Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Тяжёлые военные сапоги громко отбивали каждый шаг. Всегда четкий ритм был немного сбит скоростью идущего, что являлось результатом повышенной раздраженности. В лице графа злость выдавала лишь глубокая морщина между бровями, которая становилась ещё заметнее и глубже, когда тот хмурился. Целый рой отнюдь не приятных мыслей налетел на порядком вымотанного Бенкендорфа. Девчонку хотелось грубо взять за плечи и как следует встряхнуть, хотелось выпороть до потери сознания, словно шкодника, да вообще сделать всё, что угодно, чтобы пресечь излишнюю вольность в этой мадемуазель. Бенкендорф уже с относительным удоволетворением представлял, что будет с ней потом делать. Но тут же задавался вопросом: а что он ей сделает? Ведь она самостоятельная, если не считать отца, девушка, он ей никто… Никто. Какое неприятное в сложившейся ситуации слово. Да и вообще, делать с ней что-либо объективно он права не имел. Однако делать что-то надо. — Саша, хочешь фокус покажу? — спросила Софья, желая убрать странный осадок от встречи с царём. — Давай, — охотно согласился друг. Тому пришлось закатать рукав. Едва касаясь ладонью предплечья Пушкина, Софья заставила его расслабиться. — Приятно? — Ага, -ответил Саша, потеряв всякую бдительность. Это была их самая первая шалость, придуманная в лицее. Неужели он её не помнит? — Ай! — вскрикнул Пушкин и выдернул руку. — Ты крапивку забыл?! — почти пищала от смеха Аракчеева. Она была чрезвычайно горда этой шалостью. — Дура, — смеялся Саша, потирая пострадавшую руку. — И вот этих остепенить… - качал головой Бенкендорф, выходя на улицу, где забавлялись поэты. Пока Аракчеева сгибалась пополам от смеха, Пушкин заметил их любимого шефа жандармов. Поэты веселятся - о последствиях не думают. — Александр Христофорович, она меня обижает! Бенкендорф ничего не ответил, направляясь к своей карте. В данный момент им лучше не попадаться ему на глаза. Софья и Саша приняли решение сразу же ехать в Петербург. Всю дорогу они бурно обсуждали то время, пока не виделись. Какое прекрасное чувство они испытывали, когда общались не редкими письмами, перечитанными жандармерией вдоль и поперек, а вживую! «Почему в окнах горит свет?» — первое, что подумала о своём петербургском доме Аракчеева, после такого долгого отсутствия. Внутри всё сжалось. Не может же быть... Входя осторожно, словно кошка, желающая незаметно прошмыгнуть, Софья услышала знакомые шаги. Мужчина ещё не успел спуститься с лестницы, а уже хмурил седые брови. Не удивительно и так знакомо… — Возвращение блудного сына, — его давно забытый голос обидел Софью. Столько лет не видеться с отцом, который, кончено, и раньше не проявлял особой любви к ней, и слышать от него подобное? — Папенька, прошу заметить: у вас дочь. — Дочь... а что хорошего? Дочь… - это слово всегда оскорбляло её отца. Он ненавидел его всем сердцем, как и само его явление. Желание высказать ему всё, что она думала о нем все двадцать пять лет собралось комком в груди, желая вырваться наружу. Аракчеева против своего обыкновения молчала. — Мои сборники вся Россия читает… - осмелилась взглянуть в вечно грозные глаза отца Софья. — Я нашу фамилию не позорю! — Нашу? — приторно ласковый тон отца ничего хорошего не сулил. - Мою. А твоя фамилия у мужа. Могла бы хоть замуж за эти годы выйти. Ну ничего, теперь я тобой займусь. Раз в лицее не смогли из тебя человека сделать. — В лицей меня отправляли вы в бесплодной надежде обратно получить сына, — сквозь зубы ответила Софи. Пусть унижает её, но не лицей. Рука мужчины сильнее сжала перила, перемещая гнев туда. — Теперь при мне будешь, как все. Спорить с этим самодуром было бесполезно. Нерадужные перспективы виделись Софье. Если отец решался на что-то, то неважно как, но это у него получится. Со следующего дня и каждый день Софья стояла рядом со своим великим отцом. С болью и надеждой смотрела она на место, где стоял Жуковский, окружённый восхищённой толпой. Туда путь был закрыт. Аракчеева оказалась на той стороне общества, на которой никогда не желала оказаться. Теперь её обсуждали как девушку на выданье, видели, как девушку на выданье, осуждали, как девушку на выданье. Её красота, с которой ей повезло, спасибо маме, её харизма и известность привлекали мужчин. Но та же харизма иногда и отталкивала, как и статус ссыльной поэтессы. Хотя, пожалуй, многим это даже нравилось. Что за трофей для самонадеянных господ! И, наконец - она же Аракчеева! Кому не хочется породниться с военным министром, бывшим послом? Не было отбоя от желавших пригласить ее на танец, а и отец заставлял соглашаться на каждое предложение. Вокруг все шептались: «Старая дева!». Каждый раз, когда она находилась в руках очередного кавалера, ей хотелось провалиться. Её душа, горевшая огнем, желавшая свободы, медленно умирала. Более всех выделялся Милорадович, которого отец уж очень обожал. Было понятно, какие виды генерал в отставке имеет на Софи. От этой мысли становилось так мерзко, что возникало желание вымыться. Ему пятьдесят пять! Фу, Господи! Да ещё и не блещет хоть какими-нибудь достоинствами. Перед каждым балом Софья Алексеевна молилась на коленях перед иконой, чтобы на этот раз Милорадович не сделал ей предложение. Одним спасением оставались стихи, которые отец ещё худо-бедно разрешал отправлять в печать. Тут уже сыграло роль влияние общества, желавшего новых произведений. Император, узнав о намерении Алексея Андреевича женить дочь, решил дать отсрочку от назначения её профессором в лицей. Слава богу, та о идее с лицеем не знала, потому что давно бросилась бы в Неву с горя. В душных бальных залах Софья отчаянно искала взгляда холодных синих глаз. Они глубже чем Байкал, в котором ей так хотелось утонуть, холоднее Сибирских зим, которые могли согреть её душу. Только он мог согреть Софью Алексеевну, превратившуюся в льдину. Кавалеры постепенно теряли надежду. Эта чертовка во время вальса не смотрела им в глаза! Всё куда-то в зал оглядывалась, кого-то искала, не дарила им своего тепла, не наслаждалась их обществом! Какой ужас. — Данзас! — радостно воскликнула Софья, увидев друга. Она уловила момент, когда отец будет занят, чтобы хоть поздороваться. Константин не выглядел таким радостным как она, что смутило. Радость сразу пропала, как только Аракчеева увидела рядом с ним Пушкина, который был порядком расстроен, а его всегда дикий и живой взгляд был устремлён в пол. — И ты тут, царская куколка. Да ты ещё хуже его, — указал Константин на Пушкина, который печально смотрел на Софи. — А Ваня жениться ещё на тебе хотел! А ты теперь с Николашкой весело в теннис играешь! Царская… — легко было предположить, какое слово хотел сказать Данзас, пока его грубо не одернул Пушкин. Слеза скатилась по раскрасневшейся от обиды и стыда щеке. Саша качал головой, показывая, что с Костей говорить бесполезно, потом взял её за руку и отвел в сторону. Четверть часа старался он успокоить рыдающую подругу. — Он мне то же сказал, — поглаживал он её по спине. Как это было неприятно и несправедливо! Когда рыдания превратились в остаточные всхлипы, Софья взяла Пушкина за руку. — Саша, поехали к Кирхгоф, — ужас и удвиление увидела она в глазах друга. Но он согласился. Нагло сбежав от отца, Аракчеева с Пушкиным через полчаса заходила в здание, которое после их прошлого посещения не осталось в памяти вообще. Небольшая темная комната с ароматами каких-то трав и ещё чего-то неизвестного, но похожего на ладан, встретила их тусклым зелено-желтым свечением, которое позволяло разглядеть за большим столом фигуру женщины. Старуха вперила свой таинственный взгляд в вошедших. Им она ничего не сказала, только зашумела каким-то хламом и из ниоткуда достала колоду карт. Костлявые сморщенные пальцы умело тасовали и раскладывали потрёпанные карты на красном бархате. — Курчавому гадать не буду, а вот тебе - буду, — сказала старуха своих леденящим душу голосом. Карты выкладывались и перекладывлись с такой скоростью, что Софья уже перестала их запоминать. Женщина всё время молчала. Аракчеева переглянулись с Пушкиным, а после мимолетом оглянула затуманенную комнату. Разобрать сквозь дым она смогла только различные куски бархатной и шёлковой ткани. Резкий прокуренный голос старухи вернул внимание девушки на карты. — Пиковый король, — легла в центре карта, более других заинтересовавшая гадалку, — пиковая дама, дама червей, — положила она их рядом с пиковым королем. — Черный мундир, — указала она на короля. — Судьба твоя, — переместила палец гадалка на даму червей и замолчала. — А дама пик? — осмелилась задать вопрос окрепшим голосом Аракчеева. Гадалка рассмеялась зловеще и пугающе. — Страшно? Софи кивнула в ожидании объяснения. — Нитью незримой вас намертво сшила игла, — старуха медленно переложила карты. Теперь между королём пик и дамой червей находилась дама пик. Вышли поэты в каком-то полутрансе. — Ты что-нибудь поняла? — тяжко выдохнул Пушкин. — Только общее настроение предсказания: всё хорошо будет, — Саша тихо посмеялся, и они сели в карету. Долго ещё выслушивала Софья Алексеевна оскорбления от любимого папеньки и кротко улыбалась. «Даже Бенкендорф понял, что говорить мне что-то бесполезно, а тут родной отец не знает», — думала она. — Король пик, дама пик, дама червей, — шептала Софи, лёжа в постели и глядя на потолок. Яркий луч луны освещал девичью комнату. — Король пик… — отвернулась к стене девушка, проваливаясь в глубокий сон.