Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

После сотен разнообразных приглашений то на балы, то в салоны, то ещё куда от разных мадам с фамилиями небезызвестными, Софья по одному лишь взгляду, сжатым плотно губам и тяжкому вздоху мужа поняла, что выбора у неё уже точно нет. Вернуться в лицей не получилось. Энгельгардт прямым текстом сообщил бывшей воспитаннице, что и ранее был не очень рад видеть женщину среди преподавателей, ведь главная забота женщин — дети и семья. А теперь, когда Софья Алексеевна сама мать, то о науках ей тем более нечего думать. — Des idiots, des salauds! (Идиоты, паршивцы!) — негодовала она в гостиной Пушкиных. В полной мере понять поэтессу могла лишь Гончарова, которая знала, что такое материнство им знала, что значит играть ещё какие-нибудь социальные роли, кроме роли матери. Софья спасалась в утопающем от греховности обществе, которое, однако, пряталось за завесой мнимого благородства и чести. Более всего действовали на нервы визиты к Крюденер, которая то ли сдружиться пыталась так вульгарно, то ли подлизаться, что было вероятнее. Эта мадам держала в напряжении и Бенкендорф, и Гончарову, игриво и словно невзначай упоминая их мужей. Но если Пушкин по балам ездил с определенной периодичностью, то шефу тайной полиции приходилось бывать почти на каждом крупном, где непременно была и недоделанная клиентка Гузеевой, желающая охомутать влиятельного мужчину. Амели, как прозвали её почитатели, искусно вертела хвостом то перед Пушкиным, то перед Бенкедорфом, то перед самим императором. Поначалу предполагалось, что это какой-то подлый план против них с Наташей. Девушки подозревали в соучастии Александру Фёдоровну и недоверчиво глядели на нее. Но затем Натали и Софи изменили своё мнение, увидев, как Крюденер ведёт себя с Николаем Павловичем. Александра Фёдоровна напоминала Софье Алексеевне ослабшего воробушка, запертого в золотой блестящей клеточке. И с ужасом к ней приходила мысль, что почти тоже самое происходит и в её жизни. Александра Фёдоровна постепенно стала входить в их скромную компанию. — Софья Алексеевна, — сказала ей как-то Александра и слегка покраснела. — Знаете, завтра собрание какое-то будет или совет… Не суть. Вы бы с Михаилом Александровияем не хотели приехать с нами погулять? Отказать Софи не смогла. Правда, пришлось весь оставшийся вечер выслушивать от любимого мужа кучу наставлений. — Meine Liebe, bitte tu nichts (Любовь моя, прошу вас, не вытворите что-нибудь), — с нотками беспокойства и усталости говорил ей Бенкендорф. Софья лишь закатывала глаза, приподнималась на локтях, момолётно и ласково целовала его в даже сейчас плотно сжатые губы и отвечала: — Граф, перестаньте ворчать, я устала. И вообще, как будто я вам должна вечером нервы мотать после сложного трудового дня, а не вы мне! Не зря Софья Алексеевна тогда согласилась на предложение Александры. Они вдоволь насмеялись и нагулядись по осеннему Екатерининскому саду. Даже болезненная бледность императрицы исчезла, сменившись лёгким румянцем. Дети бесились как хотели, хотя сначала Александре было сложно смотреть на такое отступление от этикета. Харизматичный Михаил Александрович, унаследовавший своё обаяние от мамы, смог организовать Константина, Николая и Михаила. Интересно стало даже Александре Николаевне, которая из присутствующих была самая старшая (одиннадцать лет). То они пираты, то казаки-разбойники… Полезли даже в фонтан. Крюденер за сближением Бенкендорф и императрицы наблюдала, злясь. Раньше Александра Фёдоровна общалась считай с одной ей, да и тем более она так была ближе к царю, а теперь же у императрицы был повод с ней видеться реже. 14 октября справили шестой день рождения Миши. Всё было прекрасно, весело и присутствовали только близкие люди. К слову, Крюденер не пригласили, из-за чего та решила поиграть в актрису и «жестоко», по её мнению, наказать графиню. Наказание заключалось в том, что Бенкендорф больше не приглашали к Крюденерам, а на балах Амалия только косо смотрела в сторону Софи, надеясь, что та побежит кудахтать над ней. Над этим цирком шапито наши дамы смеялись в голос. Ладно, если бы Крюденер успокоилась, так она навострилась и стала наглее лезть к Бенкендорфу. Софи жила в состоянии неопределенности: с одной стороны стоит её уверенность в муже, с другой — что-то непонятное. Неприятно, конечно, когда так нагло пытаются увести любимого человека. О сильной неприязни жены к Крюденер Бенкендорф прекрасно знал, но также он знал и о сильной приязни царя к ней. Амалия, когда Бенкендорф пытался «отшить» её, начинала козырять своей связью с государем. Просто так не нахамишь этой женщине, а жаль. — Не дай бог я узнаю, что вы мне не верны. Я перебью весь ваш императорский фарфор, — угрожала ему как-то его любовь мечтательным голосом. Александр на это только вздыхал, обнимал крепче и зацеловывал единственные в этом мире желанные губы. Софи лишь однажды сказала ему об этом, надеясь, чтото поможет справиться с всепоглощающей болью внутри. Но всё и так было понятно без слов. — Что вы так радикально. Пощадите невинные вещи, любовь моя, — отвечал он. А пока на протяжении пары месяцев только ленивый не сказал графине о возможной измене мужа. Роковым моментом в жизни всех стало появление нового персонажа. Был очередной бал, очередные подкаты Крюденер, очередное неприятное волнение в душе. Кажется, именно сегодня волдырь, копившийся так долго, собирался взорваться. Отходя поправить что-то, Софи возвращалась обратно в зал, но ажурный рукав зацепился за незамысловатые перила, так что пришлось остановиться в коридоре прямо перед поворотом. Услышав знакомые голоса за этим поворотом, девушка перестала возиться и прислушалась. — Амели, Пьер недавно жаловался мне, что ты, якобы, им пренебрегаешь, — какая-то мадам улыбнулась немке, ожидая от той ответа. — Зачем мне Пьер, когда может быть Глава тайной полиции? — всё, что раньше было догадками, всё, в чём сомневалась Софья Алексеевна сейчас подтверждалось. Сердце пропустило тяжёлый удар, оставшийся болью под ребрами. — Ты настолько уверена? — снова прозвучал удвиленныц голос первой мадам. — Более чем, он уже почти, — и как заржёт. Только так могла выразиться Бенкендорф. Они ушли, а Софи осталась. Освободив зацепившуюся ткань, она думала, как освободить свои мысли от услышанного. Девушка стояла на распутье: пойти и закатить скандал сейчас, закатить скандал дома; уехать, не сообщив, ничего не сделать и ещё как минимум сотня вариантов. Было решено сначала найти Наташу, потому что импульсивно будет она разговаривать с Александром дома, а сейчас надо действовать иначе. Немигающим взглядом наблюдала Софья Алексеевна за разговором Бенкендорфа и ненавистной Крюденер. «Неужели я так неуверена в себе? А, к черту…» — вдохнула и выдохнула она, опустошая бокал. Наташа танцевала, Софи не могла её словить. Как назло, всё назло. Тянувшийся до этого невозможно долгий вечер в одночасье превратился в большое количество сумбурных событий. — Прекрасный вечер, — вывел её из полутранса неизвестный голос. Сильный акцент с глубоким [р] справедливо натолкнул на мысль о французе. Высокий молодой человек в белом мундире выглядел как-то необычно для неё. Тёмные-тёмные волосы, такие же усы по моде, горящий чем-то неизвестным голубой взгляд. Софья лишь кивнула, разглядывая новоявленного. Кажется, она видела с ним Натали. — Барон Жорж Шарль Геккерен, — представился он, поцеловав даме руку, задержав её в своей на секунду дольше положенного. — Разве у барона были дети? — смутилась графиня, выходя из ступора. Молодой человек улыбнулся загадочной улыбкой, словно желая успокоить её. — Нет, я его приемный сын, — на удивление он совсем не смутился этому вопросу. — Простите, — Софья не узнала своего голоса. Серьезный, твердый, такой, как у Бенкендорфа. Ну правильно: с кем поведешься, от того и наберёшься. — Не извиняйтесь, — полуулыбка такая же загадочная, как его взгляд. — Музыка прекрасная, но почему прекрасная дама не танцует? Графиня усмехнулась. Он был младше её лет на двенадцать, а разговаривал так уверенно. — Дама замужем. Молодой человек еле заметно приподнял бровь: — Вопрос не исчезает. Но ваш муж многое теряет. «Вот настырный. И так же тошно», — подумала Софи, мысленно топнув ногой и наяву сжав кулаки. Она не отвечала. Она сама не могла ответить на этот вопрос. Муж её не зовёт, муж разговаривает с женщиной, которая хочет его увести. — Жорж, — почти пропела Натали, поклонившись ему и приобняв за плечи Софи. Она тоже это видела и не меньше за сегодня услышала. — Иди танцевать, а потом мы уедем, — шепнула на ухо Гончарова и поддерживающе сжала плечо подруги. — Муж с прекрасной дамой не танцует. — Может, тогда прекрасная дама составит моё счастье, потанцевав со мной? «Я идиотка, дура», — думала Софья Алексеевна, принимая поданную руку Дантеса. Молодой человек танцевал прекрасно, но не мог занять её внимания так, как всегда занимал Бенкендорф. Только вот он сейчас даже не видел, что она танцует с другим. Ожидаемого удовольствия этот танец Дантесу не доставил, но самолюбие потешил. Вальс закончился. Общество сейчас начнёт обсуждать эту пару. Душа Софьи раскололась на мелкие кусочки. Он даже не увидел, как Натали с серьезным выражением лица выводила Софи на улицу. — Поехали к нам, — взяла она за руки подругу, которая едва слышала её. — У меня Миша, — покачала головой Софья и слезы начали течь сами собой от воспоминаниях о сыне. Их сыне. — Значит, возьмём Мишу и поедем к нам, Саша сказку им расскажет, — как невинно звучало это всё. Сейчас сказка нужна была не только детям, а ещё и самой Бенкендорф. Михаил Александрович, которого уложить спать нормально было невозможно, особенно если вы не его маменька, почти пищал от радости, узнав, что они поедут к дяде Саше и тёте Наташе, вместо раннего сна. Там ребята, там друзья, можно будет дурачиться и не спать. Уходили они тихо, почти никого не оповестив. Софья Алексеевне хотелось, чтобы её забыли все, захотелось исчезнуть напрочь. Ночью в доме у Пушкиных в детской бесились дети, а в гостиной Саша и Натали успокаивали бывшую Аракчееву. Она чувствовала себя отвратительным человеком, отвратительной подругой, отвратительной женой, отвратительной матерью. Крюденер сама начала подливать масла в огонь, предполагая, что правильно вывернув танец графини с Дантесом, она сможет продолжить и завершить обольщение Бенкендорфа, только эта попытка была жёстко пресечена самим Бенкендорфом. Сказав ей пару ласковых, Александр Христофорович одним лишь видом дал понять всем, уже начавшим обсуждать Софью Алексеевну, что разговоры о его жене будут стоить дорого. Граф злился беспощадно, в нём всё кипело. Какой-то французский идиот положил глаз на его женщину, он смел с ней танцевать. И так же сильно злился он на себя: понятно было, почему Софи танцевала с тем идиотом. Он ведь знал, всё знал. И мог только представить, что сейчас с ней происходит. Любовь вывела из строя его рациональный разум, выточенное годами спокойствие и повиновение чувств перед рассудком. Бенкендорф даже подошёл к Николаю Павловичу и высказался по поводу поведения его любовницы. Император лишь сжал губы. — Извините, — выдавил он скупо и кинул испепеляющий взгляд на свою пассию. Было уже поздно. Софи не было ни в зале, ни во дворце, ни на улице, ни дома. Конечно, гувернантка сообщила, с кем была Софья и куда они собирались отправиться. Бенкендорф не мог сидеть, даже стоять и глядеть в одну точку, задумавшись, что уж там говорить о сне. Ехать к Пушкиным и непонятно с какой титанической силой вытаскивать его истеричку была такая себе идея. А так хотелось. Опустошив половину бутылки хорошего коньяка, что было необычно для графа, он всё-таки сел на край кресла. Эта тишина и относительная темнота в его доме, это отсутствие его любимой женщины и их ребенка. «Пусть бьёт этот несчастный фарфор» — скрипела в нём мысль. В этот день сломался непробиваемый Бенкендорф. В этот день сломалась Софи со своим девизом по жизни: «Ничего страшного, прорвёмся». — Сонечка, — гладила её утром по плечу Натали. — Мне стыдно перед вами, — они сидели во внутреннем дворе, пока дети завтракали. У Софьи Алексеевны аппетита не было совсем. — Ты же наш друг, я держал тебе венец на венчании, мы крестили твоего ребенка, — перечислял Саша, собирающийся вызвать Бенкендорфа на дуэль. — Это наша святая обязанность, мы должны и хотим тебе помогать. Брось эти терзания. Натали соглашалась с мужем. — Боже, какой он мерзавец, как я к нему хочу! — стучала по скамейке графиня. — Высокая любовь, — качал головой Пушкин, беря себе на заметочку сюжетик. Бенкендорф сейчас грезилось пойти и кинуть в него чем-нибудь, орать до срыва связок, вывернуть всю свою импульсивность. Надо было всё обсудить, сесть и спросить, сесть и выслушать, сесть и сказать. Только вот гордость… Софья Алексеевна призналась вчера ночью себе в одном: она двадцать шесть лет была сильной и независимой, она была борцом, думающим обо всём и обо всех, а теперь она хочет быть слабой и зависимой, хочет совсем себя не сдерживать. — Сонечка, иди… — Гончарова многозначительно взглянула на подругу. Заканчивать было ни к чему. Понятно, куда идти. — У меня Мишенька, — покачала головой Софья. — Мишенька давно с крёстным не был, — бросила строгий взгляд на Пушкина Натали. — Не выполняете вы своих обязанностей крестного, Александр Сергеевич. Поэт закивал. — У меня сегодня на Михаила Александровича большие планы, — и получил одобрительный взгляд жены. Кажется, Миша совсем не расстроился, что мама ушла, а даже наоборот: теперь можно что-нибудь без страха учудить, дядюшка позволит. Было ещё рано. Уже осенняя прохлада ещё не сошла с августовского утра. Софи решила идти пешком, желая иметь больше времени на раздумья, от которых она ранее желала избавиться. Их не было. Разум очистился напрочь, оставив короткую мысль: «Надо увидеть его». Она зашла тихо, как-то иначе взглянула на дом, прошла в столовую. Прежнее отсутствие аппетита сменилось сильным голодом. Слуги кротко следили за хозяйкой, идя следом. — Софья Алексеевна, чего изволите? — прозвучал голос самой старшей. — А что сегодня на завтрак? — почти робко спросила она. «Какой несчастный вид», — думал каждый, кто видел сейчас графиню. Да такой несчастный у неё был вид, что сами они вдруг погрустнели. — Что прикажете? — Что приготовите, — не спорила и не приказывала она. Готовить правда надо было. Софья Алексеевна была готова ждать. Ей нужно было это ожидание конкретной цели. На широкий длинный стол была поставлена часть сервиза, предназначенная для завтрака. Апатичный взгляд детально рассматривал стоящие перед ней сине-голубые тарелки с золотыми цветочными узорами, наталкивая её на вопрос: «Что она ему скажет?» И за этой гудящей на повторе в голове фразой, Софи не услышала громких шагов на лестнице. — Отчитывать меня будете или сначала упрекнёте? Опять моё поведение? — её губы побледнели. Александр громко захлопнул за собой дверь, наблюдая за ней, как за вторым пришествием Христа. — Уже язвите, — заметил с усмешкой Бенкендорф, понимая, что ещё не всё потеряно. Если эта женщина разговаривает иначе, то тогда всё совсем плохо. Боже, какой охрипший у него был голос. Софья нашла в себе силы взглянуть на мужчину. Он выглядел не лучше её. Значит: тоже волновался. Честно, грешным делом, девушка думала, что он действительно сейчас будет ей рассказывать о её безрассудном поведении, но этого не было. Невидимая струна между ними натягивалась, руки всё чаще касались посуды. Первой полетела кружка, разбившись возле серванта. Граф прикрыл глаза. Странно, но как же он счастлив, что она сидит тут и бьёт эту посуду. Зато она, зато здесь, зато с ним. — Вы действительно поступили опрометчиво, — теперь разбилась уже пиала где-то у противоположного края стола. — Можно я не буду думать?! Можно я буду слабой, можно я буду любимой, любимой просто и уверенно, любимой рядом с мужем?! — Софи подкинула в руке тарелку, глядя прямо ему в глаза. — А не стоя на другом конце зала, пока вы общаетесь с этой каждый вечер! Конечно, она не истеричка, она проблем не создаёт! А вообще и правильно, это ведь не нужно никому!.. — её крик сорвался, когда она запнулась. Сказать хотелось бы ещё так много и так просто на эмоциях, но вырывалось то, что надо, то, что объясняло всё. — Я же просто тебя люблю! — тарелка разбилась громче всех о стену, рядом с Бенкендорфом, который резко сорвался с места. — Мне это нужно! — почти рявкнул Александр, крепко взяв её за запястья, пока она колотила его грудь. — И фарфор бей, и проблемы создавай, я всё решу, всё! Только создавай их! — встряхнул он девушку, которая захлёбывалась несдерживаемыми слезами. — Всё решим, всё достанем, за всё заплатим, всё возьмём в долг, всех обманем, всё украдем, а если нет, то оно нам и не надо. Ревнуй, истери, упрекай, только будь и смотри на меня всегда так, как сейчас! Нет, с ней никогда не будет тихого семейного счастья и спокойствия, которое обычно нужно человеку со сложной и напряжённой работой. Но как она ему нужна. Бенкендорф не мог смотреть на эти слезы, на эти крики, но это ещё полбеды. Она ведь это всё чувствовала. Граф прижал к себе содрагающуюся от переизбытка эмоций жену, крепко обнимал, целовал в виски, в лоб, в щеки, в губы. Софи что-то пыталась ему сказать, извиниться. Точно так же, как и он. Для него она никогда не будет виновата. Кто мог вообще даже представить, что Бенкендорф может так всепростительно любить. Он сам не знал, но ему нравилось. А может сила одних наших черт равна и силе других, просто более редких? Бог знает, а Бенкендорфы высказали друг другу всё, что думали друг о друге и о других, извинились за всё, за что могли и не могли, и, наконец, отвели душу. Александр Христофорович весь день был с Софи. Они просто лежали в постели, молчали, говорили так откровенно, как никогда раньше, снова молчали, тоже откровенно. Оказывается, раньше будущее было яснее, чем сейчас.