Место встречи изменить нельзя

Вдалеке всё ещё дымится линия горизонта. С высоты башни город кажется распятым. Сирены тянут вой по улицам, огни мигалок разрывают тьму, как маяки. Пульс города бьётся нервно и беспорядочно. Питер будто в коме: Он жив, но не двигается.

***

Входная дверь захлопнулась с треском. Комната была погружена в полумрак. Царила абсолютная тишина. Волков быстрым шагом двинулся в гостиную, где ожидаемо застал виновника кровавого торжества. Птица стоял к нему спиной, разглядывая в окне открывшийся горизонт взволнованного Петербурга. Он был похож на мраморную статую. Альт почувствовал присутствие Олега, немного повернув голову в его сторону. Из — за минимального интереса к речам друга Разумовского, Птица вернулся к прежнему занятию, игнорируя пышущего злобой мужчину.

— Объяснись. Ты специально закинул эту фальшивку!

Твердым тоном произнес, как отрезал, Волков. Птица не обернулся. Он молчал.

— Ты, судейская мразь, расчищал себе поле для казни без свидетелей!

Тот тихо, почти что равнодушно, повернулся корпусом к спрашивающему. Хищно растянув победную ухмылку, Птица ответил: — Изысканно.. Свидетели всегда портят кадр Волков открыл рот для порции новых претензий:

— Не смей, сука, превращать это в спектакль!

Альт медленно склонил голову набок. Никакой ярости в нем не было, осталось только мрачное удовлетворение. — Ты путаешь, друг мой. Такое называют приговором. Город обязан помнить, что страх — это тоже язык. Тот, который слышат и понимают все Олег подошел ближе и прошипел:

— Ты подставляешь под удар всех, как крыса. На кой черт?!

— Как хирург Выпрямив спину, ответил ему Птица. Сделав пару шагов в сторону от Олега, он продолжил: — Справедливость.. Волков громко вздохнул. Он знал, что этот диалог — тупик. Они не услышат друг друга.

— 48 человек. Может больше, пока тел не досчитались..

Альт абсолютно спокойно, без угрызений совести, облокотился на стол и ответил: — И? Это часть системы. Плоть без лица. Тела без имен. Назови мне хоть одного, кто был из них чистым Олег молчал. Сжав челюсть от напряжения и желания как можно сильнее вдарить по самодовольному лицу альта, он сказал:

— Ты не караешь, ты просто сжигаешь. Не различаешь, подставляя Сережу

Немного скривившись, альт ответил: — А мне когда — то было это важно? Препирания вновь ни к чему не привели. Наступило холодное молчание и только тогда Олег заметил несостыковки. Пропажа Евы не давала ему отступить от альта с расспросами. В поведении Птицы явно что — то не сходилось. Взгляд его был отрешенным и Волков чувствовал это нутром.

— Чего еще я не знаю?

Диалог шел как по минному полю — сдержанность, полуправда, щупанье слабых мест. Каждое слово ощущалось шагом по разбитому стеклу. В ответ ничего не последовало. Альт прошел к компьютерному столу, сев в кресло. Расслабленно, почти лениво, кинул руку на подлокотник, а второй взялся за подбородок. Его поза напоминала охотника, после свершившейся охоты. Он не спешил, не прятался. Он выжидал и интриговал. Олег стоял перед ним и сверлил Птицу взглядом. Волков знал, что должен был сейчас произнести собеседник. Единственное, что осталось — это услышать именно от него.

— Говори прямо без своих

театральных пауз

— Я вынес ее из здания Олег поднял брови и громко выдохнул. В этом было все: облегчение и опаска. Волков прошел вдоль окна, не смотря на Птицу. Он стал медленно, будто бы давая наставления, говорить:

— Определись спаситель ты или палач. Из всех, кого ты мог добить, ты сберег именно ту, кто несколько лет дышит тебе в спину

Птица повернул голову на него и спокойно ответил: — Я знаю кто она

— Тогда объясни. Ты сжег 48 человек без колебаний, а она осталась жива. Почему?

Альт опустил взгляд. — Не знаю. Все вокруг было горящим мясом: потолок плавился, воздух становился наждачной бумагой, а она смотрела на меня как в детстве. Как будто знала, кто я Он поднял на него свои янтарные глаза, сверля дыру в Олеге, и замолчал. Затем, продолжил: — Я не смог. Она была почти без сознания Олег взорвался истеричным смешком и перебил:

— Ты не смог? Ты, словно ебучий мясник. ты тот, кто называет смерть «языком справедливости» не смог?! Ты стал чудовищем!

— Я был рожден им, Олег. Все, что прятал от тебя Разумовский — я вытащил наружу. Всех, кого он боялся ударить — я сжег Вновь обратив свой взгляд на глаза напротив, Волков поменялся в лице. Он выдохнул без облегчения. Как будто бы тащил тяжелей мешок с телом на спине, а тот становился только тяжелее.

— То есть.. хочешь сказать, что чувства теперь твоя валюта?

Птица резко скривил лицо в знак отвращения. Он встал и прошел мимо Олега. Не ответив на вопрос, он повернул к нему свое каменное лицо. И тогда мужчина увидел в нем явное изменение. В Птице что — то сдвинулось. Он тихо заговорил: — Я не знаю зачем это сделал. Тут не было расчета и логики. Я просто не захотел ее убивать Его спокойствие маскировало какую-то невидимую усталость. Не физическую, а внутреннюю. Как у зверя, который сам не понял, почему вдруг не вцепился в горло. Олег смотрел на него и пытался понять закономерность действий. Он осматривал его, надеявшись хоть за что — то зацепиться. Перед ним стоял словно незнакомец, но в очень знакомой шкуре.

— Она узнала тебя?

Птица тут же подал голос, обрубив возможные мысли собеседника: — Нет Олег задал следующий вопрос:

— Где она теперь?

— Здесь

***

Ночная тишина Петербурга — она не о покое, а о безысходности. Где-то внизу всё ещё воют сирены, мигают багровые маяки, режут небо прожекторы. Чёрный дым ползёт по горизонту, словно пытается задушить город медленно, уверенно, точно змея. Именно здесь, на последних этажах, среди роскоши и темноты, проснулась она. К девушке стало возвращаться сознание, словно сквозь толщу ледяной воды. Внутри было тяжело. Темнота — глухая, вязкая, как мазут. Она не пустая — в ней копошились какие-то тени, срывались обрывками криков, где-то хрустело стекло, бушевало пламя. Она дёрнулась, но тело не отозвалось. Мышцы налились свинцом, пальцы ощущались чужими. Грудь подавала тупые сигналы боли. Обожженные лёгкие втягивали воздух неровно, будто боялись вдохнуть слишком глубоко. Будто бы скованные проволокой, они ядовито ныли. Горло сдавило сухостью. Головная боль гремела, как набат. Окружающие запахи не оказались знакомыми, стены помещения не напоминали больничные, домашние или морга. Очень медленно сознание пробивалось сквозь покров забвения. Под головой ощущалась мягкость ткани, плотный материал одеяла сверху, чистый воздух кондиционера, который казался слишком уж стерильным. Ева с трудом открыла глаза и приподнялась на локтях. Перед ней встало панорамное окно, за которым виднелось неисчислимое количество разноцветных огоньков родного города. Совсем тихо она произнесла:

— Где я?..

Ее голос был хриплым, едва живым. Ответа не последовало.

«Этого не может быть.. Я мертва..

Это игра сознания.. Глюк..?»

Она попыталась встать, но тело не слушалось. С усилием девушка скинула с себя плед. Простой, мягкий, не больничный. Он оказался домашним. Всё вокруг — дорогое, но не показное. Нет ни камер, ни решёток, ни следов крови. Воспоминания стали возвращаться. Она запомнила черный дым, разрушительные трепыхания огненных столбов, треск конструкций, обезображенные вопли и.. его. В ее голове размыто встал его образ:

«Его черная фигура. Его маска, дыхание и руки. Окровавленные, обожженные, жестокие, но такие аккуратные..»

Он спас ее. Не дал ей умереть в этом огненном гробу. Он предстал в центре ада, как жнец. Его образ был соткан из прекрасного и ужасного. Ева вцепилась в край кровати, пересаживаясь, и только сейчас заметила на своих руках повязки. Кто-то обработал все ее ожоги.

«Кто — то — это он? Позаботился?»

Следом промелькнуло следующее:

«Он убивает. Он устраивает хаос.

Он сжигает заживо. Он — палач.

Почему я жива?..»

Ева встала. Шатаясь, медленно, сжимая в кулак дрожащую руку, она подошла к окну. Внизу гудел город. Дым от пожара поднимался к небу, смешиваясь с клубами петербургского тумана. Сзади скрипнула дверь, но обернуться она не решилась. — Ты в порядке?.. Это был теплый, живой, человеческий и робкий голос. Она обернулась. И на долю секунды всё внутри оборвалось. Свет из окна ложился ему на лицо мягко, словно не смел тронуть тени под уставшими глазами. Мужчина стоял неловко, на расстоянии, как будто боялся подойти ближе. Ева смотрела на него, боясь спугнуть знакомый образ. Слишком много пустот образовалось в её памяти. Его лицо перед ней — настоящее, родное. Почти безопасное.

— Сережа..

Она облокотилась на окно, ноги ее подкосились. И без того ослабшая девушка не была готова к подобным потрясениям.

— Это ты?..

Он тихо ответил ей: — Да, я Он неуверенно шагнул в комнату, договаривая: — Прости, что так. Не знал, как ты отреагируешь, когда проснешься

— Где я? Почему ты?..

— У меня. Здесь безопасно Девушка прищурилась, с огромным трудом удерживая поток вопросов.

— Что.. случилось? Я тебя видела. До.. до того, как всё началось

Голос ее дрожал. Вопрос прозвучал достаточно жестко и слишком прямо, нервы сдавали. Разумовский кивнул. — Да, случайно. Я не должен был там быть. Просто… попал на открытие с нужными людьми. Контакты, связи, работа.. Она не сводила с него широко раскрытых глаз. Сережа отвечал ей настолько искренне на сколько мог. Боясь каждого своего слова, он выверял каждую произносимую фразу.

— А потом?

Он замялся. Но ненадолго — ровно на столько, чтобы пауза выглядела как эмоция, а не как ложь. — Пожар начался почти сразу. Паника заволокла все. Я пытался выбраться и тогда увидел тебя. Ты была уже без сознания, у аварийного выхода. Я думал, ты мертва.. Она вздрогнула. Пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Это ты вынес меня из здания?

Сережа опустил глаза и тихо ответил: — Нет.. Я бы не успел. Кто — то сделал это раньше. Я.. увидел, как тебя оставили у выхода. Видел только его тень. Когда понял, что это ты — сразу забрал оттуда Он сделал шаг к ней, боясь спугнуть. Ева прижала пальцы к губам. Её мозг пытался собрать логическую цепочку по звеньям, но между воспоминаниями зияли темные пустоты.

— Значит.. это был кто — то другой

— Похоже. Может, кто — то из выживших? Должны же еще остаться такие люди.. Спокойно подтвердил ей Сережа. И вновь ни одной фальши в голосе. Только странная, глубокая печаль. Она посмотрела на него — в его голубые глаза и на легкую дрожь рук. Он был весь соткан из какой — то виноватой тишины.

— Почему ты привез меня сюда?..

Он слегла пожал плечами. — Я не знал, куда ещё.. Больницы сейчас — кошмар. Паника, очереди, отчёты. Если бы узнали, кто ты — могли бы всё перекрутить. И потом… Сережа резко осекся и замолчал. Немного помедлив, продолжил: — Я просто хотел, чтобы ты была в безопасности. Где никто не будет задавать вопросов. Где я смогу всё контролировать. Хоть что-то.. Он снова замер, как будто почувствовал, что сказал лишнее. Ева всматривалась в него. Тонкий, почти неуловимый перелом в голосе.

«Контролировать.

Он сказал — контролировать»

— Ты меня нашёл, хорошо.. Но почему так.. спокойно? Почему ты выглядишь так, будто уже знаешь, кто устроил всё это?

Сережа поднял на неё глаза. Его лицо осталось ровным. Ни улыбки, ни страха. Была только вина. Она ощущалась тяжёлой и личной. — Потому что я уже не удивляюсь этому городу, людям и тем, кто стоит у руля. Ты знаешь не хуже меня, кто и сколько зарабатывает на грязи, крови.. Немного помолчав, он дополнил: — Сегодня это было казино. Завтра — фонд, аптека, детский дом.. Тишина между ними становилась ощутимой. Не гулкой, а почти плотной, как бархат, которым обивают гробы. За окном дым всё ещё рвался в небо, как будто город задыхался, а здесь, в стерильной роскоши, царило зыбкое, слишком хрупкое равновесие. Ева медленно, почти незаметно, отступила от окна. Сережа всё ещё стоял там, где был. Ни шага ближе, ни слова громче. Девушка вздрогнула и опустилась на кровать. Непроизвольно обхватила себя руками. Боль в груди давила, но что-то другое, не менее жгучее поселилось где — то глубже, под рёбрами. Ева взглянула на повязки. Разумовский сделал один шаг, не больше. Между ними всё ещё было расстояние, но теперь оно чувствовалось особенно остро. Не как пустота, а как натянутая струна. — Может, ты ему показалась… другой Он острожно добавил: — Может, не такой, как остальные. Или, может… он тебя знал? Ева подняла голову. В глазах ее не было страха, не было слёз. Было смятение. Человеческое и до боли живое.

— А ты?.. Ты ведь не испугался меня спасти. Не побоялся забрать меня сюда. Почему?..

Сережа будто сражался с чем — то внутри себя. Лоб его напрягся, глаза оставались прикованы к её лицу. Он говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с огромный сложностью: — Потому что я боялся потерять тебя снова Образовалась абсолютная тишина. Даже город за окном будто бы перестал гудеть. Ева опустила взгляд, и губы её чуть дрогнули. Эта пауза стала затягиваться. В ней скользило что — то опасное и нераскрытое. Что — то, что растёт, как пламя под кожей. Она снова посмотрела на него и в этот раз очень внимательно.

— Ты ведь знаешь, кто он

Проследив за эмоциями Разумовского она вновь задала вопрос:

— Кто за этим стоит?

И тут он на мгновение поднял взгляд. В его глазах читалась почти детская растерянность. Он не умел лгать, но умел молчать. И делал это слишком хорошо. — Есть люди, которые больше не верят в закон

— Во что веришь ты?

Она не знала, зачем спросила. Сердце само выдало. Сережа медленно качнул головой. Почти незаметно. — Я просто… пытаюсь выжить. И спасти тех, кого ещё можно.. Он сказал это слишком искренне. Как человек, у которого ничего не осталось — ни семьи, ни веры, ни лица под маской. Ева смотрела на него, пытаясь изучить. Разумовский заговорил, пытаясь вырваться из злополучной темы и свести диалог в более мирное русло: — Хочешь воды? Девушка кивнула. Он тут же подался вперёд, но шаг вышел неуверенный, почти неловкий. Сережа подошёл к столику, разлил воду в стакан — медленно, аккуратно, не расплескав ни капли, будто боялся выдать дрожь в пальцах, а затем подал ей стакан.

— Спасибо

Сдержанно сказала Ева. Голос у неё был всё ещё хриплый, но в нём уже звучало то, что он так хорошо различал — настороженность. Работа включалась. Инстинкты оперативника. Она была умна. И он знал, что с каждой минутой рядом с ним — она становится опаснее. Ева сделала глоток, взглянула на него поверх края стакана.

— Ты знал, что я работаю в полиции?

Он застыл на полсекунды. Ева уловила это. В миг собравшись с мыслями, Разумовский тихо ответил: — Знал..

— И все равно привез не в больницу, а сюда..

Он кивнул. Это был простой и тихий жест. Парень не пытался оправдаться.

— Ты боишься не за меня. Ты боишься меня?

Разумовский молчал. Тишина снова сомкнулась между ними. Словно ночь сама затаила дыхание. Их глаза встретились. Он стоял — на шаг ближе, чем должен был, а она — на шаг дальше, чем хотелось бы.