Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Пушкин крутился как белка в колесе вокруг Жуковского: с Сонечкой нужно что-то делать! Великий поэт только разводил руками, не зная, как поступить. Всё решилось, когда у Алексея Андреевича случились проблемы со здоровьем. Врачи как один говорили о подагре. Тогда заботливый Жуковский пару раз приехал навестить Аракчеева и хорошенько его обработал. Своим обаянием и неоспоримыми аргументами Василию Андреевичу удалось договориться с отцом Софьи: пока здоровье Аракчеева не поправится, Софья Алексеевна будет ходить на балы под наблюдением Жуковского. Увидев их всегда жизнерадостную Софью с несвойственной ей бледностью и потускневшими глазами, Василий Андреевич ужаснулся и впервые повез ту перед балом к себе домой, чтобы привести девушку в чувство. Там она разрыдалась, рассказав о том, как ей невыносимо терпеть всё, что происходит. Только о самых важных вещах она умолчала. Её сильно ранили слова Данзаса. Каково слышать такие оскорбления от одного из лучших друзей? Врезались в душу и слова о Ване. Неужели он мог её так любить, чтобы жениться? Порой даже стыдно становилось. Она-то в нём видела только хорошего друга, брата, но никак не мужа. А Бенкендорф — вообще другая мутная история. В итоге Аракчеева решила успокоить свою обострившуюся совесть и меньше думать, иначе так и до дома скорби недалеко. Жуковский привел мадемуазель в порядок и вернул к более менее прежней жизни. Она снова могла читать стихи, снова общалась с теми, с кем хотела. Выходы становились весёлыми и наполненными. Вернулся и горящий взгляд, и румянец на щеках, и колкие шутки. Узнав подробнее о жёнах декабристов, Софья Алексеевна посвятила женщинам-героиням целую поэму, которая быстро разошлась по Петербургу, а потом и за его пределами. Продлился месяц свободы. Отцу стало лучше, отчего в глубине души Софья была рада. Старик уже горел желанием ехать снова на балы с своей «непутёвой» дочерью. Врачи только снисходительно качали головой: «Вы уже своё отплясали, Алексей Андреевич». — Поэма шикарная, — слушала Аракчеева комментарии Пушкина, который всё сокрушался, что сам не додумался до такого сюжета. — Спасибо, — смущенно улыбалась девушка. — Софья Алексеевна, вас ещё за такие темы шеф жандармов к себе в отделение не ангажировал? — заботливо осведомился Василий Андреевич. Прежнего страха Софья Алексеевна перед жандрамерией больше не испытывала. Что теперь они могут ей сделать ещё хуже? Убить? Пускай. — Если бы! Всё наоборот: тише воды, ниже травы, — покачала задумчиво своей белокурой головой Аракчеева. — Где вы его вообще потеряли? — Мы? Я за нашего «любимого» Бенкендорфа не отчитываюсь, я не его адъютант, — громко и бесстрашно отвечал ей Саша. Аракчеева уже отчаялась встретить снова Бенкендорфа, а так хотелось… «Король пик, дама пик, дама червей», крутились в её сознании слова гадалки. Скоро Пушкин оставил Аракчееву и на крыльях любви улетел танцевать со своей обожаемой Гончаровой. Жуковского же втянули в какие-то важные беседы. Софи осталась в приятном одиночестве, которое очень быстро нарушили. — Не успели вернуться в Петербург и уже пишете неугодную литературу? — из-за неожиданности услышать знакомый голос с металлическими нотками девушка вздрогнула. Всё-таки судьба существует. — Вспомнишь лучик — вот и солнышко. В Петербурге я уже почти целых три месяца, — недовольно буркнула мадемуазель, допивая остатки шампанского из хрустального бокала. Внимательный взгляд смотрел на неё прямо, ему было больше смешно от её недовольства: во всех её движениях, во взгляде читалось совсем другое. — Не в вашем положении… — А вы и не в моём положении, — холодно оборвала она речь графа. Сколько Аракчеева его ждала, сколько надеялась! По предположениям Бенкендорфа, Софья Алексеевна была тем типом женщин, которые если обижались, так обижались. А понять, что она обиделась, не смог бы только идиот. Мужчина справедливо заметил: шутить шутки с ней сейчас не к чему. — Что? Наслаждаться пришли, посмотреть, посмеяться надо мной? Ну так наслаждайтесь, издевайтесь, только ничего не говорите! — и она отвернулась от него, от его глаз, которые так мечтала снова встретить. — Вы невыносимы. Но он стоял. Стоял спокойно и молчал, любуясь профилем этой несносной женщины. Через минут пять такого стояния смотреть в упор стало как-то неудобно, поэтому Бенкедорф отвернулся в сторону танцующих. — Это случайно не ваш воздыхатель? — заметил он в толпе Милорадовича, который явно кого-то искал, и этот кто-то стоял сейчас рядом с Бенкендорфом. Обратив внимание в ту же сторону, Софья Алексеевна изменилась. — Боже, — девушка испугалась так, будто не человека увидела, и в секунду оказалась очень близко к графу, желая спрятаться за его высокой фигурой. Александр Христофорович почувствовал её неприязнь и даже страх. Ладонь правой руки, обтянутая в белую перчатку, легла на открытую спину Аракчеевой, приятно ощущая её тепло. Левой же рукой граф крепко взял её за предплечье. — Интересные у вас способы показать своё желание танцевать, — улыбнулся краешком губ мужчина. Ему самому понравилась его колкость. — Не буду я с вами танцевать! — не понимая, зачем, отпиралась Софья Алексеевна. — Аракчеева, свою гордость будете мужу дома показывать, — он определенно выводил её из себя. Так же, как и она его. — Я же просила издеваться молча, — нахмурившаяся Аракчеева вызвала у него смех. Как всегда сдержанный, но смех. Бенкендорф не смотрел ей в глаза, он будто чего-то ожидал. Лишь когда граф взял девичью ладонь и потянул за собой, Софья поняла, что танцевать всё-таки придется. Но об этом она не сожалела. В прошлый раз ей пришлось выслушивать от него об аресте её товарищей, так что насладится танцем не пришлось. Сейчас же руки графа держали её за талию нежнее, движения были менее резкими. Нельзя было не заметить, что Бенкедорф танцует очень даже хорошо. Это Софью Алексеевну весьма удивило. За эти два с лишним месяца Аракчеевой довелось потанцевать с половиной Петербурга, но ни один танец не вызвал в ней такой бури внутри. Граф забрал себе её вальс, поэтому теперь с наслаждением практически не прерывал их зрительного контакта. Глаза этой мадемуазель всегда с потрохами выдавали всё, что она думала и чувствовала, и это Бенкендорф заметил. С удовольствием видел он в двух её изумрудах и жизнь, и слёзы, и любвь. Вся пылкость Аракчеевой погасла в его руках. Ей это нравилось. Кто бы мог подумать? Ей нравилось, когда он «тушил» её. И она смогла это принять. Девушка мало что могла заметить в голубых глазах-айсбергах, но отметила, как он ближе прижимал её к себе, как обнимал, закручивая, как с осторожностью приподнимал, с какой аккуратностью вел. Язык любви у Бенкедорфа — явно действия. — Вы задержите меня после танца, как в прошлый раз? — спросила Софи, когда мужчина целовал тыльную сторону её ладони после танца. Губы графа плотнее сжались, но не от раздражения. Помолчав, всё ещё не выпуская из рук её руки, Бенкендорф ответил. — Перепишите несколько моментов в поэме. — Нет. — Аракчеева, свою гордость будете дома мужу показывать. На этом и закончился и их танец, и их встреча, оставляя только приятно-болезненое послевкусие, моменты и ощущения, которые так хотелось вспоминать, но, вспоминая, хотелось забыть и повторить.