Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

— Устали, душа моя? — не успел спросить Бенкендорф, как подхватил Аракчееву на руки. Та издала тихое «ой», поражаясь, как легко он её поднял. Мужчина держал её крепко, боясь отпустить. — Александр Христофорович, никуда уже я от вас не убегу, не бойтесь, — ехидничала Софи, обхватывая руками шею мужа. — Пушкин сегодня помог мне в этом убедиться, — послышался явный сарказм в голосе мужчины. — Оставьте, это же традиции, — уткнулась в воротник мундира Аракчеева, чтобы он не слышал её смеха. — Глупые традиции, особенно с упоминанием декабристов при императоре, — Софья Алексеевна сегодня категорически не желала выслушивать подобные нотации Бенкендора, особенно когда они оказались в его… в их спальне. — Александр Христофорович, — негромко обратилась Софья Алексеевна, привлекая внимание мужчины, который расстёгивал мундир. Он взглянул на невесту. — Вы даже ничего не сказали про платье, оно ведь такое чудесное, как из сказки. Бенкендорф оставил мундир, проходясь взглядом по платью. Оно и вправду было шикарным и очень ей шло. В голову цензора Всея Руси вернулись те мысли, которые навязчиво терзали его по ночам во время её ссылок и которые он старался пресечь. Но теперь в этом не было нужды, даже наоборот. Даже сквозь неяркий свет от пламени свечей можно было разглядеть её покрасневшие щёки. Сердце трепетало, билось дикой птицей в клетке с каждой секундой их пребывания теперь наедине. — Вы правы, оно великолепно, — размеренно протягивал он. — Mais il faudra le supprimer…— каждое слово его тихого голоса с интимными нотками оказывало на сознание то же действие, что и терпкое вино. Встав за её спиной, Бенкендорф снял фату, распустил пучок золотых волос, остановился, словно спрашивая разрешения на продолжение, и, не получив сопротивления, убрал волосы ей на левое плечо, взявшись за платье. Когда то ослабло и свободно оставалось держаться на плечах, генерал почувствовал жар внутри, который до этого был ему чужд. Он побуждал быстрее и яростнее избавить Аракчееву от какой-либо одежды. Чего тут говорить, от одного вида смущенной до невозможности девушки сердце графа пело, а душа ликовала. Тугая шнуровка корсета не разделяла планов мужчины. Вся многолетняя выдержка графа безоговорочно капитулировала, поэтому он коснулся губами места между шеей и плечом, влажными поцелуями дошёл до ямочки за ушком, вдохнул её аромат. Наконец поддался и этот треклятый корсет. Положив руки на хрупкие плечи, Бенкендорф почувствовал небольшую дрожь девушки, самодовольно улыбнулся и резко развернул к себе лицом. Наряду с волнением, Софья Алексеевна испытывала то самое желание, которое мучило Бенкендорфа. Лёгкая шелковая ткань после сдавшегося корсета и резкого поворота почти упала, но руки девушки быстро прижали её к груди, вызвав недовольное хмыканье со стороны мужа. — Вам страшно? — Не знаю… нет, — голос Софи не слушался. Пухлые губы, которым многие барышни могли позавидовать, были приоткрыты в ожидании её законного поцелуя. Его Аракчеева незамедлительно и получила. Не отрываясь от таких желанных уст, Александр Христофорович взял её руки в свои и сжал так, чтобы девушка отпустила ткань платья, что она и сделала. Всё так же легко подхватив её, только теперь за талию, Бенкендорф уложил девушку на прохладные простыни, создавшие нереально приятный контраст температур. Её руки, до этого зарывшиеся в его поседевшие волосы, перешли на его грудь, желая скорее снять мундир и рубашку. Мужчина с удовольствием помог ей в этом. — Правильно, а то что это я одна, — заметила Софья Алексеевна, ещё сильнее распаляя и так на грани находившегося Бенкендорфа. Избавившись от мундира, граф будто обнажил душу, снял с себя холодную маску, и наш Аид стал похож на человека, которому страсть не была чуждой. Он осыпал её плечи, ключицы, грудь, живот горячими, пылкими, почти голодными поцелуями. Всё что могла сделать Аракчеева — рвано дышать и постанывать под его ласками. А граф уже осторожно касался внутренней стороны бедра, доходя до самых интимных мест, заставляя Софью Алексеевну томиться и просяще постанывать. — Александр Христофорович… Саша, — ласкал слух мужчины её голос. Невозможно было описать то восхищение и счастье Бенкендорфа. Она уже была на грани, когда мужчина со словами — Où vas-tu si vite, mon âme? — вновь втянул её в глубокий поцелуй… Первые лучи солнца, запах свежего, почти летнего утра из раскрытых окон и накрахмаленных простыней создавали тот самый образ уюта, который представляла себе Софья. Она едва дышала, лёжа на широкой мужской груди и прислушиваясь к мирному сердцебиению спящего Бенкендорфа. Софи думала о том, как теперь изменится её жизнь, как теперь она будет каждый день видеть его, как они будут вместе завтракать, ужинать, иногда обедать. Впереди ждёт столько всего, что невольно тяжело вздыхаешь, но наполняешься решимостью. Вдоволь насладившись этой тишиной и спокойствием, представив всё, что может произойти в их совместном будущем, Софья Алексеевна, стараясь не разбудить мужа, встала с постели. Персидский ковёр приятно щекотал ступни и помогал не издавать громких звуков. Взяв со стула возле окна излюбленный шёлковый халат и запахивая его, Софи выглянула в окно, рассматривая только проснувшийся Петербург, ослепительно светящиеся купола храмов, нашла взглядом шпиль Адмиралтейства с маленькой лодочкой. С улицы уже слышались ещё такие же сонные, как и она сама, голоса горожан. Переведя взгляд на спящего мужчину, новоиспечённая графиня Бенкендорф улыбнулась самой счастливой и, как ей казалось, самой глупой улыбкой за всю её жизнь. Не успев вчера изучить поместье графа, Софья Алексеевна отправилась на разведку, хотя бы чтоб в общем ознакомиться с новым местом проживания. Слуг в доме было достаточно, но они старались скорее скрыться с глаз девушки. У неё такого не было. У неё дома наоборот: все максимально на виду. «Так неинтересно! С кем общаться, с кем шутить, о ком беспокоиться?» — думала об этом экстраверт Аракчеева. Дворец Бенкендорфа был достаточно большим, интересным и вполне отражающим своего хозяина. Мрамор, в основном темные тона, красное дерево… Вроде живут, а вроде и нет. — И это она мне вчера говорила, что никуда не сбежит, — ещё хриплый после сна голос мужа раздался над её ухом. — Дико извиняюсь, — как только Софья Алексеевна повернулась, её сразу же взяли на руки. — Вы, кажется, меня вчера на руках носили. — Вам мало? — непонимающе нахмурился граф. — Нет, продолжайте, — покачала головой Аракчеева и отдалась его воле. — Нам с вами ещё очень многое обсудить надо, — Софья Алексеевна раньше старалась запомнить планировку здания, поэтому поняла, что её несут обратно в спальню. — Мне начинать бояться? — спросила она, когда её уложили на ещё не застеленную постель. Александр Христофорович навис над ней и задумчиво прищурился. — Думаю, что да. Во-первых, решайте: куда с вами греться поедем? Софья не сразу поняла, что её спрашивают про медовый месяц, но когда догнала, то задала встречный вопрос. — А почему я одна? — Я вам буду говорить, что можно, а что — нет. — Это вы так креативно подошли к разговору о распределении обязанностей в браке? — Бенкендорф рассмеялся, поцеловав жену в ключицы. — Решайте, душа моя — Италия? — Софи давно слышала об этой стране, многие туда ездили и приезжали с яркими впечатлениями. — Прекрасно. Теперь скажите мне: сначала завтракать будем или я вам нормально экскурсию по дому проведу? — Бенкендорф сел на край кровати, взял Софью за руку и потянул к себе. Вид такого одомашненного цензора вызывал весёлый писк. — Это и есть ваще «многое обсудить»? — выгнула она бровь. — Нет, это пока самое актуальное, — слышать так долго его голос без претензии к ней — что-то на грани фантастики. — Тогда сначала экскурсия.