Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

На большой зал, с перетянутой снизу сеткой Пушкин смотрел со злостью и готовностью при случае кинуться в спор или драку. Аракчеева же была больше удивлена и насторожена, стараясь предугадать, что с ними будут делать. — Это новая изощрённая форма экзекуции? — шепнула она Саше на ухо. — Видимо, — ответил друг и приобнял её за плечи. После долгого пребывания в деревне такие большие и даже роскошные пространства удивляли, как впервые. Сердце замирало от страха рядом с высоким и статным царём. Конечно, будучи метр шестьдесят с лишним, невольно будешь бояться двухметрового, имеющего неограниченную власть и ненавистного всем сердцем императора. Спокойствие и уверенность внушал Софье только Бенкендорф, который стремительно направлялся к другому концу зала. Как смешно и как печально, что он стал ей привычнее лучших друзей! Бенкендорф и ещё один жандарм, которого Аракчеева и Пушкин помнили со своих арестов, черными неприветливыми фигурами стояли на другой половине поля. Девушку это недовольное лицо графа позабавило. Также Софья Алексеевна одобрила его черный костюм, немного похожий на царский. Воротники, закрывавшие шею, однозначно шли неприступному Бенкендорфу. Тем временем глава государства взял в руки ракетку и указал слугам, чтобы они подали их господам поэтам. — Теннис —это игра. Сыграем вместе. И не бойтесь, ракетки не кусаются, — такой уважительный и почти почтительный тон Романова заставил Аракчееву и Пушкина во всём засомневаться. — Ага. Зато Бенкендорф кусается, — заметила как бы между прочим Софья Алексеевна, первой взявши ракетку и разглядывая её. Стоявшие рядом император и Пушкин постарались сдержать усмешки, но, взглянув на уже готового к игре Бенкендорфа, а потом друг на друга и на Софью Алексеевну, которая, похоже, говорила вполне серьезно, рассмеялись. И так серьезный шеф жандармов, не привыкший задавать лишних вопросов, нахмурился ещё сильнее, пытаясь понять, что уже успела выкинуть эта бесстыжая. Перед началом игры Николай Павлович решил заботливо предупредить бойкую мадемуазель: — И да, Софья Алексеевна, постарайтесь, пожалуйста, не попасть в лоб Бенкендорфу, а то мы вас знаем. Саша посмеялся, на что получил резкое и почти обиженное. — Дурак, — и ракеткой по плечу. Основательно они, конечно, занялись её личностью, раз были такие намеки на лицейскую шалость, когда Аракчеева как бы нечаянно, но совершенно специально попала мячом в голову ненавистного Пилецкого. Воспоминания о лицейском надзирателе, который вот уже много лет после выпуска заставлял неприятно морщиться, весьма помогли зарядиться боевым духом для игры. Подачу начал император, после чего мяч был отбит Бенкендорфом в сторону растерявшегося Пушкина. Софи же была собрана и старалась быстро сориентироваться в игре. — Что, в вашем лицее не было спорта? Одно вольнодумство и только стихи? — Николай Павлович стиснул зубы, отбивая подачу. — Ну как же не было? Стучали ботфорты, мы фехтовали, звенели клинки, — ответил Пушкин, отправляя мяч на территорию противников. Следующая же подача была в сторону Аракчеевой, которая начинала скучать. Девушка с силой ударила ракеткой по мячу так, что Бенкендорф этот мяч едва отбил. — Не надо так сильно! С ним нужно хитрее, — царь по-дружески встал между Пушкиным и Аракчеевой, объясняя им тактику, словно не он ссылал и казнил недавно их друзей. — Граф отбивает всегда в слабый угол. И, словно почувствовав недоумение со стороны друзей, он продолжил: — Я мог бы с вами учиться, болтать о хорее, а может и вовсе — быть вашим другом. Но эти «дружеские» беседыпришлось прервать, ведь надо было отбивать. — Но мы не учились, и не болтали, и другом нашим вы не были тоже! — отвечала Софи, подпрыгивая, чтобы отбить. Ей кажется, или он в кои-то веки собрался спросить их мнения? — Такое случиться могло бы едва ли, ведь вам ваша власть свободы дороже, — хмыкнул Пушкин. Романов сделал вид, что этих слов Пушкина он не слышал. Но отметил, что навыки дипломатии лучше развиты у дамы. — Я изнутри поменяю систему, — какая-то убедительность почувствовалась в голосе мужчины. — Давайте же будем судить по делам, — Софье было интересно, насколько в действительности он желает что-то изменить. — Я предлагаю вам сменить тему. Что ж в этом лицее так нравилось вам? «Как это по-мужски! Говорить, и ничего не делать!», — покачала головой барышня. Далее Пушкин с Аракчеевой, стараясь не дать мячу упасть на их территории, перечисляли всё, что нравилось им в родном лицее. Беседа явно занимала и поэтов, и царя, а то, что они играли вместе, добавляло ей интересности. — Я слышал, цари бывают надменны. — Зачем вам советы? Вы и есть власть. Вдруг Николай Павлович оступился и упал. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая глухими стуками прыгающего мяча. Все в тревоге ахнули. Бенкендорф почти отбросил ракетку и, сделав несколько шагов к сетке, внимательно глядел на государя, словно верный пёс. Софья и Пушкин подбежали к царю. Тот лежал ничком, потряхивая правой рукой, желая избавиться от неприятной тянущей боли. — С вами всё хорошо? — в такой момент Аракчеева не думала о том, что этот мужчина был самым неприятным для неё человеком. Николай Павлович кивнул. Тогда Саша молча подал ему руку, которой царь был весьма удивлен и которую он принял. Нечто важное было в этом жесте. Игра продолжилась, когда император показал, что всё хорошо, будто ничего и не случилось. — Ну а России нужно образование! — решила воспользоваться моментом, чтобы высказаться, Аракчеева. — Причём для всех и повсеместно. — Вот и для вас мы нашли дело, — охотно согласился Романов. — Рабства отмена, долой бичевания! — подключился Пушкин. — Эта идея давно мной владела. Радостные от того, что они услышаны, Саша и Софья ещё с большим энтузиазмом продолжили игру. — Повсюду и разом отмена цензуры! Цензура ломает фундамент культуры, — на этих словах Аракчеева слишком сильно отбила мяч, да так, что попала в лоб Бенкендорфу. — Ой! — она сразу же отвернулась и отрицательно замотала головой. — Это не я! — и тут же кокетливо накрутила на палец прядь волос. Пушкин тоже отвернулся, желая скрыть веселье. Как символично, что она попала в него именно сейчас! — Софья Алексеевна, у вас какая-то слишком радикальная борьба с цензурой, — пошутил Романов, и все засмеялись в голос. Даже не прикасаясь ко лбу, цензор всея Руси прикрыл глаза. Тупая боль разливалась от лба к вискам. Нет, они просто издеваются! То его заставляют в этот треклятый теннис играть, то в лоб попадают, да ещё и шутят. Чёрт знает что! Вдоволь насмеявшись, Софья захотела подойти к нему и поинтересоваться, всё ли в порядке и не обиделся ли он. Но весь вид Бенкендорфа показывал его нежелание контактировать с кем-либо. Да он вообще не смотрел на неё, даже не сказал ничего. Всё-таки человек военный. Ему приказ только дай, особенно при начальстве. — Отныне я лично читать буду вас. В стране мы попозже ослабим дозор, отменим цензуру, даю вам зарок, — царь звучал очень убедительно, рождая в душе поэтов надежду и веру. — Я правильно понял, у нас договор? — решил уточнить Саша. — Слово царя. Удивить я вас смог? Софья вдруг поняла, кого ей напоминает император. Лису! И также по-лисьему он улыбнулся. Оба переглянулись, подумав одновременно об этом и том же. Этот вопрос родился сразу же, как только они оказались рядом с императором. Но поначалу никто не осмелился его задать. Это был скорее не вопрос, а просьба. — И главная просьба: как можно скорее верните из ссылки бунтовщиков, — Софья не видела, как за её спиной сжал губы в тонкую линию Бенкендорф. Генерал отошёл к императору, не желая, чтобы тот хотя бы на секунду подумал, что он может быть вместе с этими бунтарями. Властный взгляд царя внимательно прошёлся по лицам просивших. — Хоть я отличаю ямб от хорея, но к этому даже и я не готов. Как Аракчеевой, так и Пушкину показалось, что можно всё-таки сделать что-нибудь. — Я поручусь за Пущина лично! — выкрикнул они вместе. Бенкендорф обычно не показывал эмоций, но сейчас закатил глаза и отвернулся от поэтов. Сейчас ему было сложно скрыть негодование и нарастающее бешенство. — Я поручусь, вы играли прилично. Я обещаю изучить его дело, — царь протянул руку Пушкину для рукопожатия, а Софи же галантно поцеловал запястье. — Вам разрешено в Петербург возвратиться. Перед глазами сразу всплыли образы такого любимого и знакомого города, по которому тосковал каждый ссыльный. Пожалуй, сейчас это их обрадовало даже больше обещанных изменений Поблагодарив царя, Саша и Софья вместе спускались по небольшой лесенке к выходу из зала в смешанных чувствах. Им вслед смотрели две пары самых влиятельных глаз России. — Господа, — голос государя заставил ребят остановится. — Если бы вы были в тот день в Петербурге, чтобы вы делали? Душа девушки ушла в пятки, а ноги рисковали подкоситься. Её держал лишь ощущаемый пристальный взгляд Бенкендорфа, который был напряжён не меньше. Саша задумался, в то время как ответ Софьи сразу выпалила: — При всей преступности замысла — стояли бы вместе с друзьями, — следющая их встреча с Бенкендорфом обещала быть интересной после этих слов. Пушкин с большим уважением взглянул на уверенную в своих словах подругу и подтвердил кажое ее слово. Ожидаемую от Николая Павловича реакцию они не получили. Получил её Бенкендорф, всё это время представлявший, что будет делать с Аракчеевой после. — Да, верные люди в наше время на вес золота. Государь был весьма и весьма задумчив. С наслаждением он щурился, и хитрая улыбка играла на его лице. — Александр Христофорович? — Да, ваше императорское величество? — слегка поклонился граф. — Надо занять наших господ. Дадим им ощущение полной свободы. Аракчеева пусть образованием занимается, только следить надобно внимательно. Куда пристроим? — Если нужно поближе к нам, то в Царскосельский лицей, — Бенкендорф нехотя вспомнил слова Пущина. — Отлично. Ах да, и ещё… Неплохо бы остепенить наших поэтов, в особенности мадемуазель. Им должно быть на пользу. Как там говорят,"кто качает колыбель, тот правит миром»? Да… Надобно, чтобы колыбель качалась, — кивнул самому себе царь, подтверждая свои придумки. — Да так, чтоб под нашим заботливым присмотром. Надо заняться этой мадмуазель, — задумчивость сменилась уверенностью и неким весельем. — Ведь она — прекрасное создание, не так ли, Александр Христофорович? Александр Христофорович кивнул. Вечно холодные глаза стали стеклянными и глядели куда -то сквозь императора.