулась бы уже после таких теплых полуобъястий к нему на шею. Но что-то кричало на подкорке головного мозга: «Алё, дура, это же Бенкендорф!». Но если тот как раз и жил одними правилами и законами да так, что зубы сводит, то Аракчеева благополучно восполнила баланс вселенной, игнорируя голос разума. Приятное чувство, разливавшееся по всему телу доставляло невиданное удовольствие. Голубые глаза, что были глубже Байкала и холоднее сибирской зимы, смотрели в горящие огнем зелёные, и каждый выжидал следующих действий другого. Это была игра, напряжённее шахмат, в которой ещё не придумали приёмов, позиций и ходов. — Александр Христофорович, дом с мезонином, — напомнила Софи, находясь под ласкающим мужским взглядом. «Вот же противная», — подумал на это Бенкендорф, привлекая ее ближе к себе — Tais-toi déjà, ma chère Et va en enfer (Замолчите уже, дорогая моя, и идите к чёрту), — генерал провёл внешней стороной ладони, обтянутой в перчатку, по раскрасневшейся щеке. Барышня встрепенулась, как птичка. — Déjà (уже). Сны, которые настигали Аракчееву каждую ночь, заставляли просыпаться, обрели материю, а чувства, оставшиеся лишь воспоминанием, снова вспыхнули. Когда он захватил её приоткрытые губы в горячий поцелуй, Аракчеева громко вздохнула. Она уже успела забыть, что Бенкендорф не черствый сухарь и не холодный полицейский. Мужчина понял её, хоть мыслей читать не умел. Он медленно отстранился и прошептал ей на ухо. — Как быстро вы забыли, — и все её дальнейшие слова прекратил, оставляя влажный след от ушка, переходя по скуле, и до желанных губ. Тушил ли он её огонь, или она заставляла его таять — непонятно, но очень интересно. Несмотря на то, что она сама просила его о поцелуе, оставалось какое-то желание топнуть ногой и оттолкнуть его от себя, но в сравнении с испытываемым от его действий это было просто ничто. Аракчеева пыталась несколько раз отвести лицо, но вездесущий генерал не давал ей этого сделать. Непокорность поэтессы распаляла его ещё сильнее. Руки его прижимали её ближе, поцелуи были требовательнее, даже моментами грубее. Софи сжимала своими ослабевшими пальцами его эполеты, касалась сильной шеи и чувствовала, как на ней сильно бьется жилка. Сначала было стыдно: это всё так плохо и неправильно, поэтому гордость отчаянно напоминала о себе. Но это было нечто неизвестное и непонятное им обоим, нечто всепоглощающее, без чего при этом они оба не могли. Весь хмель выпитого давно выветрился благодаря губам генерала. Из груди Бенкендорфа вырвался низкий полустон, когда тонкие пальцы, пройдясь по шее, зарылись в его волосы, нежно перебирая их. Девушка была гораздо ниже него, поэтому ей приходилось привставать на цыпочках, морщась от неудобства, но с этим прекрасно справлялись его сильные руки. Софи обвила шею генерала, уткнувшись неё и блаженно прикрывая глаза. Только сейчас она почувствовала, чем он пахнет: леденящая мята, хвоя, перец и табак. Это было то, что она смогла распознать хоть приблизительно. Бенкендорф же поглаживал белокурую голову и смеялся про себя: ему доверили двух «опасных» поэтов, которые своей крамолой угрожали порядку и спокойствию страны, только один в своём имении пил, просыхая лишь для охоты, а другую он сейчас прижимал к себе и впервые испытывал что-то, похожее на счастье. Чёрт знает что. Но сейчас было хорошо. Сейчас было спокойно. — Александр Христофорович, вам больше шло, когда челка была зачесана как тогда, — как-то по-родному тихо напомнила Аракчеева события почти четырехлетнец давности, когда она впервые увидела его. Бенкендорф молчал. Пушкина Бенкендорф терпеть не мог за его излишнюю известность и то, что он уже успел обрасти мифами и слухами. А эта пока еще была именно живой, более настоящей. И мучилась, и страдала, и боялась, и на рожон лезла, и плакала, и смеялась, и язвила, давала пощёчины, и целовала, сгорая от непонимания. Понимая, что мадемуазель устала, Бенкендорф подхватил её на руки. Она лишь сильнее зарылась в его шею. Так он и донёс почти дремлющую барышню до дома. Служанка указала на большой диван, стоявший в комнате, где Аракчеева вешала на люстру птичек. Почему она не спала в нормальной спальне, Бенкендорф решил узнать как-нибудь потом. Не смог Александр Христофорович сразу выйти из темной прохладной комнаты. Он сел на стул, устало глядя на спящую мирным сном барышню. Лицо её было явно счастливым. Взяв в руки листы бумаги, из которых вчера она делала бумажных птичек, Бенкендорф с интересом стал вчитываться под светом полной луны в стихи, которые на прохождение цензуры не получал. В данный момент им больше двигал личный интерес, чем профессиональный. «А ты на меня смотри, И хоть запрещай, ссылай, хоть сожги. Только смотри…» Бенкендорф улыбнулся, перевернул лист и прочитал уже почти родной почерк. «Вот мой проклятый сон. Каждую тёмную ночь он стоит надо мной, Смотрит со всех сторон, В серебре весь, под луной. Стоит мой желанный сон, На крыльце, под окном, Взглядом жарко целует, Он меня и погубит…» Дальше он ничего не читал. Листок был свернут и сложен в тот же внутренний карман мундира. Перед выходом из комнаты Бенкедорф обернулся, взглянул на спящую, как бы убедившись, что с ней всё хорошо, и, сняв очки, заложил челку так, как при их самой первой встрече на допросе.