Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Здоровье Алексея Александровича начало поправляться. Ходил он теперь только с тростью, но ходил и имел сильное желание выезжать в свет. Софью Алексеевну не расстраивало улучшение здоровья отца, но печалило, что снова она будет как птица в клетке. Неделю так потерпела мадемуазель, а в субботу вечером сказала: «Папа́, извините, но я останусь дома, сил нет». Аракчеев поехал один, уж слишком соскучился старик по обществу, пока в душе барышни начала прорастать необоснованная тревога. Чуйка подводила редко. Это добавляло волнения. С каждой минутой, проведенной в комнате, нарастал страх. Когда стены начали на неё давить, то Аракчеева перешла в гостиную. Но и там себе места найти не смогла. Девушка то нервно теребила подол платья, кусая губы, то переставляла мелкие статуэточки, то лежала на диване лицом вниз, то пританцовывала одной ей известный танец. В доме с ней никто не разговаривал. Отец вернулся из Англии и сменил весь обслуживающий персонал дома. Осталась только ключница, которая застала ещё времена маменьки. Она-то и сказала барыне: «Идите, барышня, полежите в ванне, авось успокоитесь». Решив внять совету единственной, кто в этом доме ей добра желает, Софья Алексеевна наслаждалась теплой водой с лёгким запахом лилий в небольшой растопленной ванной комнате. Звуки стука карет о петербургскую брусчатку, ржание лошадей, неизменная ругань ямщиков и французские фразы-любезности доносились со стороны окна, помогая отвелчься. Склонив голову к прохладному борту ванны, Софи ногтем выводила какие-то узоры на своей коленке. Алексей Александрович с энтузиазмом молодого и здорового человека развлекался в обществе таких же, как и он высокопоставленных вельмож, генералов, в основном прошлых лет. Бенкендорф еле выносил скучные и порой бредовые беседы господ. Он, конечно, был за спокойствие и благополучие государства, но тут уже господа перегибали. Беседовали, как уже было сказано, в основном господа постарше. Те, кто был помоложе либо танцевали, либо молча слушали. Кто-то с восхищением, кто-то с недоверием. Александр Христофорович хмурился, глядя на весело общавшихся Аракчеева и Милорадовича. Его охватило то же непонятное волнение, которое сейчас испытывала Софи. Они вели себя уже совсем по-родственному, даже стояли в полу обнимку. Как же держался с Бенкендорфом господин Аракчеев? Тот его явно уважал и даже побаивался. Аракчеев прекрасно понимал, что шеф жандармов имел куда большую власть, чем он. Однако Аракчеев твердо решил доживать век в своём, удобном для него мире. Пара двусмысленных фраз со стороны Милорадовича и пара таких же с стороны Аракчеева заставили душу шефа жандармов биться в конвульсиях. Никто не знал, с чего вдруг Бенкедорф подорвался с места, решительно направляясь вон из зала. Но все понимали: что-то произойдет. Представлять Аракчееву рядом с этим Милорадовичем было тошно, а видеть, как данный персонаж почти целуется с её отцом — ещё более мерзко. Долгий и громкий стук в дверь всполошил прислугу. Кто может пожаловать вечером, да ещё когда Аракчеева нет дома? — Барина нынче нет, — коротко и почтительно сообщил швейцар, увидев человека в мундире с орденами и генеральским аксельбантом. — Очень за него рад. Я к Софье Алексеевне, — не спрашивая разрешения, Бенкендорф обошёл пребывавшего в недоумении мужчину. Несколько лет назад графу довелось тут побывать. Тогда он ждал с бала Аракчееву, которая была под арестом. Прислуга металась вокруг шефа жандармов, не зная, что с ним делать и как с ним разговаривать. Вроде и сказать пару ласковых надо, а вроде и сделать ничего нельзя. — Барышня моется, не может принять, — осмелился кто-то выкрикнуть, ожидая, что это сможет остановить непрошенного гостя. — Может, — Бенкендорф ускорил шаг. Он был полон решимости как никогда. Софья услышала шум и тяжёлые шаги, когда они были совсем рядом. Схватив с стула халат, девушка успела только накинуть его, да обнять себя. Всё так же, не спрашивая разрешения, Бенкендорф вошёл в ванную, сразу же закрыв дверь на ключ. Даже для Аракчеевой такие выходки были слишком. — И это вы мне будете потом про воспитание рассказывать! — осуждающе покачала она головой, сильнее запахивая халат. Тонкая ткань быстро начала промокать и как надо не помогала, но ощущение уверенности и спокойствия давала. Бенкендорф тяжело вздохнул. Он не робел и явно знал, что делает. Ничего не говоря ей, граф на ходу расстегнул мундир, размеренными шагами подходя ближе к ванне, снял его и повесил на стул, пока зелёные глаза всё больше и больше округлялись. Девушка подогнула ноги ближе к себе, пытаясь максимально закрыться. — Можно я вас ударю? — скромно спросила Аракчеева, глупо улыбаясь. Абсурднее и глупее ситуации в её жизни ещё не было. — Нельзя, — ответил Бенкендорф, помедлив. Радость и смущение видел он в её глазах. И сам чувствовал то же. Как круто изменилась жизнь Александра Христофоровича, когда в ней появилась Аракчеева! Нет, не появилась. Она ворвалась тогда в его кабинет, язвила и дерзила, обжигала сначала больно, потом всё приятнее и приятнее. Когда же хотелось о ней забыть, не видеть её, эта женщина тянула к себе ещё сильнее. Судьба ли, проклятье ли — неизвестно, но без Аракчеевой ему точно невозможно. Сколько раз пересматривал свои взгляды на жизнь Бенкендорф, сколько переступал через себя. Может, это и есть признак любви? Он присел так, чтобы быть с ней на одном уровне. Между ними была лишь тоненькая грань, оставшаяся самой последней в их взаимоотношениях. Предельная откровенность. Бенкендорф не смел взглянуть на что-либо, кроме её лица, чтобы не смущать её. Напряжение витало в душном воздухе, пока девушка не рассмеялась негромко, склоняя голову на край ванны. Эта ходячая льдина в мундире показалась Аракчеевой какой-то сосбенно печальной и несчастной. Он всегда был такой сложный, непонятный, скрывающий эмоции, а теперь вдруг стал таким понятным и простым. У Софьи Алексеевны появилось желание жить, смеяться и шутить, превратиться в нежную и ласковую. — Александр Христофорович, вы что, никогда женщин не видели? Или я такая некрасивая? — сдерживала она смех. Вряд ли она могла ещё с кем-то так общаться, особенно в подобной ситуации. Бенкендорф отрицательно покачал головой. Мускулы на его лице дрогнули и появилась спокойная улыбка, такая отличающаяся от её. — Тогда вы меня точно ударите, — но он осмелился мимолетом взглянуть на изгиб шеи, на фигуру, которую подчеркивал намокший шелковый халат. Граф вспомнил, как она была в нем, когда он приехал к ней в деревню. Что-то очень приятное было в этом воспоминании. — А может и нет, — кокетливо прищурилась Софи. — Лучше скажите: вы меня так эффектно собрались арестовывать? Бенкендорф закатил глаза. — Если хотите замуж за Милорадовича, с которым сейчас ваш папенька премило беседует, то я уйду и обещаю: об этом никто не узнает, — он собирался встать, но Аракчеева крепко схватила его за рукав рубашки, заставляя остаться. — Вы как барышня, Александр Христофорович. Вам страстей в жизни не хватает? — Благодаря вам, вся моя жизнь — сплошные страсти, — его руки аккуратно перехватили теплую ладонь. Софи затаила дыхание и с интересом наблюдала, как граф бережно касался губами кончиков её пальцев. — Считаете меня истеричкой? — задала провокационный вопрос Аракчеева. — Я не люблю женских истерик, — Бенкендорф взглянул в удивлённые от его ласки глаза Софьи. — А меня любите? — сердце девушки ушло в пятки. Ей было страшно, волнительно, но больше всего на свете она хотела знать ответ на этот вопрос. — Люблю, — ответил тихо Александр Христофорович, оставляя жаркий поцелуй на тыльной стороне её ладони. — И истерики ваши, стало быть, тоже. Дома Аракчеева ждал неприятный сюрприз. — Уже и по мою душу явились? - недоброжелательно осведомился Алексей Александрович. Всё его праздничное настроение улетучилось мгновенно. Старик подошёл к своему столу, тяжело опираясь на трость, и сел на своё любимое место. Министру очень хотелось бы, чтобы Бенкендорф его боялся, но страха в глазах графа не было совсем. Тот скорее делал одолжение своим разговором с ним. — Радуйтесь, не по вашу. Что вы решили с Софьей Алексеевной? Алексей Александрович удивлённо вскинул брови от столь неожиданного вопроса. — Замуж за господина Милорадовича пойдет, — ответил Аракчеев. — С чего вдруг такой интерес? — Его Императорское Величество поручило мне заниматься господином Пушкиным и вашей дочерью. Аракчеева терзало желание наговорить Бенкендорфу очень много «приятных слов», но он знал о своей беспомощности перед ним. — И что вы мне хотите сказать? — Софья Алексеевна не пойдет замуж за Милорадовича, — взглянул из-под очков на старика Бенкендорф. — Почему, позвольте узнать? — снисходительно усмехнулся Алексей Александрович. — Потому что я прошу руки Софьи Алексеевны.