Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Первый бал, на котором Софи оказалась вместе с Бенкедорфом — маскарад с темой греческой мифологии. Прошло более десяти лет, и они снова на балу с той же темой, только теперь они — муж и жена и у них есть ребенок. Оставив роль Аполлона Жуковскому, поэтесса решила быть Персефоной. Была же когда-то такая шутка? Была — надо делать. Светло-розовое платье и венок из маленьких белых чайных роз очень шли светловолосой улыбчивой Софье Алексеевне. Александр Христофорович был в своём тёмно-синем мундире с неизменно строгим выражением лица. На служителей закона дресс-код не распространялся, а жаль. Едва успели они появиться, как в обществе между собой их начали называть «Аид и Персефона». Стоящие вместе император, Пушкин и Жуковский не могли не привлечь внимание Бенкендорфов. — Обычно женщины больше предпочитают поэтов, — достаточно резкая фраза по отношению к царю. Жуковский перестал улыбаться, а Софья почувствовала, как стоящий рядом муж напрягся. — Как оказалось, и мужчины тоже, — разбавила атмосферу графиня, указав на Бенкендорфа, и получила в ответ благодарный кивок Жуковского и смех Романова. Сгладить углы удалось, но сильно ли? — Отдыхайте, господа, — оставил компанию император, забрав с собой и Александра Христофоровича. — Развлекайтесь, — сказал он на ухо жене, прежде чем проследовать за Романовым. В воздухе остался тяжёлый осадок царского недовольства. — Что вы творите? — таким серьезным Василий Андреевич ещё никогда не был. — Вы хоть понимаете, что только что наговорили? Идите и немедленно извинитесь. — А что такого? Или вы боитесь, что он подумает, будто и этому я у вас научился, — явно злился Саша. — Господа, оставьте, — одёрнула обоих девушка. — Саш, лучше скажи, где Натали? Гончарова, которой уже посто осточертели пелёнки и распашонки, с рвением танцевала. Софья же не знала, куда ей себя деть. Вроде и печально знакомые дамы вели себя с ней прилично. «Ну конечно, нельзя же так рано лишиться зрелищ», — от мыслей о них глаза закатывались сам собой. Хотелось танцевать, как и Наташа, но Александр занят сейчас императором. Залить горе было решено бокалом шампанского, столик с которым так удачно оказался рядом. — Мадам Бенкендорф, — раздавшийся рядом мягкий голос привлёк внимание поэтессы. Девушка примерно её роста с темными волосами и карими глазами дружелюбно улыбалась ей. — Ваше величество, — присела в глубоком реверансе Софи. Императрица тоже взяла бокал. — Вы очень красивы и так давно не выходили в свет. Поэтесса смиренно молчала, не зная, как общаться с Александрой Фёдоровной. Если с её мужем либо по-хамски, либо молчать, то как с ней? Вроде же не противная, как остальные. — Благодарю, — робко улыбнулась Софья. Александра хотела что-то сказать, но не знала, как. Софья молчала по той же причине, только она ещё и не знала, о чём вести диалог. — Почему вы не танцуете? Характер поэтессы очень хотел сейчас проявиться в виде интересной шутки, но она не знала, можно ли. — Можно, я сейчас пошучу? — Александра была удивлена такому вопросу. — Конечно. — Ваш муж увел моего, — кивнула в сторону царского шатра Софи. Ожидание осуждающего взгляда не оправдалось: царица звонко рассмеялась. — Тогда я уведу вас, — поддержала она, и последующее недолгое молчание не было уже таким неловким. — Я читала ваши стихи. Очень красивые. — Правда? Очень рада. Особенно рада, что теперь их у вас читают. Софья вспоминала недавние слова Жуковского о том, что царь, вопреки обещаниям, не читает произведений ни её, ни Пушкина. Александра Фёдоровна оказалась милейшей женщиной. Только что-то печальное было в её глазах, в её речах, в её движениях. «У неё действительно чахоточный взгляд…» — думала про себя поэтесса. Вальс закончился, пары перестраивались. Из толпы выбежала покрасневшая от танцев Натали и присоединилась к беседе. — Софья Алексеевна, знаете, вами восхищается моя кузина, — допила шампанское императрица. — Амалия Крюденер. Она так часто о вас говорит. Кстати, она тоже тут, должно быть, ищет нас. Александра Федоровна вспомнила, что давно уже не видела своей сестры и начала искать ту взглядом. Что Натали, что Софи не сдерживали своего удивления. Подобную мадам девушка не видела вживую, но наслышана была. Можно только представлять, какого было Наташе: Пушкин-то Крюденер когда-то увлекался… — Это не она ли там нас ищет? — в голосе Гончаровой слышалось презрение, когда она указала на стоявшую вдалеке высокую женщину с каштановыми волосами и в ярко-красном платье. Ещё издалека она производила неприятное ощущение и походила, улыбаясь, на лису. Да и репутация обольстительницы не играла немке на руку. С этим возможно было бы смириться, если бы так лукаво она не улыбалась Бенкендорфу. Царица почувствовала всю неловкость ситуации. Она и по себе знала, на что способна сестрица. — Амели, наверное, нас не видит, подождите, — суетилась Александра. Последние полчаса было слишком хорошо и приятно находится в женской компании высшего общества, где такого комфорта в общении обычно испытывать не приходится. — Натааашшш, — протянула опешившая графиня. — Это со мной что-то или… — Нет, с тобой всё в порядке. После нашего переезда в Петербург буквально на второй день эта мадам прибежала и промучила Сашу час каким-то глупыми темами. Благо, он был очень занят и указал ей на это. Ты же знаешь, каким он может быть, когда надо. Крюденер из себя уже такую строит… не знаю даже, как и назвать, ведёт себя… пошло. Неприятная, конечно, личность, — фыркнула Гончарова, пока её подруга варилась в собственных мыслях, глядя на эту Крюденер и своего мужа. Чуйка, ещё не подводившая ни разу, подсказывала, каким образом баронесса общалась с Бенкедорфом. Ревности поэтесса ещё не испытывала, особенно связанной с Александром. Когда взволнованная императорица вернулась с сияющей самодовольной ухмылкой кузиной, пальцы сжали ткань платья. Софья сдерживала эмоции. Александра рядом нет, а Наташа вряд ли справится с тем, что Софи может натворить, поддавшись чувствам. Даже не закрывавшие рта дамы, с которыми пришлось общаться в свете Аракчеевой, были много лучше и приятнее этой молчаливой. «А что она нам так не улыбается?», — возмущённо вспоминала Софья выражение лица баронессы при её разговоре с Бенкедорфом. — Графиня Бенкендорф, я счастлива с вами познакомиться. Графиня не могла сказать того же. Крюденер общалась с ней таким снисходительным тоном, будто одолжение делала. Подобно ведут себя отпетые хулиганы-подростки, которых привели знакомиться с интеллигентными родственниками. О чём говорила кузина императрицы, Софи не особо слушала. На дворе стояла глубокая ночь. Чистое июньское небо с маленькими светлыми точечками звёзд притягивало взор. Маленькие камушки, из которых была выложена дорожка, мягко скрипели под ногами. Новое противное ощущение в сердце не могло успокоиться, как волны, которые то подступают к берегу, то отступают. Бенкендорф бы никогда не изменил. Это факт такой же железный и неоспоримый, как и сам граф. Софью пока больше оскорбяло то, что его пытаются к этому склонить. А может, ей это только кажется? От боли душевной отвлекала ломка в ногах, тупой болью переходящая в спину. Желание, наконец, сесть в карету можно сравнить только с желанием скорее попасть домой. Уверенность в муже не могла подавить чисто человеческое желание обидеться. Александр никогда не обманывал её доверия, она уверена в нём всецело, но то, что он оставил её одну, а потом стал болтать с этой… За это оскорбиться можно точно. Ехать полчаса в звенящей тишине, глядя друг другу в глаза, — не то, что было сейчас нужно. Многолетняя служба в жандармерии научила Александра Христофоровича тонко чувствовать людей. А десять лет семейной жизни научили его тонко чувствовать ещё и его жену. Ну хотя бы приблизительно. У неё на лице просто горело желание кинуть в него чем-нибудь не столь лёгким. Но она молчала — и это самое страшное. Значит, что её что-то беспокоило, что-то случилось. А этой недосказанности Александр не то, что не любил, он её ненавидел. В карете граф сел не напротив Софи, а рядом. Первый большой выход за такое долгое время, да ещё и его выдернули, заставив заниматься какой-то очередной волокитой. Николай Павлович, вероятно, думал, что шефу жандрамов будет интереснее пить с ним виски, обсуждая, что запретить, а что разрешить, а в пятницу вечером на балу, а потом ещё и эта Крюденер, от которой, как от пиявки, не избавиться. Но теперь подобные мероприятия войдут в образ жизни их семьи, и император сегодня четко дал ему это понять. Бенкендорф ужасно устал и чувствовал некую вину перед женой. Взглянуть сейчас на её лицо — можно увидеть лишь излишнюю задумчивость. Выдавали любимую руки, которые, освободившись от перчаток, беспощадно сжимали и скручивали их тонкую ткань. Лёгкий аромат почти выветрившихся женских духов как-то чудесно манил, побуждая прижаться губами к виску, вдохнуть его. Александр Христофорович позволил себе это. — Душа моя, хватит мучить несчастную вещь, — попутно забрал он у неё перчатки и крепко сжал вспотевшую от волнения ладонь. Чайные розы, из которых состоял её венок, перебивая духи, просто сводили с ума своим запахом. А может это от того, что просто рядом была его любимая женщина? — Кто вас расстроил? — шершавые губы трепетно коснулись чувствительного места за ушком, вызывая мурашки. Большинство министров мечтали бы так же распивать дорогой алкоголь с царём по его же инициативе, хотели бы также, как Бенкендорф и его семья, быть в поле интересов августейшей семьи. Александр же этого хотел меньше всего. Усталость так не печалила, как тоска по утерянным минутам его времяпрепровождения с Софьюшкой, по танцам, в которых он бы сжимал её талию, смущал элегантными и смелыми жестами, на которые она всегда реагирует как в первый раз. — Никто, всё хорошо, — ложь, которую мужчина распознал непременно, которая так нужна была Софье, пока она глушила в себе всё, что можно. Бенкедорф со смиренным сожалением понимал одно: его Софьюшка, его любовь — это стихия, которую вряд ли можно усмирить или подчинить. Можно совершать ритуалы, молиться богу, связать свою душу с ней как только можно, но даже тогда нельзя будет привести её в относительное успокоение. Настолько далёк был от этого образа граф, насколько душа его была этой стихией захвачена и поглащена без остатка. Его душа требовала её, как кислорода, требовала её выходок, её бурь. Было бы справедливо назвать эту особую форму самоистязания грехом. Нет вразумительных объяснений — зачем ему терпеть и выносить эти волнения стихии, от того они и кажутся чем-то неземным, неизменной судьбой, божьим неоспоримым промыслом, даром. От необъяснимости и неосязаемости всего этого его стихия, его буря, его любовь становится бесценной и святой. — Софьюшка, — он впервые её так назвал вслух. — Зачем же ты мне врешь? Девичье сердце, и так терзаемое противоречиями, разорвалось на части. — Потому что меня обидели вы, — глотая ком в горле, ответила она. — Почему же ты не сказала, ma belle? — Александр Христофорович с относительной радостью понял, что был прав насчёт её обиды. — Я тебя люблю, — бессильно прижалась к нему его Софьюшка. Ей не хотелось думать, что такой любимый и нежный он мог её обидеть. Тяжёлый вздох мужчины заставил против воли вспомнить ветреную Крюденер. «С ней ведь намного легче…», — посетила её колючая и болючая мысль. Как много для нас могут значить в нужное время в нужном месте даже самые маленькие взгляды, слова, действия близких нам людей. После того тяжёлого вздоха Бенкедорф обнял покрывшуюся от вечерней прохлады мурашками жену, положил руку на её голову, прижав её ближе. — Поведаете, чем я вас обидел? — особой надежды на её ответ не было, и отрицательно покачивающаяся светлая макушка это подтвердила. — Я вас оставил там, и мне стыдно, Excusez-moi, — её молчание и рука, сжавшая его руку, свидетельствовали о прощении. Мишенька преспокойнейше видел уже десятый сон, когда его родители вернулись. Окончив вечерние процедуры, Софья Алексеевна сидела в ванной комнате напротив зеркала. Она старалась поймать что-то на своём лице, которое выглядело взрослее, в своём взгляде, который стал глубже и проницательнее. Мужчина уже долго в напряжении ожидал её в спальне: что-то ещё беспокоило его Софьюшку. Он не мог понять это разумом, но ощущал душой, и решил действовать не привычно для себя: исходя из эмоций. Девушка не успела задать вопрос, почему он не спит, так как его холодные влажные губы обжигали её горячие. Со всей своей пылкой чувствительностью она отвечала ему, забывая о всех своих терзаниях. Может, она слаба, может, дура, но не могла она думать о чём-либо другом, пока Бенкендорф искусно ласкал её шею, плечи, спускался ниже, медленными движениями развязывая шёлковый халат. Он с тихим рыком наблюдал за её смущением, которое не изменилось за все эти десять лет и которое пьянило с каждым разом всё больше и больше. Она — его слабость, Ахиллесова пята, его запретный плод, сводящий с ума в мгновение, но такой прекрасный. Её вздохи и полустоны — вот, что хотел слышать сегодня вечером Бенкендорф, вместо большинства бессмысленных разговоров императора. Золотые кудри его Персефоны так красиво легли на простыни, а зелёные глаза посмотрели из-под полузакрытых ресниц. — А Миша? — дернула девушка за поседевшие пряди мужа, в которые она недавно запустила пальцы. — Видит свой лучший сон, где исследует какую-нибудь Австралию и катается на жирафах, за пять комнат с толстыми стенами отсюда, — в таком нетерпении графиня мужа ещё не видела и блаженно улыбнулась. — Я им горжусь, — чмокнула девушка его в щёку. Болезненно-приятный стон заглушился глубоким требовательным поцелуем. Бенкендорф чувствовал, когда ей было больно, останавливался, целовал в висок. — Как вы, душа моя? — тяжело дыша спрашивал он. — Счастливо, — брала она его разрумяненное лицо в свои дрожащие ладони и притягивала ближе, получая свои слаще мёда ласки.