Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Россия дышала весной во всей своей красе. Пышные кроны вековых деревьев со свежими зелёными листьями создавали на улочках Царского села прохладные большие тени. Лучи дневного солнца с упорством пробивались сквозь молодую листву, стараясь нарушить эту тень и согреть собой всю землю, и ложились на дорожки небольшими пятнами. В воздухе пахло сладкой сиренью и поднимавшейся от проезжающих повозок пылью. Весна выдалась жаркой, поэтому всё пространство города было заполнено тополиным пухом, заставляя практически каждого прохожего остановиться и чихнуть. Редкий ветерок робко касался золотистых локонов, непокорно выбившихся из прически, развевал подол нежно-голубого платья. Девушка явственно ощущала приближающееся и наступающее на пятки волнительное событие. Идя неспешно и задумчиво, Аракчеева носком туфли задевала поседевшие шапочки одуванчиков, отправляя их зонтики в свободный полет. И без того прекрасная пора года казалась ей сейчас ещё красивее. Словно природа отражала её радость. Завтра все её насыщенные двадцать шесть лет останутся в другом мире, завтра она разделит с Бенкендорфом, который вытрепал ей все нервы, свои мечты, свои надежды, свою судьбу и жизнь. «Навсегда, навечно», — громом прозвучало в её мыслях такое величественное слово. Софи остановилась и оглядела фасады особняков, в надежде, что они, уже повидавшие столько исторически важных событий для России и всего мира, смогут ей помочь понять, объяснить всю полноту значения «вечность». Появился покалывающий страх перед этой необъятностью где-то под сердцем и разошелся по всему телу, заставив поёжиться. Приятно успокоили душу воспоминания. Сначала раннее детство, проведенное среди хвойных лесов и бескрайних золотистых полей, овеянных по утрам и вечерам загадочной туманной дымкой, вкус абрикосового домашнего варенья с масляными блинами на завтрак, излюбленная ей и её двоюродной сестрой игра в прятки, наряжания в найденные на чердаке пыльные платья и платки ещё их бабушек… А еще — девичьи мечтания ночью у окна и крещенские гадания, для которых они были ещё малы, но это их не останавливало. Из этого неторопливого и спокойного деревенского мира её вырвали в лучшее учебное заведение страны — Императорский Царскосельский лицей — также резко, как и сменились её воспоминания. Шесть лет обучения пролетели ярко, как камета, оставляющая после себя на чистом ночном небе сверкающий след. Лицей сформировал её личность и дал ей самое дорогое: лучших друзей и прекрасную юность, о которой она будет рассказывать своим внукам, сидя в плетеном кресле-качалке с широкой и задумчивой улыбкой. Их игры в Екатерининском парке, их ночные побеги из лицея, а потом тихие разговоры через тонкие стены комнат, разгневанное до невозможности лицо Пилецкого… А еще были первые дуэли, с детской серьезностью и нарушением всех правил, попытки Кюхельбекера утопиться в пруду из-за неудачной эпиграммы, скучные уроки математики, жаркие дебаты с Галичем и захватывающие уроки Куницына, экзамен, высокая оценка их с Сашей творчества Державиным… Только обида за уволеных ни за что Галича и Куницына, не прошедшая до сих пор, ныла в душе. Из всех учителей лицея Куницына Аракчеева любила больше других. » В душе зажгли вы вечный пламень Горячий, вольный и великий Теперь каждый из нас оставит Народу важный след, бессмертный…» Александр Петрович оббил пороги всех, кого можно и нельзя, чтобы ей так же, как и другим лицеистам, дали чин, чтобы взяли в министерство иностранных дел или в законодательство. В области социально-политических наук он прочил поэтессе великое будущее. — А вы, Софья Алексеевна, и стихи великие напишете, и дела исторические совершите, — сказал он о ней после последнего, прощального урока с лицеистами. Он тогда охарактеризовал каждого и, как выяснилось потом, угадал их судьбу. Лицейские годы сменились девятью годами несуразной, сбитой в один нераспутываемый клубок жизни: тоскливая до ужаса ссылка, восстание, потеря двух лучших друзей, разочарования практически во всём, опять ссылка, ещё мучительнее первой, присутствие Бенкендорфа в её судьбе. «Зато весело было», — усмехнулась девушка, сбив шапочку ещё с пары одуванчиков. Нет, с ней происходили слишком необычные вещи, чтобы они могли так обычно закончиться. Это Аракчеева осознавала чётко и пока ещё трезво, поэтому приняла решение ни о чём больше не думать в этот вечер, а собираться с силами к новому и неизведанному. Продолжая свой бесцельный путь по расцветавшему весной городку, Софья Алексеевна наслаждалась сладким запахом скорого лета и мелодичными звуками Державинского романса, доносившимися из открытых окон царскосельских дворцов. — Хоть вся теперь природа дремлет, Одна моя любовь не спит; Твои движенья, вздохи внемлет И только на тебя глядит… — тихо подпевала Аракчеева. Валович и Целя, взволнованные не меньше Софьи, разбудили ту на час раньше, чем требовалось. — Вчера меня не оплакали, так решили сегодня? — сонно потирала глаза Аракчеева. — Тут веселиться надо: выходишь за графа, за генерал-адъютанта, так ещё и по любви! — тормошила её сестра. — Ни минуты покоя ей не даете, — укоризнено покачала головой заглянувшая в комнату тётушка. — Мама́, как можно долго спать в такой день?! — ответила матери Целя. — В семь утра — счастливо и молча, — ещё раз зевнула невеста и улыбнулась краешком губ. Происходившая вокруг суета помогала ей отвлечься от периодически возвращающегося страха перед будущим. Софи действительно разбудили очень рано, поэтому уже в девять часов она была полностью собрана. Все в доме уже ждали, пока передадут «женихову шкатулку». Тогда и выдалась у Аракчеевой минутка одиночества. Девушка стояла напротив большого зеркала в золотой раме. Что-то прежнее ушло с её лица. Всё-таки две ссылки сильно сказались на её душевном состоянии и отпечатались некоторой усталостью на лице. Аккуратно оправив широкие рукава, сужающиеся ближе к запястьям, проведя по белым кружевам на бюсте пышного шёлкового платья, которое полагалось ей по статусу графини, Софья Алексеевна выдохнула, улыбнулась и вышла из комнаты, направившись в гостиную. Там уже сидели дядя с тетей, Пушкин, Мария Семёновна и Целя с их мужьями. Кстати, специально для Пушкина Аракчеева подружилась с Гончаровой и пригласила их на свадьбу. — А где украшения, Софи?! — вспомнила Валович и приказала служанке принести подготовленные ювелирные изделия, подаренные женихом к свадьбе. Это был красивый золотой комплект с рубинами: тонкий браслет с красным драгоценным камнем, окружённый маленькими бриллиантами, такое же ожерелье и серьги. Уже не зная, чем себя занять, девушки принялись переплетать Софи из-за уже слегка выбившихся прядей. — Господи, какие рассыпчатые волосы! — пыхтела над прической невесты тетушка. В руках опытной женщины вышел аккуратный пучок на макушке, чтобы можно было красивее закрепить фату. Вскоре прислали и долгожданную «женихову шкатулку», в которой лежали фата, обручальные кольца, венчальные свечи, духи и булавки. Когда длинная узорчатая фата была плотно закреплена, пришло время духов. — Если там пахнет какими-нибудь цветочками, то не знаю, что сделаю, — с этими словами Софья, не любившая лёгких духов, открыла флакон. Как только флакончик был открыт, в нос ударил не резкий, но насыщенный аромат сандала, амбры, гвоздики и бергамота. — Ну что, пусть живёт? — подошла ближе Валович, тоже нюхая духи. — Пусть, — ответила ей Софи, надевая перчатки. Дорога с Мойки до Исаакиевского собора была недолгой. Невеста лишь успела спросить: «Не слишком ли помпезное платье? На меня смотреть косо не будут?» — Милая моя, всё по статусу, — успокаивающе сжала её руку тетушка. — Всё хорошо. А косо смотреть будут ещё долго. Ты у общества самого завидного жениха забрала. Но когда тебя пугали эти косые взгляды? — Да! У тебя же мы есть, — обняла Аракчееву сидящая рядом Валович, пока Целя и тётушка продержали её. Пушкин поехал вперёд, отвезя в собор венчальные кольца и свечи. Софья Алексеевна, конечно, подозревала, что эта свадьба вызвала большой ажиотаж, но чтоб настолько… И стар и млад пришли в этот теплый майский день к собору, чтобы посмотреть на венчание известной поэтессы, одной из певцов свободы, и шефа тайной полиции, самого влиятельного человека Петербурга и самого приближенного к императору. Пока Аракчеева выходила из кареты, со всех сторон доносились искренние поздравления. Это были и дворяне, и мещане, и крепостные. Неужели она им настолько важна? Как дошла она до дверей храма, Софи не знала. Но восхищение величием Исаакиевского собора в этот момент не забудется никогда. Мраморные золочёные своды, исписанные святыми образами, дурманящий запах ладана, которым был пропитан воздух храма… Людей было так много, что, если бы Аракчеева не была невестой, то пройти бы точно не смогла. С одной стороны на неё смотрели оценивающе, давая понять, что каждое её действие потом будет ей откликаться ещё долго. Другая же сторона присутствующих не сдерживала широких улыбок и тихих поддерживающих слов. Именно благодаря им Софья Алексеевна ещё не упала в обморок. Но этот день был предназначен только для неё и графа, ожидающего её возле алтаря. Никогда ещё он не смотрел на неё с таким трепетом. Такая редкая искренняя улыбка была на его строгом лице, что Аракчеевой, когда она подошла ближе, захотелось кинуться ему на шею и просить забрать её скорее отсюда. К слову, челка Бенкендорфа была зачесана нормально, в понимании девушки, стоял он в порадной форме, что очень ему шло. Тяжёлые двери храма закрылись, означая начало таинства. Правда при таком количестве людей назвать сие действо таинством сложно, но всё же таинство. Все голоса стихли. Две зажжённые венчальные свечи — символ их вечной любви, держали они в руках, идя за священником к середине храма. Хор пел о благословленном богом супружестве, но слов Аракчеева разобрать от волнения не могла. Как только жених с невестой встали на белый рушник, священник приятным и спокойным голосом задал им вопросы: является ли их желание вступить в брак свободным и непринуждённым. Старичок, в отличие от молодых, не волновался ни капли. На своём веку он обвенчал множество пар. В момент с вопросами беспокоился больше невозмутимый Бенкендорф, который прекрасно знал, что его поэтесса могла легко что-нибудь учудить, но не учудила, и слава богу! Услышав положительные ответы, священник начал читать ектению, затем последовали три молитвы. По окончании третьей молитвы сначала жениху дали поцеловать образ Спасителя на передней части венца, потом то же проделали с невестой и её венцом, где был лик Божьей матери. — Венчается раб Божий Александр рабе Божией Софье во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Аминь, — громко разнеслись по храму слова священника. — Венчается раба Божия Софья рабу Божьему Александру во имя Отца и Сына и Святого Духа, Аминь. Оба облегчённо выходнули. Аракчеева не помнила, да и не хотела вспоминать, кто был свидетелем со стороны Бенкендорфа, но точно знала, что её венец держит Саша. Столько важности было в этом событии для них обоих. Ещё лет десять назад они вместе нарушали всевозможные правила в лицее, а сейчас он стоит на её венчании. Вот она — дружба. — Господи, Боже наш, славою и честью венчай их! — так торжественно звучало каждое слово святого отца. Он трижды перекрестил брачующихся и начал зачитывать строки из Евангелия о Божьем благословении супружеского союза и освящении его. С каждой прочитанной строкой, с каждым куплетом церковного хора на душе становилось радостно и светло. Софи и Александр не видели ничего сейчас, кроме священника в праздничном одеянии, который навеки связывал их судьбы незримой нитью. Бенкендорф слегка повернул голову, наблюдая за девушкой. Она всегда была похожа на ангела, а сейчас там более. В ней было прекрасно абсолютно всё. Граф видел, как в её восхищенных глазах пляшут огни свечей, ему это казалось таким красивым и волшебным. — Волнуетесь, душа моя? — шепотом спросил он, на что получил очень оригинальный ответ. — Нет, но третьим глазом чувствую, как государь хочет Сашу в Сибирь отправить, — обладая хорошей выдержкой, граф лишь коротко кивнул, решая, что напомнит ей об этой штуке позже. Когда им подали кубок с вином, каждый должен был произнести клятву. — Я беру тебя в свои жены и обещаю любить и уважать, всегда быть преданным и не оставлять до самой смерти. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, — шепотом произнес клятву мужчина и сделал три маленьких глотка из кубка. — Я беру тебя в свои мужья и обещаю любить и уважать, всегда быть преданной и не оставлять до самой смерти. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, — сделала то же самое девушка, после чего их подвели к святым вратам. Поцелуй их был недолгий, но такой нежный, чистый и искренний. Вышли из храма они уже под руку. Теперь она жена, а он муж. Теперь они вместе, одно целое. Это было такое новое и будоражащее сознание ощущение, что они пока ничего не могли сказать. Бенкендорф лишь крепче сжимал руку жены. Светская часть мероприятия выдалась очень интересной, потому что все, кто в этой жизни не должен был сталкиваться, сидели за одним праздничным столом. Особенно на контрасте играли Николай Павлович с Пушкиным. Сидели министры, обсуждая армию, и сидели господа поэты, бурно обсуждающие новые литературные веяния и рассказывающие анектоды. Также различались и пожелания гостей. Если одни говорили чопорно и по форме, то другие стихами и с эмоциями. Самым интересным стала кража невесты. — А где невеста? — вдруг громко задал вопрос Дельвиг. — А нету, украли! — ответил радостно Пушкин. Царь и бенкендорфская часть гостей такого плебейского обычая не понимала, но вышло очень даже очень. — Пушкин, на пару суток в карцер захотели? — серьезно спросил Бенкендорф. — Какой вы скучный, Александр Христофорович! Романова данная традиция очень заинтересовала. — А что нужно сделать в обмен на невесту? — Пущина из ссылки вернуть! — решил воспользоваться шансом Саша. И пока все уже успели напрячься, царь ответил. — Сделаю вид, что я этого не слышал. В итоге за очень большие деньги, и после драки Сенатора Петербурга и Пушкина, Софью Алексеевну вернули. Пушкин потом сокрушался, что его любимая подруга вышла замуж за душнилу, но ему быстро пришлось собраться, чтобы танцевать с Гончаровой. — Вы прекрасны, Mon ange, — во время танца шепнул на ухо уже жене Бенкендорф. — Вы тоже, — прижалась она сильнее к мужу.