спастись

      Ноябрь выдается чрезвычайно холодным и, несмотря на конец месяца, бесснежным. Хотя все давным-давно заледенело и поблескивает игриво, празднично, тонким слоем инея.       И внутри тоже словно задубело всё — тоже ледяное, покрытое блестящей толстой коркой. Застыло вместе со слезинками в уголках глаз — от сильного ветра, и только. И не то чтобы это казалось грустным или неправильным. Даже наоборот: спустя столько лет наконец-то тихо и спокойно. Только холодно. Очень. Невмоготу уже. А ничего не греет.       Когда выпадает снег, становится чуть лучше. Тогда обманчивая мягкость сугробов и снегопады укрывают иллюзорно, становится чуточку теплее, взгляд отвлекает, завораживает.       Мегуми любит снег. Каждый год ждёт самый первый. И тогда неважно, где находится — там только выбегать на улицу в чём придётся и ловить холодными ладонями первые снежинки. И тихонько грустить про себя: тают почти сразу же. Как они могут, когда он сам, кажется, из них слеплен? Вечно мёрзнущий и такой же хрупкий. Как только сам не растаял ещё?       Мог же ведь, думает. Для кого ему стоять, ходить, дышать глупым ожившим снеговиком? Дела-то до него никогда никому не было. А ему очень хотелось, чтобы было. Все свои почти полные девятнадцать — и сейчас тоже.        А ветер всё завывает — громко, грозно, даже как-то тревожно, раскачивая верхушки лысых деревьев. Внаглую пробирается под плотно запахнутое пальто и даже дальше, игнорируя водолазку под горло, тёплый свитер и процентное соотношение шерсти во всех трех вещах вместе взятых. Кусает холодом живот и гонит мурашки по коже. Про руки — голые, без перчаток, и говорить нечего. Давно красные по костяшкам пальцы, сжатые в кулаки в карманах, по ощущениям, не разогнутся уже.        Впереди спасительно мерцает вывеска круглосуточного. Хотя он знает: обогреватели там пашут чёрт-те как, и внутри всё равно облака пара изо рта летят, а паренёк на кассе неизменно шмыгает текущим носом. Но хотя бы ветра нет.       Мегуми каждую вторую ночь сюда приходит. Берёт себе пачку сигарет и кофе навынос. Из автомата, правда, но и что с того. Обратно, до дома, можно будет покорчить из себя эстета. Если руки от холода не отвалятся. И если сигарета вообще прикурится на таком ветру.       Курить он тоже начал из эстетических соображений. В шестнадцать — чтобы атмосферно провожать осенние закаты с сигаретой в пальцах и альтернативным металлом в проводных наушниках. И до сих пор предпочитает думать, что продолжает именно поэтому.       Двери разъезжаются слишком медленно, и Мегуми буквально пропихивается между ними, не слишком беспокоясь, что те непременно оставят грязные следы на полах пальто. Всё равно чёрное же.       Застывает на мгновение, наслаждаясь хоть каким-никаким, но теплом в помещении.       Парень-кассир отрывает глаза от экрана телефона и устало кивает ему, узнавая. Мегуми кивает в ответ, подносит руки к лицу, выдыхает на замёрзшие ладони. Растирает, чувствуя неприятное покалывание в кончиках пальцев, и проходит дальше в магазин, раздумывая, взять ли чего-нибудь к чаю или и так сойдёт. Вроде бы дома валялось что-то шоколадное.       Так и бродит бесцельно между стеллажами, подпевая беззвучно песне в одном надетом наушнике, без особого интереса цепляясь взглядом за яркие упаковки. Не из желания что-то действительно приобрести, а просто пытаясь немного согреться — запастись теплом впрок, чтобы на дорогу обратно хватило.       С силой тычет по кнопкам кофейного автомата — те заедают. Плотно закрыв крышкой бумажный стакан, неспешно движется к кассе и, когда просит ещё пачку Marlboro, слышит, как вновь разъезжаются входные двери. Надо же. В такой час принесла ещё кого-то нелёгкая. Для здешнего магазинчика это, должно быть, целое событие.       Уже на выходе из магазина слышит, как сзади, на кассе, низким хриплым голосом просят пачку сигарет. Остаётся стоять снаружи, прямо у входа, пытаясь прикурить сигарету — задувает здесь не так сильно. И ещё пару часов назад исправно работающая зажигалка настойчиво сопротивляется его желанию.       Со спины внезапно обдувает теплом — двери снова разъехались — и палец соскальзывает с зубчатого колесика. Мегуми еле слышно цокает и спешит отойти в сторону, пытаясь высечь искру за невысоким рекламным щитом. Стаканчик, сжатый в ладони вместе с неприкуренной сигаретой, всё ещё горячий и начинает неприятно обжигать пальцы.       Мегуми наклоняется поставить его на ступеньку и не успевает: нога внезапно едет в сторону по заледеневшему асфальту. Пытается поймать равновесие, но крышка со стакана соскальзывает, и, по инерции стараясь ухватить его, он окончательно поскальзывается и валится вбок, больно ушибаясь бедром о злосчастную ступеньку. Зажигалка выпадает из пальцев, кофе разливается на рукав, и часть попадает на голую кожу. Сам он болезненно шипит, приподнимаясь на локте.        Чем не эстетика, правда? Так, немного в другом формате. Окончательно испачканное примерзшей грязью и кофе пальто и, впоследствии, наверняка, красивая гематома на бедре. Отсутствие желанной порции никотина в лёгких и перспектива остаться лежать прямо так, потому что прошивает вплоть до копчика при попытке подняться.       Болезненное шипение перерастает в весёлый смешок. Вполне осознанный, на истерический мало тянет. Интересно, паренёк за кассой видел? Двери-то стеклянные, прозрачные.       Взгляд цепляется за неприметную, написанную от руки табличку «Осторожно! Скользко!». И смеяться хочется уже совсем не иронично.       — Помочь? — доносится сзади.       Тем же голосом, что и за спиной в магазине. Тот самый таинственный второй посетитель. И свидетель этого десятисекундного позора. Мегуми, сколько ходит сюда, в этот час никого здесь не видел.       — Себе…       Ядовитое «помоги» остаётся горчить на языке. Срывается неслышно с губ вместе с удивлённым выдохом и тает в холодном ноябрьском воздухе. Сердце замирает на мгновение, мозг коротит так, что кажется, искры из глаз посыплются вот-вот.       — Да ну нахуй…       Это даже не ступор, это натуральный шок. Когда не двинуться и нет ни одной связной мысли в голове.       — Это типа «не надо»?        Мегуми не понимает, что «не надо». Почему лежит на холодном асфальте. Или как захлопнуть приоткрывшийся в удивлении рот. И почему в тихом спальном районе, где после десяти вечера шанс встретить живую душу равен нулю, у маленького круглосуточного маркета, над ним нависает причина всех его бед с башкой. Человек, фото которого сиротливо пылится в старом кошельке и заботливо оберегается от лишнего света, чтобы не выцвело. Потому что других нет.        Человек, которого здесь быть никак не может.        Который его, вроде как.. ну, отец?        Стоит себе весь такой в добром здравии, смотрит на него, грязного и облитого дешевым американо, сверху вниз, спокойненько смолит себе, выгнув вопросительно бровь. Мол, ты, пацан, чего? Не в себе? И ноль узнавания в глазах.        Таких же, как у него самого, зелёных. И отчего-то так бьёт под дых, что хочется, как в детских мультиках: маленьким, только что вылупившимся из яйца утенком хлопать длинными ресницами и, не обнаружив никого больше вокруг, огорошить, мол, «все, теперь ты моя папа». Забирай.        Улыбка на губах расцветает сама собой, и со стороны он, должно быть, напоминает какого-нибудь психопата. Что не так уж и далеко от истины, на самом деле. Мегуми в погоне за тем, чего хочет, может творить странные вещи. Страшные вещи.       Сверху приглушённо «эйкают» и, кажется, тянут руку. И план дальнейших действий в голове обрисовывается кристально чётко, стоит ему только коснуться этой протянутой ладони. Вопреки минусовой температуре и промозглому ветру — горячей. Так и хочется спросить: «Что ж ты за сука такая, папуль?».       Какого чёрта ты такой горячий, когда мне всю жизнь только холодно?       Ещё хочется дернуть протянутую руку вниз, чтобы рядом грохнулся. Да только, судя по внешнему виду, эту гору мышц, выжидающе приподнявшую бровь, только трактором и сдвинешь. На пол-шажочка назад. Быть может.       Но не дёргает. Вкладывает свою и, наконец, поднимается, опираясь на здоровую ногу и не стесняясь зацепиться второй рукой за ворот чужой куртки.       Мужчина стоит напротив, не выказывая особого недовольства на такие замашки, ждет, пока Мегуми слегка очухается и попробует пару раз перенести вес на пострадавшую ногу. Выходит не очень. Парень морщится и шипит сквозь зубы.       И замирает испуганной мышью, когда чужая рука подныривает подмышкой и опускается чуть ниже лопаток. Поддержка и всё такое. А где, хочется узнать, был ты, сука, со своей поддержкой столько лет…       Но злости нет, есть только дикая смесь предвкушения и веселья. Удивления. Опасения. Смущения. Возбуждения. Она лупит по нервам, или что там от них, бедных, осталось. Заставляет больно закусывать губу, чтобы не рассмеяться в голос. Я, мол, столько лет ждал этой встречи.       — Тебя подвезти, может? — между тем спрашивает мужчина. — До дома? До больницы?       — До своего подвезёшь?       Спрашивает невинно, глаза вскидывает, и те вспыхивают в свете уличных фонарей совсем нездорово, блестят фанатично. Совсем не узнаешь меня, да? Что ответишь, Тоджи? Как отреагируешь?        Вглядывается в чужое лицо со слегка отросшей щетиной, в дрогнувшие ресницы, в руку, что так и не донесла сигарету до приоткрытых губ. Ни одной детали упускать не хочет. И имя чужое произносить даже в мыслях… так странно, так упоительно.       — Головой ударился? — вопросом на вопрос отвечает, мнётся немного нервно, но не отходит.        То, что не отходит, нравится Мегуми сильнее всего. И руку его от собственного воротника не отдирает. Ахуел, малость, наверное. А может, думает, что клеит. Вот так внаглую, посреди ночи у круглосуточного. А младший пока сам не решил, что делает. Действует по наитию, по желанию, по велению замерзшей души своей, которая на чужое тепло, как натасканная собака. Или понимает, что и не чужое оно вовсе, тепло это.        Оно и больно немного, но и Мегуми слегка мазохист.        — Сейчас, погоди… — просит, будто бы растерянно, чуть хмурясь, — Я, это, ключи…       На металлическом колечке в кармане всего три их — от квартиры два, один от домофона. И все три через секунду летят прямо в удачно расположившуюся рядом канализационную решетку. С громким лязгом ударяются о нее и соскальзывают вниз, отрубая пути к отступлению. И это тоже веселит так, что уже впору хохотать в голос.        — … потерял. Так, отвезёшь?       И улыбается краешком губ.        — Ты ебанутый, что ли? — Тоджи поражённо смотрит то на него, то на решетку люка. — Ты их только что сам выбросил.        — Ага, — радостно в ответ скалится, — Домой не попаду теперь, пока соседка с запасными после праздников не вернётся. — тянет жалостливо, — С тобой пока поживу, можно? Или замёрзну тут насмерть с больной ногой..        Откровенную чушь несет. Тоджи, окончательно потерявшись от такой наглости, все же отталкивает его от себя, несильно, но ощутимо, убрав и руку с лопаток, и это сочувствующее выражение со своего лица. Такого красивого лица, надо признать. И откровенно не тянущего на положенные ему.. сколько там? Около сорока, должно быть?        Мегуми всегда благодарен ему был внутренне за эту генетическую лотерею. Прямо с тех пор, когда на фото первый раз увидел. Лет в восемь, вроде. Немного крышей поехал только, когда это же лицо в первых мокрых снах видеть начал.        И думал много, что могло к этому привести. Ничего толком не надумал, если честно. Да и плевать было.  И сейчас тоже. Поэтому руки оторвать от куртки не дает, вцепляется намертво, шагает ближе и с придыханием выдает в чужое ухо, привстав на носки:        — Видишь ли, такое дело… Я слишком долго хотел в глаза тебе посмотреть, — и носом по чужой скуле ведет мимолетно, — Посмотрел вот, и понял — мало. Поэтому бери сейчас либо меня, либо ответственность за мой замёрзший к утру труп.       Отстраняется немного, не обращая внимания на боль в ушибленном бедре, только чтобы в глазах напротив углядеть весь спектр переливающихся там эмоций. Впитать их в себя до последней. Все, что дадут рассмотреть.  А они там болотными огоньками по зелёной траве скачут. Растерянность, непонимание и злость.  И не выдерживает. Лицо к небу вскидывает, смеётся ему негромко — удивительно чистому и звёздами усыпанному.       Опускается, но и за ворот тянет к себе вниз, ближе, чтобы глаза в глаза, примагничивает буквально, брови заламывает и спрашивает весело, еле слышным шёпотом:        — Возьмёшь? Или снова бросишь меня, пап?        И отстраняется сам, первый. И даже пальцы разжимает, разглаживая попутно несуществующие складки на немнущемся нейлоне. Ладонью ведет легко вниз по рукаву, от плеча до запястья, там почти невесомо по коже и, выхватывая из чужих пальцев прикуренную сигарету, наконец-то затягивается. Ни одна затяжка еще не была так в кайф.       И лучше глотка кофе сверху, оказывается, может быть только вид замеревшего напротив папочки.  Который ни туда, ни сюда, так и стоит, слегка согнувшись, в глаза ему смотрит. В его горящие, своими остекленевшими вмиг.        Огромная такая, растерявшаяся, растрепанная, замеревшая псина.  Рука тянется непроизвольно к щеке, похлопать несильно. Или пальцами перед носом щелкнуть, только боязно — вдруг укусит? Первое, конечно, лучше. Первое..  Только перехватывает внезапно. Сжимает до хруста, до вылетевшего из груди болезненного стона и выпавшей из пальцев сигареты.        — Ты.. — начинает негромко, запинаясь, а Мегуми всё губу кусает. Свою, а так хочется чужую. — Как тебя зовут?  Да ладно? Допёр, что ли?  Так быстро, что даже неинтересно.        — Тебя — Тоджи, да? — выдыхает младший, через силу всё же касаясь кончиками пальцев чужой щеки, — Красивое. А мне моё не нравилось никогда.. Хуйня какая-то бабская. Мне сказали, что ты назвал.        Тоджи руку сжимает сильнее, отводит с силой от лица, и едва не шипит на него:       — Имя.        — Мегуми. Фушигуро Мегуми, — тянет устало, — Хватит меня калечить!        Прикрикивает и это неожиданно имеет эффект.  Хватка на запястье разжимается сразу же и как-то оно даже умиляет.  Ну, собака самая натуральная, даром, что шипит по-змеиному. Глядит странно как-то, то ли настороженно, то ли хер пойми его, как.. с надломом немножко. Точно так же и спрашивает:        — Как нашёл?        И шаг назад делает. Мегуми шагает вслед, аккуратно наступая на травмированную ногу. Как знать, может, сбежать думает? Руку держит наготове, если вдруг что, схватить, на себя рвануть, что есть сил. По-другому не выйдет, наверное.        Что касается вопроса, то… Много чести, ага.        — Нашёл? — переспрашивает и хмурит брови, — Так я не искал даже. Ты же сам меня нашёл, папуль. Не подошёл, я и не заметил бы тебя даже, так бы калеченый домой и пополз, — и снова губы в улыбке растягивает, — Кто же знал, что ты у меня такой сердобольный.. Наверное, звёзды совпали?        И еще шаг вперёд. От него снова назад. Но так не пойдёт, нет.        Рукой ухватиться снова пытается, Тоджи перехватывает. Еще шаг назад делает, а у Мегуми внезапно простреливает снова до копчика и на лице болезненное проскальзывает. И старший мешкается на секунду, назад клонится и.. поскальзываются. На этот раз вместе. Второй раз за пять минут прямо у неприметной, от руки написанной таблички. Один падает и по инерции второго за собой тянет. Смешно? Смешно.       Мегуми приподнимается неловко, рукой в чужую грудь упираясь, и кривится, чувствуя боль на этот раз в отбитых коленях, а Тоджи под ним хмурится, раздражённо смотря ему в глаза. Но так его запястья из пальцев и не выпустив.        — Ебучий…       — Случай, ага... — подхватывает младший и склоняется над его лицом. Кончиками пальцев по-свойски чёлку растрепанную с глаз отводит, сам не совсем понимает, что делает, — Домой поехали, а? Холодно, пиздец…       И носом шмыгает показательно, голову набок склоняет, почти по-щенячьи. Семейное это у них, наверное. Посмотри, мол, какой я бедный, продрогший и несчастный. Как в том мультфильме: хвост замёрз, лапы замёрзли. Забери меня, ну? Что тебе стоит?        Тоджи вздыхает под ним. Так тяжело, что даже не по себе становится. И смотрит так же. Размышляет будто.        — Поднимайся.       Мегуми прикусывает изнутри щеку.        Это же не «нет», правда?       Уже хорошо. 

***

      Пока тащатся до машины, молчат. Ну, как.. Младший сам идти с трудом может, то «ойкнет», то застонет внезапно, то зашипит, как кошка. Всем своим видом показывает, что «помоги мне». И старший, что удивительно, помогает. Руку на свое плечо закидывает и ползут, как две улитки, по заледеневшему асфальту. Тоджи в качестве костыля. А Мегуми замёрз так, что еле-еле ноги передвигает.        У мужчины мурашки по загривку и холод здесь решительно не при чём. Ситуация из разряда «не было печали». Он не знает, как реагировать. Что делать. Зачем тащит на себе этого калеченого злым ноябрьским морозом ребенка. И куда.        Он эту встречу не то, что не ждал, он искренне надеялся, что ее никогда не случится. А муки совести.. К ним привыкаешь. Уверяясь в чужой безопасности и беззаботной жизни, с ними даже можно пробовать бороться. Когда раз в месяц с Годжо созваниваешься исключительно по рабочим вопросам. И предпочитаешь долго не думать о том, что где-то там рядом бегает оставленный им когда-то пацан. Которого девать было больше некуда. По разным обстоятельствам.        Справедливости и чистоты репутации ради круглые суммы с собственных счетов переводились на его содержание стабильно и без задержек. Но со временем стали рутиной. Просто абстрактные платежи в никуда. Как за обслуживание банковской карты.        Сначала обстоятельства вынудили оставить, потом забирать уже подросшего ребенка стало казаться дикостью. Да и Сатору Годжо не такой плохой человек, чтобы переживать за сохранность собственного ребенка. Ебанутый на голову, но не плохой. И когда-то был единственным вариантом.        И что теперь делать с этим.. выросшим, незнакомым, имеющим собственное мнение и мировоззрение и, судя по всему, слегка поехавшим — непонятно абсолютно.        Еще непонятно, что там скребется под рёбрами.        «Снова бросишь меня?»        Следовало развернуться и уйти. Позвонить Сатору и пускай решает проблему сам. Но шевельнулось внутри, казалось бы, давно похороненное, сжалось, запустило когти куда-то в лёгкие.        И вот.. тащатся.        Когда Мегуми спотыкается о собственную ногу в третий раз, Тоджи психует. Скидывает с плеча чужую руку и присаживается перед пацаном на корточки. Тот явно не понимает сначала, что от него требуется, а после негромко смеется и наваливается сзади, сцепляя руки у него на шее. Тоджи буквально затылком чувствует, что улыбается.        И поднимается, поудобнее перехватывая младшего под бёдра, пока ему шумно дышат в загривок. Словно специально.       И что-то шепчут куда-то в волосы на затылке.       Что-то, что специально сказано едва различимым шёпотом, и следует проигнорировать, наверное, такую явную провокацию, но..        — Что? — спрашивает устало.        — Не стыдно, спрашиваю? — отвечают вполголоса сзади.        Тоджи вновь не понимает. Странных вопросов и в чём, собственно, его пытаются усовестить. И почему прижимаются сзади настолько доверительно, что невольно пальцы на чужих бёдрах хочется сжать покрепче.        — За что?        Мегуми внезапно прижимается щекой к его виску. Старший вздрагивает и невольно замедляет шаг.        — Ты тёплый. Очень, — снова будто бы невпопад отвечает, — А я всю жизнь только мёрзну.. Как же так получилось, папа?        Тоджи останавливается окончательно. Растерявшись. Не зная, куда себя деть от этого чувства страшного. Которое вроде и не совесть, а что-то гораздо ужаснее. Не зная, что ответить. И нужно ли. На ухо только мирное сопение.  И ответ уже никому не требуется.       А сверху будто придавило не шестьюдесятью килограммами чужого веса, а целой тонной.        И не отпускает. Ни когда одной рукой нашаривает ключи от машины в кармане, ни когда, присев, аккуратно ссаживает младшего на пассажирское, ни когда заводит мотор и сразу же врубает печку на полную. И, сняв с себя куртку, аккуратно накидывает её поверх чужого пальто.        И выруливает плавно, не так, как привык, и ведёт осторожно, и чёртов руль сжимает обеими руками вместо того, чтобы параллельно смолить в приоткрытое окно. Сжимает до побелевших костяшек.        А в голове пусто. Словно кто-то включил автопилот.        Паркуется в подземке жилого комплекса со всей дотошностью, которую может из себя выдавить. И, заглушив двигатель, беспомощно стукается лбом о руль. Тихонько совсем. А хочется о клаксон и со всей дури.        А этот.. на пассажирском что-то там вздыхает себе во сне и носом утыкается в воротник его пуховика. И это всё так неправильно и одновременно так, как надо, что кричать хочется.        Потому что куда ему в провонявшую кровью, железом и безнадёгой жизнь.. ребенка? Совершеннолетнего, взрослого, самостоятельного, но все же.        Выходя из машины, дверью не хлопает, прикрывает бесшумно. Сразу же сигарету в зубы и в карман за телефоном. Время давно за полночь, но мало ебёт, если честно.         Гудки, гудки..        — Ты охуел или..       Сатору Годжо с годами не меняется вообще.        — Это пиздец, — резюмирует коротко и по делу, одной затяжкой сметая сразу четверть сигареты.        Будто они с Годжо какие-нибудь подружки-сплетницы, для которых такое общение в порядке вещей.        — Тебя с винтовкой щёлкнули? — Сатору на том конце провода зевает демонстративно громко, — Дверь на крышу захлопнулась и нужен вертолёт?        — Я сейчас с Мегуми.        Тишина в трубке бьет по мозгам слишком сильно.        — Оу.        — Оу, блять..        Действительно «оу». Хули тут еще скажешь?        — Что мне с ним делать? — паническим шёпотом выдыхает Тоджи, неясно кому адресуя вопрос. То ли Годжо, то ли вот этой симпатичной трещине в стене подземной парковки.        На той стороне чересчур быстро в себя приходят:        — Ты про налаживание детско-родительских отношений?        — Не смешно нихуя! — срывается в       ответ Тоджи, — Ты ему про меня нахуя рассказал вообще?        — Тон смени, блять. Чё за наезды? — возмущается Годжо, — Сам он раскопал. Фотку твою нашел и понеслось. Вы же похожи, как две капли воды, тут только тупой не состыковал бы. Я и не рассказывал ничего, кроме имени. Ну, почти… Как ты вообще его... Ты где?       Очень хочется нецензурно и в рифму.  Докуренная до фильтра сигарета обжигает пальцы на последней нервной затяжке и летит на грязный бетон.               — В Токио я, где, блять.. — вздыхает Тоджи, — Только вернулся.       — И как вы…       — Я за сигаретами заехал. В круглосуточный. В самой жопе. Что он там вообще забыл?! У тебя разве не в центре хата была?       — Так он съехал в Эдогаву. Восемнадцать стукнуло и поминай, как звали, — обиженно поясняет Годжо, чем-то негромко шурша, — Взрослый, мол, дядь, уже. Пора и честь знать. Купил ему там двушку небольшую, живет вон. Звонит раз в неделю, отчитывается, а я ж его, как своего..        Чужое нытье слушать не хочется совсем. Этому только волю дай, в мозг выебет без всякой подготовки.        — Зато я ничего для него не сделал, блять! — шипит в трубку, — А он мне «папуля».       — Ты гонишь, — поражённо выдыхает Сатору, — Он ко мне ни разу... Да ты реально оху..        — Завали, — перебивает Тоджи, — Он ключи от квартиры выбросил. Сказал к себе жить везти. Делать-то что?        И снова глубокомысленное «оу» на другой стороне.        — Ломать дверь в его квартиру? Делать новые? — миролюбиво предлагает Годжо, — Да приюти пацана на ночь, чего ты, как не родной?        Угорает в открытую. А Тоджи не смешно вообще. Он, нахуй, в панике.  На ночь, говоришь?        А из динамика неожиданно серьезно:        — Только, слышь.. Ты помягче с ним, ладно? — и вздыхает тяжело, — Он не говорил про тебя ничего.. И допытываться перестал сразу же почти. А потом, спустя годы уже, я у него ту фотку твою в кошельке увидел, старую, со времен вступления еще. И.. он странный немного в этом плане.        В каком таком плане? Он вообще странный.        — В плане тебя, — продолжает Сатору, словно прочитав его мысли, а слышать его голос без смешинок страшно ужасно, — Ты, короче.. Сам поймёшь, наверное? Удачи там! — а вот и смешинки, только нервные какие-то, колкие, — Не скучай. Хотя с ним не светит.        И отключается резко так, что хочется голосить в замолчавший динамик «Не бросай меня здесь!». Как ребёнку.        С ним не бросай. Один на один. Что я ему скажу?        А сзади хлопает автомобильная дверь, непрозрачно намекая, что говорить всё же придётся. Негромко, но в глухой тишине пустой подземки хлопок отражается эхом от бетонных стен и заставляет вздрогнуть всем телом.        — Всё обсудили? — голос у Мегуми сонный и слегка хриплый, — Можем идти? Мне холодно.        Вообще ни разу не удивлённый и с полным осознанием всего происходящего в глазах. Только на машину смотрит долго и странно, а потом поджимает губы. Выглядит сразу насупившимся и раздражённым. Вкупе с растрёпанными волосами и накинутой сверху пальто чужой курткой, которая явно не по размеру, становится похожим на встрёпанного котёнка. Уличного и злого.        И поэтому не таким уж и страшным. Тоджи кивает.        — Снова понесёшь меня? — спрашивает младший и, склонив голову к плечу, уточняет, — На спине? Мне понравилось.       И губы у него растягиваются в улыбку — искреннюю и тёплую, без издёвки. На такую непременно хочется ответить такой же.       А Тоджи не может — ни ответить, ни понять, за что она ему. Как она может быть ему?       И снова кивает. Ни слова вымолвить не может — стоит как парализованный. Оглушённый ею, ослеплённый, с дрожащими, как у алкаша, руками.       Почему ты так ведёшь себя? Я же бросил тебя, ты сам сказал.       Мегуми вздыхает шумно и, прихрамывая, шагает прямо к нему. Встаёт близко-близко, в глаза заглядывает, почти падает на него.        — Боишься, что ли? — спрашивает тихо, — Меня? — звучит чуть удивлённо, — Не бойся..       Не прикасается, но настолько близко находится, что дыхание слышно. И взгляд у него плывёт немного, по лицу скользит.       — Я не буду тебя ни о чём спрашивать, не сегодня. Может, потом ты сам захочешь что-нибудь мне рассказать? Завтра? Через год? Десять лет?        А уголок его губ подрагивает нервно. И в глазах зелёных то загорается, то тухнет игривый огонек. Словно последними силами поддерживаемый. И дело ли тут в сонливости или..       Тоджи подмечает, выдыхает прерывисто и внезапно ему легче становится. С выдохом этим вся пыль ядовитая, которая из страхов, непонимания и сожалений, из лёгких выходит частично. Освобождает пространство для следующего вздоха. Как говорится там? Бояться вместе всегда не так страшно?       Быть может завтра его и отпустит немного. Или через год.  Десять лет?        — Идём, — произносит только.        И снова поворачивается спиной, приседает, ждёт немного, потом удобнее перехватывает под бёдра. Держит в голове, что где-то там травма, старается не причинить лишней боли. А чужое дыхание в шею сейчас уже не так пугает.       В размышлениях о наличии в квартире хоть каких-то медикаментов получается пройти весь путь до лифта, не отвлекаясь на посторонние мысли. И только нажав на кнопку, чувствует, как скрещённые на его шее руки сжимаются чуть сильнее.       — Больно? — чуть хмурится мужчина.       Мегуми отрицательно мотает головой, не понимая в моменте, что Тоджи вообще-то не видит. И непонятно, к чему, вдруг спрашивает:        — Ты высоко живешь?        — На семнадцатом, — немного растерянно отвечает Тоджи, — Что-то не так?        — Лифт… — тихо бормочет Мегуми и ёрзает, пытаясь сползти с чужой спины, — Обязательно? Ты давай.. один поедешь! А я пешочком.       И тушуется, когда Тоджи все-таки опускает его на пол и, обернувшись, скептично оглядывает взглядом сверху донизу, выразительно задержав взгляд на покалеченном бедре. Пусть того за полами пальто и не видно. Мегуми чувствует, как оно под чужим взором словно пульсировать начинает. Но хер он полезет сегодня в эту стальную коробку.       — К какому часу доползёшь? — прохладно интересуется старший, доставая телефон и проверяя время на экране блокировки, — Я будильник поставлю — дверь открыть.        Мегуми переступает с ноги на ногу, оценивая ущерб и, кажется, всерьёз прикидывает время, которое ему понадобится, чтобы доковылять на семнадцатый этаж. Зачем вообще было забираться так высоко? Ему самому вот на четвертом прекрасно живется.        — Ну.. — тянет неопределенно, — К утру?        — Хуйню не неси, — вздыхает Тоджи, — У тебя, что, фобия?        Мегуми спустя пару секунд молча кивает и теребит испачканный в кофе рукав. И почти с ужасом взирает на отъехавшую в сторону металлическую створку лифта. Даже шаг назад делает для верности. Силой же тащить не будут?        — Да не гони, — проводя рукой под сенсором, чтобы не закрылось, просит старший, — Это не доисторический, мы же в новостройке. Минута и наверху уже.        — Не хочу, — упирается и глаза отводит.        И пытается еще назад, к холодной подъездной стене, шаг сделать. А Тоджи хватает его за рукав пальто и с силой на себя тянет. И думает, что «не хочу» — это не так плохо. «Не хочу» — это не смертельно, это не «не поеду». С этим можно работать. Впечатывает в себя буквально, игнорируя чужое болезненно-раздражённое шипение и вялые попытки оттолкнуть. И делает широкий шаг назад, буквально таща за собой, улучив правильный момент, чтобы створка лифта, наконец, закрылась за ними. Нажать быстро на кнопку нужного этажа и, поблагодарив высшие силы и придумавших скоростные лифты, провести ладонями по чужим задрожавшим плечам.        Лифт быстро движется вверх.        И надо же.. пацан молчит. Не истерит, не пихается, не лупит истерично по всем кнопкам, выискивая ту, что импульсом двинет створку назад, открывая путь к отступлению. Только бледнеет страшно, хотя казалось, что уже некуда, и дрожит мелко, застыв гипсовой фигурой. И глаза стекленеют. А Тоджи хочется его похвалить за отсутствие истерики. Узнать, чем эта реакция вызвана. И совсем немного упокоить с миром всех виновных, потому что такие страхи на пустом месте не возникают. Если, конечно, в этом кто-то виноват.        — Уже на пятом, дыши, — раздражённо просит он, — Глаза подними, на меня смотри, — говорит твёрдо, а ладони с плеч на чужие щёки переползают, — Смотри на меня.        Слушается. Зрачками впивается буквально, чужие цепляет своими, суженными до точки. В голове мелькает, что невозврата точки. И растворяется тут же, стоит почувствовать несмелое прикосновение к предплечью.        — Да блять! — зло срывается с губ, — Отмирай! Девятый..        И за затылок обхватывает, лицом утыкает в грудь себе и игнорирует желание еще и курткой сверху накрыть. Спрятать. И дрожь будто самому передается, заставляя пальцы на чужом затылке начать успокаивающе перебирать пряди волос. Неясно только, кого успокаивают.       — Тринадцатый.. — в макушку, — Пятнадцатый, — вместе с сжавшимися на запястье чужими пальцами, — Приехали.        А Мегуми не шевелится. Пугает, на самом деле. Сжимает его руку до побелевших костяшек и на подогнувшихся ногах рухнул бы вниз, но старший успевает подхватить и дёрнуть на себя, тихо выругавшись. Злополучная створка отъезжает и он, не медля ни секунды, практически силой вытаскивает Мегуми на этаж и молится, чтобы обошлось без всяких там.. панических атак. Или слёз. Без них, пожалуйста..        Волоком тащит. Нужная дверь, поворот ключа, темнота прихожей, щелчок выключателя. И здесь уже опускает аккуратно на банкетку.  Здесь уже садись, куда хочешь. Хочешь — ложись и сворачивайся калачиком. Хоть, вон, на коврике у двери. Только дрожать перестань, как припадочный. Только..       — Успокойся, всё, — мягко проговаривает Тоджи, присаживаясь на корточки, — Ты в безопасности. Мы дома. Всё хорошо.        Мегуми, чтобы успокоиться, требуется две минуты и крепко сжать чужое плечо. И, возможно, было нужно это «мы дома». Возможно, попробовать почувствовать себя «дома» хоть где-то — это лучше, чем дрожать и контролировать дыхание. Поэтому, наконец-то, глаза поднимает и смотрит внимательно в лицо напротив, ладонь от чужого плеча отрывает и кончиками пальцев скользит вверх по шее прямо до линии челюсти. И ту обводит мягко, останавливаясь у подбородка.       — Хочется тебя ударить.. — еле слышно сообщает, приблизившись ближе к лицу.        Тоджи в ответ краешком губ улыбается, пальцами его запястье сжимает несильно, в сторону отводит. И следит внимательно за его лицом, которое ближе и ближе, несколько сантиметров и лба своим коснется. Его выражение у Мегуми измученное будто, спокойное и с тихой печалью во взгляде, припорошенной сверху чем-то безумным. Последнее заставляет оставаться настороже, не поддаваться ни странной атмосфере в воздухе, ни суматохе последнего часа.       И не вглядываться слишком пристально в эту зелень чужих глаз, что в полумраке прихожей больше на топь болотную смахивает. Вроде, если что, и ухватиться есть, за что, а вроде и не знаешь, насколько быстро затянет. Глубоко там? Или так, по колено, у страха глаза велики.  А Тоджи думается почему-то, что глубоко. И лезть туда не хочется абсолютно.        А чужой лоб все же упирается в его собственный спустя пару мгновений. У Мегуми глаза прикрыты, а дыхание все еще немного учащённое.        Старший не знает, отстраниться сразу или погодя немного. Мальчишка, вроде как, с духом собирается, может быть..        — Хочешь рассказать? Про фобию?        С губ у Мегуми вздох срывается. Усталый, самую малость обреченный. Он глаза распахивает внезапно, в чужие всматривается вдумчиво пару секунд.        А что? Ты хочешь послушать?  Что ты хочешь услышать?  И отстраняется, облокотившись на стену, принимается стягивать обувь.        — Хочу спать, если честно.        Пальто свое замаранное вешает на крючок и, не стесняясь, проходит прямиком в чужую квартиру. Щёлкает на пробу всеми выключателями на стене, играясь вариантами освещения, и, выбрав самый приглушённый, идёт дальше.  Осматривает бегло просторный зал и оборачивается на так и оставшегося сидеть в прихожей, с затаённым любопытством наблюдающего за ним Тоджи.        У Мегуми взгляд странный и бровь приподнята будто бы в возмущении.        — Что? — не понимает старший.        — Я еще по машине твоей понял, но ты, видимо.. — он зарывается пальцами одной руки в собственные волосы, с силой оттягивая пряди, — Ты довольно обеспеченный, да?        И смотрит в упор, почему-то обиженно. Тоджи перестает прослеживать связь совсем. Поднимается и, разувшись, подходит к нему ближе.  В том, что тот, будучи на попечении у Сатору Годжо, горя не знал, старший не сомневается. Так к чему этот неприкрытый упрёк в голосе и глазах?        — Допустим, и? — зеркалит выражение лица, хмурится в ответ тоже.        — Ну, пиздец какой..        Мегуми волосы чуть ли не рвёт на себе, накручивая нервно на пальцы, и взглядом скользит беспорядочно по предметам интерьера, явно не дешевым и отличного качества, не задерживаясь толком ни на чём конкретном. И возвращает обратно на чужое непонимающее лицо.        Ну почему так, пап?        — Я надеялся, что ты нищий.. — вздыхает и смотрит так растерянно, что Тоджи рассмеяться в голос хочется.        И, к собственному удивлению, потрепать за щеку, потому что забавный такой. С этой, непонятно, чем вызванной, грустью в глазах и потерянным выражением лица. Щеночек.        Не выдержав, смеётся и расслабляется, перестав ждать какого-либо подвоха. Ну, что может выкинуть такого ужасного этот.. ребёнок.  Становится интересно узнать, что заставило Мегуми так думать. Становится интересно просто узнать его. Совсем немного, постаравшись не увязнуть в топи чужого взгляда и игривых смешинок в нем, в его безумстве, которое в шальной улыбке и выброшенных в канализацию ключах прорывалось не так давно у круглосуточного. В том, что почему-то не озлоблен, как должен, почему-то заинтересован в Тоджи.  Интригует и пугает одновременно.        — Почему? — сквозь смешки спрашивает старший.        — Думал, ты не забираешь меня, потому что некуда, — прибивает Мегуми, — Мол, жить не на что. Ну или, что ты недееспособный там.. Не знаю. До последнего надеялся, что ты не просто кинул меня на левого дядю.        И смотрит уже без упрёка. Немного разочарованно, но тронувшая уголки губ улыбка мешает понять эмоцию до конца. Потянувшиеся к груди руки внезапно пугают, заставляя отшатнуться. И так же, как каким-то часом ранее.. Тоджи делает шаг назад, Мегуми ступает за ним вслед, сжимая ткань футболки на его груди в пальцах.  Шаг назад.  Еще один.        Спиной упирается в стену, отступать больше некуда. Взгляд пацана напротив искрит весельем и убеждает в том, что стена здесь вовсе не при чём.  Я же не ловил тебя, пап.  Ты сам меня нашёл.        — Ну, что ты так смотришь? — Мегуми в зрачки впивается снова и встает вплотную к нему, всем телом прижимается, — У тебя, наверняка, было много причин, да? Я совсем не злюсь на тебя, пап.. Веришь? Почему-то так и не вышло тебя ненавидеть.        У Тоджи в груди сердце сбоит, выдавая ошибки одну за одной. То колотится страшно, то удары пропускает, грозясь перестать биться совсем. Мол, бейся сам здесь. Хотя бы вот головой о стену.        И вымолвить не получается ни слова. Как оказывается легко было жить, будучи уверенным в чужой безапелляционной неприязни. Возможной ненависти. Или абсолютном холоде.  Хотя последний присутствует. Пальцы Мегуми холодят ему кожу даже сквозь плотную ткань одежды. А младший в лобовую кидается будто, окончательно уверяет в собственном безумстве, когда кончиком носа по шее ведет вверх, притирается щекой к его щеке и выдыхает в самое ухо:        — Получилось, представляешь, тебя полюбить.        Тоджи прикладывает слишком много силы, срывая с ворота его руки и отталкивая от себя, но абсолютно не обращает на это внимания. Потребность в личном пространстве становится катастрофической. Как и ситуация в целом. Хочется глянуть вниз украдкой, проверить, как оно там — по грязи потоптался слегка или, как минимум, по голень увяз уже в ней?  Стоило того твое любопытство?        Действия чужие в ступор вводят своей двусмысленностью и эмоциональная мешанина в голове раздражает и злит до зубовного скрежета. Это ведь не то, о чем мельком пронеслось в мыслях? Насколько нужно быть травмированным, чтобы вытворять подобное?  Или это он сам, безумец, трактует на самый ужасный лад?        — Хули ты вытворяешь?! — рычит почти, сдерживаясь, чтобы самому в чужие волосы пальцы не запустить, не оттянуть больно, попытавшись в чувство привести.        А Мегуми ладони вскидывает примирительно и еле улыбку сдерживает. Сильнее драконить не хочет, но в таком восторге от короткого тактильного контакта, что мурашки по загривку и губы дрожат. Зелень глаз полыхает, блестит в полумраке комнаты, зазывает саркастично, мол, мягкая луговая трава, никакая не топь болотная. Проверь еще раз. Рискни.        — Всего лишь говорю правду, папуль, — на последнем слове губу прикусывает с силой, а сам не морщится даже, — Или мне нельзя тебя трогать? Ох.. извини, я просто очень тактильный! Порой заносит.       А Тоджи от его сдерживаемого всеми силами смеха, делающего голос звонче, действительно башкой об стену уебаться хочется. Ему совсем не весело. У него здесь, судя по всему, душевно-больной подросток, не видящий перед собой рамок разумного. За прикрытыми веками вообще ничего не видящий.        Он старается взять себя в руки:        — Послушай.. Мегуми, — Тоджи делает глубокий вдох, прежде чем продолжить, а чужое имя словно в глотке застревает, рот запечатывает, мешая говорить дальше, — Ты сейчас не в себе.. Мы обязательно обсудим некоторые вещи, когда ты успокоишься. Если захочешь. Но сейчас, пожалуйста, — он выделяет последнее слово голосом, — Давай обозначим сразу: вся эта ситуация — стечение обстоятельств, мы решим их, я помогу тебе, но не надо пытаться меня.. — с трудом подбирает нужное слово, — Усовестить? Не таким образом, завязывай с этим..        На одном дыхании выдает практически и замолкает резко, словно оборвав предложение на середине. Пальцы в кулаки сжимает и внутренне радуется, что получилось не психовать. Собранный и предельно ясно выразившийся. Постаравшийся поступить, как взрослый и рациональный человек.  В глазах Мегуми просто до ужаса забавный.       — Конечно, — просто отвечает он на всю эту тираду, — Конечно! Прости!       И ладонью рот прикрывает. Голову опускает. Только нездоровый блеск в глазах даже длинные ресницы скрыть не могут.        Конечно, папочка.. Мне действительно нужно успокоиться.  А тебе ко мне привыкнуть.  Ты успеешь, нам долго еще по пути.        Он показательно зевает, пряча улыбку, и интересуется, где здесь ванная. 

***

      После душа становится легче. Мегуми стоит под горячей водой до тех пор, пока перед глазами не начинает плыть, беззастенчиво пользуясь всеми мыльными принадлежностями и наматывает лишние кубометры, просто согреваясь.  Он наспех вытирается выданным полотенцем и натягивает чужую футболку, что оказывается ему по середину бедра. Разница в размерах внушительная и Мегуми всерьез размышляет, удалось бы ему накачать собственное тело так же, как у Тоджи, если бы ему этого захотелось. Он же типа генетически предрасположен, получается? Вообще все эти генетические штучки приводят его в восторг. У них практически одинаковый цвет глаз и волос, а лица, если бы не разница в возрасте, наверняка было бы сложно различить.        Он любопытствует про себя, как на это всё смотрит Тоджи. Неужели совершенно ничего не чувствует?  Смотри, я здесь! Твоя точная копия!        Прохладный воздух приятно окутывает его распаренное тело, когда он выходит, выпуская за собой из ванной клубы пара. Оставшийся сидеть на диване Тоджи смотрит, слегка нахмурив брови, на его покрасневшую от горячей воды кожу и Мегуми приходится снова прикусить изнутри щеку, стараясь не выдать собственную радость. Беспокойство — это хорошо. Беспокойство — это не тотальное безразличие, не то, чего он опасался. С этим можно работать.        — Ты прости за наглость, конечно, — без намека на сожаление в голосе просит Мегуми, — Ты в квартире куришь? Мне можно?        Тоджи теряется на мгновение, явно не ожидав подобного вопроса, а после смотрит по сторонам, останавливаясь взглядом на закрытых шторами в пол панорамных окнах, видимо, ведущих на балкон. Мегуми сразу его и не заметил. Он облегчённо выдыхает, внутренне радуясь, что не придется каждый раз ковылять семнадцать этажей вниз, чтобы затянуться. Ему, конечно, больше по душе — сидя на широком подоконнике, но и балкон тоже сойдет. Вид с такой высоты на ночной город должен быть прекрасным. Хотя ему больше доставляет вид растерявшегося перед ним мужчины, про себя, видно, решающего, стоит ли попробовать отказать и поиграть в воспитателя, или пусть кровинушка балуется.        Мегуми врезается ногтями в собственную ладонь, упиваясь этим новым чувством. Когда кому-то, по кому убиваешься ночами много лет, не всё равно на тебя и твои вредные привычки.        Что ты творишь, Тоджи? Как тебя удержать? Каким из миллионов способов, продуманных мной за эти несчастные пару часов?        В голове щелкает.  Сказал, что я не совсем в себе, да? А я совсем не в себе.  В тебе весь.       Улыбка снова просится растечься по сжатым губам.        Тоджи, что-то всё же про себя решив, кивает и неопределённо машет рукой в сторону балкона, и Мегуми, кинув тихое «спасибо», прихрамывая, срывается в коридор за своим пальто.        Старший ловит его у самой двери, когда он уже отводит в сторону тяжелую штору. Мегуми непонимающе смотрит на него, а Тоджи, в свою очередь, скептично оглядывает его босые ноги и небрежно накинутое на плечи пальто. Вздыхает устало, направляясь в прихожую, и возвращается через некоторое время с парой домашних тапочек в одной руке и с пуховиком в другой.               Мегуми буквально клинит, когда ему накидывают тёплую куртку поверх пальто и кидают тапочки к ногам.  Эта молчаливая забота словно просачивается сквозь его кожу, заставляя многолетнюю наледь с обратной стороны тела таять. Оказывается неожиданно болезненно. Отражается в дрогнувших ресницах и вырвавшимся резким выдохом через нос. В кольнувшем сердце.  Тоджи по-своему расценивает это, как недовольство и, фыркая, натягивает ему еще и капюшон на голову.        — Схватишь простуду, кто тебя лечить будет? — ворчит, открывая балконную дверь.        — Ты не будешь? — вырывается у Мегуми. Он даже не специально, честно.        Тоджи молчит в ответ. Проходит на балкон первым и спиной опирается на ограждение. Выглядит в этот момент так хорошо, что Мегуми хочется глаза прикрыть.        Он заходит следом, прикрывая тихонько дверь, и, отыскав в карманах пачку с зажигалкой, прикуривает, затягиваясь сразу так глубоко, чтобы обожгло горло. Всеми силами отвлекается, мол, ради тебя же стараюсь хуйни не творить. Прекрати вести себя так!        Старший внезапно подходит к нему, наклоняясь так, что почти укладывает подбородок на его плечо, а Мегуми позорно давится дымом, прежде чем понимает, что Тоджи просто шарится в собственном пуховике в поисках того же набора, что и у него.        — Недавно начал, что ли? — щёлкая зажигалкой, спрашивает мужчина.        — В шестнадцать, — честно отвечает Мегуми, прокашливаясь и морщась от горечи в горле.        Тоджи никак не реагирует и упирается в балконное ограждение уже грудью, совершая глубокие равномерные затяжки. Отсутствие реакции значит, что он не воспринимает его, как ребёнка? Или Мегуми нужно перестать стараться искать везде подтекст?        Он двигается ближе к мужчине, принимая идентичную позу и бессознательно жмётся к чужому плечу своим. Только сейчас понимает, что в отличие от него самого, Тоджи вышел навстречу ноябрьскому морозу в одной футболке и домашних штанах.        — А сам не простудишься? — саркастично интересуется он, удивляясь отсутствию у старшего хотя бы банальных мурашек.        Сам-то Мегуми тоже не дрожит, и дело здесь даже не в тёплом пуховике поверх шерстяного пальто. Он с холодом свыкся, сроднился, можно сказать.        — Мне нормально, — просто отвечает Тоджи.        Младший который раз поражается мирской несправедливости. Хочется просить поделиться хотя бы толикой тепла, но для этого еще рано. Он не собирается просить, если честно. Хочет, чтобы отдали самостоятельно.        — А мне постоянно холодно, — внезапно делится он, — Но это ничего.. мне даже нравится.        Еле слышное ворчливое «нравится ему» приводит его в замешательство, а после он чувствует, как прижимаются чуть теснее. Почти незаметно для кого-нибудь, кто не Мегуми. И сразу становится так уютно и хорошо, что даже претворять в жизнь свои безумные планы не хочется. Но всё же..        — Что тебе сказал Годжо?        Тоджи замирает, не успев затянуться. Сигарета медленно тлеет в его пальцах и Мегуми наблюдает за этим с напускным любопытством, практически докуривая собственную. Сейчас нужно только расставить точки над «i».  Только отвечай правду, Тоджи. Я же всё слышал.        — Что с тобой не заскучаешь, — пытается отшутиться мужчина.        Ответ неверный.        — Что ещё?       Мегуми ловит чужой взгляд, в котором искренне уставшее «чё доебался» мешается с подозрительностью. Снова становится весело.        — Сказал, что ты странный.        Интонацией дает понять, что ничего больше не расскажет. Это взрослые разговоры, Мегуми, иди спать.       — Он сказал, что я странный в отношении тебя, — утверждает и затягивается так, что почти подпаливает фильтр и тушит бычок в здесь же стоящей пепельнице, — Не хочешь узнать, что это значит?        И смотрит с видом, мол, врать нехорошо, Тоджи. Неужели тебе действительно совсем неинтересно?  А старший лжёт снова:        — Мне всё равно.        Оно во всём: в дрогнувших пальцах, в отведённом взгляде, в том, что отстранился резче, чем полагается. Мегуми видит, но все равно внутри колет неприятно, хоть и ожидаемо вполне.        — Да ну? — немного совсем издевается, — А я о-очень хочу рассказать..        Подбородок кулаком подпирает и смотрит очень уж невинно, надув губы. Пытается чужой взгляд поймать, как только подвернется возможность. Поскорее бы только, пока голые лодыжки не отморозил.  Впрочем, разрешения не ждёт.        — Послушай.. Тоджи, — ядовито копирует начало недавнего диалога в точности, — Я не знаю, что ты там обо мне думаешь. Думаешь ли вообще. Жил всё это время, вспоминая обо мне хоть иногда, или забыл, как страшный сон, — Мегуми не пытается давить на совесть, только констатирует факты, — Мне уже неважно. Но знаешь, как бы тебе, возможно, не хотелось, чтобы я ненавидел тебя или мне было бы плевать на тебя.. Мне не плевать. Никогда не было, — откровенничает, ничего не упуская, — Хочешь, вместе покопаемся в причинах? Только факты остаются фактами. Я всю жизнь тебя ждал. Спросишь, зачем? Я не отвечу. Просто, когда так долго циклишься на ком-то, наверное, действительно становишься странным. Во всех смыслах. В том самом, который, я вижу, тебя пугает до усрачки, тоже, — наконец, получается поймать чужой ошарашенный взгляд, вцепиться в него своим, — Так получилось. Делай с этим, что хочешь.        Делай, что хочешь, Зенин Тоджи. Только я тоже буду.  Смотри на меня вот так, как на больного, хочешь — ударь меня, хочешь — попробуй выгнать. Кричи, проклинай, обзывайся, только..        — Оставь меня рядом, — на секунду сбрасывает наледь с глаз, за ней, мол, посмотри, действительно луговая, не топчи ее, не сжигай, — Я от тебя ничего не требую больше, мне вообще ничего от тебя не нужно, если не захочешь сам что-то дать. Давай только обозначим сразу..        — Замолчи.       У мужчины рядом с ним лицо застыло в шоке. В искреннем ахуе, если позволите. И в глаза ему смотреть Мегуми страшно, но приходится.. и там выделяется из всего остального ярче всех почему-то не ожидаемая злость или отвращение. Там жалость — столько, что горчит во рту и сигареты здесь вообще не при делах.  Мегуми злится.  Только её не надо, думает.  Всё, что хочешь, только грёбаную жалость свою себе оставь. Хоть захлебнись ею. И молчать больше невмоготу. Молчание его столько лет душило.       — Чтоб ты понял до конца, — зло шипит он, пальцы смыкая на чужом запястье, дёргает с силой в сторону, разворачивая полностью старшего на себя, — Я даю тебе выбор: либо ты сейчас отказываешься от меня окончательно, бьёшь, орёшь, если я тебе совсем невыносим, либо.. оставляешь рядом.        Тоджи под напором этой внезапной неприкрытой агрессии теряется. Ему не дают времени на «подумать», перед фактом ставят, перед выбором. Типа всё. Финита. Добегался, теперь отвечай. Времени у тебя было валом.        — Подожди..        — Только парочка «но», — не унимается Мегуми, не даёт и слова вставить, — Выбираешь меня, значит, настоящего. Со всем, что я чувствую, со всем, что я есть, — вкрадчиво каждое слово произносит, даёт понять, что просто замять не получится, — Выбираешь остаться один — пожалуйста! Я исчезну. В прямом смысле слова. Больше ты меня не увидишь.       И делает то, от чего у Тоджи панически внутри сдавливает, острыми иглами страха беспощадно в сердце вонзается, вдохнуть не позволяет. Мегуми вниз смотрит, за балконное ограждение, с пугающей решительностью, взглядом таким, словно терять нечего.        Не веришь мне?        — Ты шутишь?.. — севшим мгновенно голосом спрашивает мужчина, — Совсем ебанулся?! Ты предлагаешь мне..        Мегуми широкий шаг назад делает, отпуская его. Спиной упирается в ограждение, ладонями за ледяной металл хватается и легко подпрыгивает, словно болью покалеченную ногу не простреливает. Буквально секунда и уже сидит на нём, не имея никакой опоры. В любой момент готовый раскинуть руки и вниз все семнадцать этажей. Красивой ледяной статуей в домашних тапках о промёрзший асфальт. Уверен отчего-то, что именно на осколки разобьется, никакого кровавого месива.  Ждет всего мгновение и назад откидывается. Выходит с облегчённым выдохом, навстречу привычному холоду.        Отпусти меня..       Если поймаешь, больше не отпускай.       В охапку сгребают в последний момент, вниз стаскивают. Вместе на бетонный пол валятся. Казалось бы, и бетон промёрзший, и ушибленный затылок саднит, а до боли сжавшиеся чужие руки на рёбрах и судорожное дыхание где-то в районе солнечного сплетения — греют.        Мегуми стонет тихо, брови заламывая от прошившей голову боли. В себя приходит постепенно, ощущая, как крупно дрожит придавившее его своим немалым весом тело. И глаза щиплет неприятно. То, наверное, не слёзы даже от нервов и боли навернувшиеся, а вода талая изнутри выходит. Таять оказалось больно.        И даже как-то совестно становится, потому что чужая дрожь не успокаивается. Он рукой тянется к чужой макушке, в волосы пальцами зарывается:        — Я бессилен, понимаешь? — в ночное небо говорит больше, чем к мужчине обращаясь, — Прости, но это моё единственное оружие. Я дал тебе выбор, а ты мне не оставил.        Тоджи голову поднимает медленно, хочет ему в лицо заглянуть, понять, что там в болотных глазах намешано. Серьёзно он или издевается. Этот сумасшедший мальчишка.  Дал ему выбор? Это даже не смешно.        А Мегуми всё наверх смотрит, на чистое ноябрьское небо с тускло сияющей звездной россыпью и обмирает, чувствуя на щеке колючую морозь. Снежинка. И в небе их вихрится тысячи. Как давно?  Первый снег. Как символично, да?        — Так это «да»? — Мегуми пытается уверенно, но выходит и голос —дрогнувшим, и улыбка — несмелой, — Ты выбрал..        — Если бы ты башкой не уебался сейчас, я бы ударил тебя сам, — поднимаясь, перебивает Тоджи.        Смахивает с волос налипшие снежинки и тянет ему свою широкую ладонь. Всё еще удивительно горячую.        Мегуми вкладывает в нее свою, вставая следом, и облегчённо смеется. И первый снег впервые в жизни не таким уж важным кажется, как эти злые глаза напротив. Так похожие на его собственные.        Это всё-таки не «нет». Не удар и даже не крик, не презрение или ненависть.       С этим можно работать.