спастись

      Утро, по мнению Тоджи, выдаётся относительно спокойным. Настолько, насколько это возможно в их положении. Пацан, на удивление, в неторопливом быту ведёт себя абсолютно нормально, старший даже сказал бы, что пассивно. Со всеми своими выебонами о каких-то там нездоровых чувствах, к счастью, не пытается залезть к нему в трусы, и в целом лезть не пытается. Как будто важно было просто дать знать об этом, а дальше делай, что хочешь.        Тоджи ничего с этим делать не хочет. Не иметь к этому вообще никакого отношения, но это же априори невозможно, когда речь идёт о собственном ребёнке. А его и не заставляют ничего предпринимать, не кидают странных взглядов и специально не ищут точки соприкосновения.        Мегуми вежливо просит у него дубликат ключей, если он есть, и куда-то деловито собирается после совместного неловкого завтрака. Кажется, что неловкого только для Тоджи, потому что залипающий в телефон сын, вяло ковыряющий свою яичницу, явно не испытывает никакого дискомфорта. А вот мужчине немного стыдно, например, за скудные запасы продуктов в холодильнике — он привык есть вне дома. И прожигающий спину взгляд, пока он полусонный пытается что-то из этих запасов сообразить, тоже заставляет ёжиться. Выходит нехитро, но вполне съедобно, да и вообще он не собирается здесь кому-то потакать. Не нравится — сиди голодный. Но удивлённо-восхищённое лицо Мегуми, когда перед ним ставят тарелку и тихое «спасибо» явно выражают «мне всё нравится» и до сих пор мелькают перед глазами.        Не будь таким, хочет прикрикнуть Тоджи. Такие взгляды свои не растрачивай попусту. Не за такую мелочь. Не за скудный завтрак или дубликат ключей. Не мне.        Но берёт себя в руки и прохладно интересуется, куда он так внезапно собрался. Не то чтобы хочет, чтобы предупреждали, но как-то неправильно уходить.. вот так. Будто они два абсолютных незнакомца, вынужденных делить одну жилплощадь. Поздно одёргивает себя, потому что так и есть. Если мальчик действительно с тараканами в голове, то не нужно лишний раз заставлять его думать иначе.       Напоминает себе, что там — болото. Не привязаться и не утонуть в нём. Из своего бы выбраться и единственного родного человека за собой не утянуть. Тоджи не для того девятнадцать лет внушал себе, что поступает правильно.. Не надо сейчас переубеждать его. Даже неосознанно, позволяя понять, что его не презирают — словом, взглядом, случайным касанием. Вот этим вот щенячьим, в глазах, которое «тебе, что, не всё равно?».        Конечно, блять, мне не всё равно.  Я вроде как за тебя ответственность несу. Временно и вынужденно, хотя бы пока не сможешь ходить, не хромая. И Тоджи честно пытается убедить себя, что это единственная причина. Свалился на голову случайный калека, первым снегом прямо в ладони опустился. Не тай только, пожалуйста. Не у меня в руках.  Я не заслужил.        — Ну, я могу, конечно, вечно щеголять в твоих футболках по дому, — смешливо прищурившись, дразнит Мегуми, — Но мне всё же нужны сюда какие-то вещи, правильно?        — Тебе же домой не попасть, забыл? — саркастично уточняет мужчина, скрещивая на груди руки и опираясь плечом на стену,  — Или всё-таки вариант вызвать слесарей и поменять замки, наконец, пришёл тебе в голову?        Мегуми напротив зеркала, перед которым стоит, пытаясь очистить влажным полотенцем свое пальто, застывает на мгновение и к старшему поворачивается медленно. Глазами стреляет опасно, сверкает ими, вмиг помрачневшими, но, в противовес взгляду, улыбается ласково, быстро возвращаясь к приведению одежды в порядок:        — О, я могу уйти в любой момент, если хочешь. Буквально улететь от тебя.        Тоджи наивно полагал, что они к этому больше не вернутся. Что это мимолётное, страшное до паники и смахивающее на злую, чёрную шутку, осталось на холодном балконном полу в прошедшей ночи. Но оно здесь, по-прежнему сжимает лёгкие в своих когтистых лапах. А вдруг не шутит? Если не просто безрассудный и импульсивный подросток, возомнивший себя гениальным шантажистом? Что будешь делать потом?  Получится в этот раз убедить себя, что не виноват? Во всём.       — Твоя нога в порядке? — переводит тему, нервно сглатывая, — Ты собрался спускаться пешком?        — Да за ночь вроде отпустило немного, — отвечает ему Мегуми, подыгрывая, — Смогу доползти до такси.        Тоджи действительно всё утро внимательно наблюдал за ним, отметив, что хромота менее заметна, но передвигается Мегуми медленно и осторожно, стараясь лишний раз не наступать на покалеченную ногу.        — Твой внеплановый шоппинг не подождёт пару дней? Не думаю, что напрягаться сейчас — лучший вариант.        — Это забота?        И сарказма в голосе ни грамма, скорее удивление и немного шутливого подстрекательства. Тоджи думает, что нужно просто не реагировать на провокации. Даже такие детские и ни к чему толком не обязывающие.        — Простой совет. Поступай, как знаешь.        И плечами пожимает деланно-равнодушно, потому что даже если и беспокойство.. разве это так удивительно? Он так похож на бездушного монстра? К чему это недоумение на лице?  Но Мегуми словно сникает вмиг вместе со своими игривыми огоньками во взгляде. Смотрит с пару секунд обиженно, а потом напускает льда снова. И там уже не разглядишь ни черта.        — Тогда, пожалуй, напрягусь лишний раз, — холодно говорит, приближаясь к Тоджи и нагло всучивая ему грязное полотенце в одну руку, и выхватывая чужой телефон из второй.        Тот оказывается не запароленным, так что он быстро набирает свой номер, скидывает спустя пару гудков и возвращает телефон обратно. Последний раз оглядев себя в зеркало, педантично стряхивает невидимые пылинки с воротника и уже на пороге оборачивается и весело скалится:        — Записывать будешь — не забудь в конце сердечко.       Громкий хлопок закрывшейся двери и эхо удаляющихся шагов в подъезде.        Тоджи, обречённо вздыхая, всё же ощутимо прикладывается виском о стену. 

***

      Мегуми бродит по торговому центру несколько часов, практически не глядя скупая всё, что приглянётся. Он прекрасно осведомлён о том, что выглядит хорошо и большинство вещей на нём смотрятся идеально, о чём, помимо отражающих поверхностей, всю жизнь сообщали взгляды людей, направленные на него. Завистливые или безнадежно влюблённые, отчаянные или восхищённые. Он довольно рано понял, что красивые люди получают практически всё, что хотят, и до сих пор искренне недоумевал, почему у него так не получается.        Если смотреть со стороны, у него было много всего. Деньги, ценность которых он попросту не понимал, потому что их у него было в достатке с детства. Гораздо больше, чем нужно обычному подростку, чтобы развлечься или купить что-то. Красивая внешность. Отлично сложенное тело. Ум и авторитет, льстящие учителя, огромное количество людей, набивающихся в друзья, полезные знакомства и полная безнаказанность. Отсутствие контроля по причине того, что он попросту никогда не создавал своему опекуну проблем и большинство вещей, интересующих детей его возраста, его мало волновало.       И ни грамма любви, но кого вокруг это заботило?       «Я люблю тебя» — щебетали ему бесконечно похожие друг на друга одноклассницы и девочки с подготовительных курсов. Пихали в руки надушенные конвертики с нарисованными от руки сердечками и смущённо улыбались, краснея щеками.        «Я люблю тебя» — стыдливо признавались в школьных закутках одноклассники, пряча вспотевшие ладони в карманах и отводя глаза, потому что ещё пару лет назад толпой избивали на заднем дворе, переживая злосчастный пубертат и мучительное принятие ориентации.       «Я люблю тебя» — успокаивал его Сатору Годжо, мягко поглаживая по голове после очередной случившейся истерики и попытки покалечить себя. Обрабатывал его порезы на теле и уверял, что он самый чудесный ребёнок на свете и всё обязательно будет хорошо. Любовь, говорил он, всегда вокруг тебя была, зачем ты её ищешь?        А он искал, терзаясь, ту самую всеобъемлющую, убивающую, ядовитую, безусловную. Которая только по причине одного только факта его существования. Когда и убьют за него, и к ногам сердце бросят, лишь бы в порядке был, все ошибки простят и пропадут без него. Такую, когда ты даже не часть кого-то, когда ты — это он и есть.        Это всё детскому мозгу было туманно, непонятно, недоступно и необъяснимо. Было только желание и бесконечные попытки разобраться в себе, апатия и неосознанное саморазрушение. Дядя говорил ему, что такую любовь он обретёт, когда вырастет, но мальчик был не согласен с ним и решил, что его так и не поймут, сколько не объясняй свои чувства.        Мегуми был умным ребёнком, рано повзрослевшим, понимал, что Годжо говорил ему про ту любовь, которая в романтических девчачьих книжках, которые он от скуки пару раз листал в школьной библиотеке. Но Мегуми не такой хотел. Хотел, чтобы любили за так и всей душой.        А потом он нашёл фотографию.        Среди книг по психологии была затеряна, между страниц самой старой и потрепанной. Выпала оттуда и улетела на пол, а Мегуми сверзился вслед за ней со стула, на котором стоял, стараясь добраться до верхних полок стеллажа в комнате Годжо. В книгах по «психологии» он, конечно, ничего ещё не понимал, но взрослые постоянно в разговорах упоминали что-нибудь вроде «с психологической точки зрения..» или «это психологически тяжело», так что он подумал.. может быть, поможет ему эта таинственная «психология»? Что-нибудь понять.        И понял ведь. Совершенно другим способом — зажимая больно ушибленный при падении локоть и глазами вцепившись в старую, мятую по углам фотографию. В молодого мужчину на ней, у которого почему-то были такие же, как у Мегуми, пронзительные зелёные глаза.       На остальных, присутствующих на фото, людей он не смотрел, только, словно загипнотизированный, в эти равнодушные зелёные омуты, пробирающие даже через объектив фотокамеры. Даже через этот мятый кусок бумаги.        И его первой мыслью было — должно быть, он поймет меня? Мы же так похожи.        А дальше короткие вопросы дяде, который удивлённо и даже немного испуганно смотрел на фотографию в детской руке. Дальше поразительно честное и осторожное «это твой отец» и попытки взрослого объяснить ребёнку, что он не виноват в том, что его оставили.        Задумывался ли Мегуми о своих родителях раньше этого момента? Мимолётно — да. Не зацикливаясь на этих абстрактных, как будто где-то в другой вселенной существующих людях. Дети вокруг наперебой рассказывали о своих мамах и папах, а когда спрашивали его, он отвечал правду, что у него их нет. И получал в ответ сочувствующие или высмеивающие взгляды. И ему было абсолютно всё равно и на те, и на другие. У него был дядя Годжо, который успевал уделять ему время, несмотря на то, что пропадал на работе сутками. Был дядя Гето, что часто (почти всегда) забирал Мегуми из школы вместо Сатору, возил на курсы и непременно отмечал вместе с ними его дни рождения. Хотя сам Мегуми не особо понимал сути праздника, ведь надеть на голову смешной колпак и съесть торт можно было и в любой другой день. Радоваться собственному рождению?        Он вообще мало на что реагировал бурно, так что Сатору однажды даже отвёл его к своему знакомому психологу — забавному мужчине в круглых очках, который угостил его шоколадом и попросил нарисовать свою семью. Мегуми удивлённо хлопал ресницами и смотрел на мужчину непонимающим взглядом, а на вопрос о том, что его смутило в этой простой просьбе, Мегуми ответил встречным и немного возмущённым:        — Разве дядя не рассказал вам, что у меня нет семьи?        — А разве твой дядя — не твоя семья?        Мальчик тогда растерялся, впервые в жизни задумавшись о том, кем он на самом деле воспринимает Сатору Годжо для себя самого.        — Мы же не родные с ним.. — пролепетал он себе под нос, сжав в пальцах выданный ему карандаш.        И мужчина рассказал ему о том, что семья необязательно должна быть связана кровью. Что в настоящей семье совсем не важно генетическое родство, а любовь дарят безвозмездно.        Мегуми сделал вид, что поверил, а когда вернулся домой, то спросил у дяди, действительно ли тот его любит.        — Конечно, малыш, — ласково потрепал его по волосам Годжо, — Ты не знал?        — Почему? — с отчаянной надеждой спросил Мегуми в ответ.        Дядя умилился до еле сдерживаемого визга и сгрёб его в объятия, зарывшись носом в макушку:        — Ты же самый очаровательный ребёнок на свете, — шептал он, перемежая слова с невинными поцелуями в лоб, — Красивый, умный, милый, послушный.. Как мне тебя не любить?        Мегуми тогда впервые в жизни понял, что значило «выдавливать» улыбку. Он больше ничего не спрашивал о любви, неосознанно заклеймив эту тему в своей голове, как запрещённую. От неё было.. тоскливо. Ведь он так хотел услышать.. Впрочем, уже не так важно, правда?        Важнее было то, как сильно на него повлияла найденная фотография. И в невинном детском разуме не нашлось места логичным вопросам о том, почему его бросили, почему не возвращаются. Не нашлось места вполне объяснимой обиде или злости, только слепой вере в то, что, как говорили взрослые, так было нужно. Только наивной надежде, что когда-нибудь вернутся и уж точно, без всяких сомнений, любить будут. Так, как ему всегда хотелось. Просто так.       А годы летели и в незамутнённый разум прокрались незаметно мысли другие. Тёмные и эгоистичные, о том, как было бы здорово всю чужую любовь себе забрать. Утонуть в ней, раствориться. И тоскливо было по-прежнему, одиноко, несмотря на людей вокруг, больно и очень холодно. Возможно, с ним действительно что-то было не так и стоило обратить на это больше внимания в своё время. Но, словно стараясь защититься, он с этим холодом мириться начал, сливаться, а тоской оставалось только упиваться. И размышлять бесконечно об этой безусловной, сжигающей любви. О глазах, как две капли воды похожих на его собственные. Они захватили мысли, под покровом ночи пробрались даже в сны. А сны, в свою очередь, под давлением пубертатного периода сменились на что-то странное и поначалу пугающее. Обжигающее, откровенное, порочное. Разрастались страшной опухолью на колотящемся при пробуждении сердце, солёными дорожками на щеках оставались и мокрыми пятнами на нижнем белье.        С годами списывать на играющие гормоны и этапы взросления становилось всё сложнее, убеждать себя в собственной «нормальности» всё больше казалось чем-то смешным. До истерик и новых попыток покалечиться. Жалость к себе душила, оплетая корнями лёгкие. И он сдался этому сумасшествию, принял всё это в себе, что пытался называть неправильным и грязным. Вероятно, и правда свихнулся малость. Или очень-очень устал. Никому ничего не говорил, перестал давиться этими чувствами, устраивая очередные сеансы саморазрушения. Стал тем, кем является до сих пор.        Годжо ничего не сказал ему, когда спустя много лет увидел бережно спрятанную в кошельке фотографию. Посмотрел только странно, отчего немного скрутило внутренности в ожидании осуждения, но его не последовало. Возможно, можно было понять всё по его упрямству во взгляде, по мрачной решимости отстаивать свои убеждения и защищать чувства. Должно быть, Сатору Годжо тогда и понял всё, перебрал в голове все события и факты, переосмыслил чужое поведение и реакции, но лишь вздохнул устало и в очередной раз ласково погладил по тёмным волосам, промолчав.       Мегуми за это ему очень сильно благодарен по сей день. За то, что потерявшегося в вихре собственных эмоций мальчишку не осудил и не бросил.       В отличие от некоторых, да?        Но это ничего, пока «некоторые», наверняка, ждут его дома и, очень хочется верить, что обеспокоенно поглядывают на время. И действительно хочется поторопиться. 

***

      За окнами давным-давно темно, а температура воздуха стремительно снижается ближе к вечеру. Тоджи немного нервно поглядывает на телефон, злясь на самого себя и в который раз за день поражаясь возникшей внутри тревоге. Он повторяет мысленно, что беспокойство ни к чему, да и с чего бы ему, в самом деле, взяться? Пацан взрослый, самостоятельный и, в случае чего, всегда на связи. Сомневаться в том, что Мегуми возьмет чуть ли не с первого гудка, не получается. Да и к чему уже эти попытки убедить себя в обоюдном равнодушии?       Чужая вчерашняя откровенность, болезненно осевшая вместе со смогом в лёгких, за ночь успела проникнуть еще глубже, в кровь, раствориться, оставив после себя только ёмкое «пиздец», чуть что срывающееся с губ.        Ну, да, ситуация — сюр. Но и пострашнее в его жизни бывали вещи, поужаснее, чем запутавшийся в собственных чувствах ребёнок, требующий у него всего лишь.. принять и простить? За то, что вот такой получился. Сделанного не воротишь, но исправить то, что получилось, возможно, ещё выйдет?       Мегуми сказал, что ему ничего от старшего не нужно, но Тоджи врать сам себе не привык. Ведь, на удивление, хочет что-то дать. Да хотя бы взамен на десяток незаслуженных, на его взгляд, тёплых улыбок. Что-то большее, чем просто принятие или какое-то глупое прощение, что-то, что столько лет внутри сидело тихонько, не высовывалось и ждало своего часа, чтобы заскребстись предательски под рёбрами в последний момент и голову поднять из темноты, мол, можно уже?        Тоджи потирает двумя пальцами заколовший висок и вздыхает, стараясь выключить режим курицы-наседки и перестать отслеживать время по секундам. А в голове все равно сменяются со скоростью пули тревожные мысли на совершенно разный лад. От абсурдного представления чужого заледеневшего тела в одном из наметённых за ночь сугробов до простых вопросов о том, а есть ли у младшего деньги? Может, нужно было спросить?  В этом вымученном беспокойстве пролетает стремительно четверть часа и мужчина отвлекается на более насущные проблемы в виде отсутствия нормальной еды в доме. Быстро решает, что самым оптимальным решением будет доставка чего-то уже готового, растерянно пролистывает страницы в приложении на телефоне, раздумывая, что Мегуми может нравиться. Сам он в еде непривередлив.  Тоджи закидывает в корзину пару традиционных блюд, но на выборе закусок сбивается уведомлением пришедшего сообщения: 

Неизвестный

20:47

«Ты дома?»

      Можно выдыхать. Живой, как минимум. Он не успевает набрать даже короткое «да» в ответ, как вдогонку за первым летит следующее:

Неизвестный 

20:47

«Если да, спустись и помоги мне с пакетами, пожалуйста»

      Еще и почти дома. Напряжённые мышцы тела, наконец, расслабляются, в венах растворяются нервные иголки, а с губ — облегчённый выдох. И на смену утихнувшему беспокойству приходит любопытство и даже некоторое предвкушение. Тоджи убеждает себя, что предвкушение относится исключительно к количеству покупок, за которыми аж вниз попросили спуститься и помочь.        Быстро сунув ноги в тапки, прямо так, на босые ноги и без верхней одежды, уже ожидая лифт, запоздало вспоминает о чужой фобии и думает, что дело может быть вовсе не в количестве купленных вещей. И собирает остатки нервов в кулак, чтобы выдержать, если что, любые истерики, страхи и мелкую дрожь. Только без слёз. Их не выносит и успокаивать не умеет.        Цифры на электронном табло в лифте стремительно сменяют друг друга, а Тоджи бессознательно отсчитывает одними губами пролетающие этажи. А перед тем, как распахнуть подъездную дверь, отчего-то на секунду задерживает дыхание, собираясь с духом, и наконец, выходит навстречу колючему вечернему морозу.        — Привет.. — несмело машет ему рукой Мегуми, переминаясь с ноги на ногу от холода.        Тоджи отвечает ему коротким кивком, не удержавшись, чтобы осмотреть с ног до головы на наличие выдуманных повреждений. Ничего не находит, но задерживает взгляд на покрасневших от мороза костяшках пальцев, таких же красных щеках и кончике носа. Доходит до слегка слезящихся от холодного ветра глаз и, не успев одёрнуть себя, тянется пальцами к чужому лицу, прижимаясь костяшками к щеке. Кожа, ожидаемо, ледяная.       Мегуми замирает, смотрит в ответ изумлённо, не зная, отпрянуть от неожиданности или вплотную к горячей ладони податься.       — Ты чего? — шепчет, перехватывая отцовское запястье, но не отрывая от своего лица.        — Сколько ты здесь стоишь? — поражённо спрашивает у него Тоджи, опуская руку.        Вряд ли младший добирался пешком, что туда, что обратно, так почему такой холодный?        Мегуми чужое раздражение чувствует кожей, покрываясь мурашками отнюдь не от холода — тот ему привычен, а вот продиктованная беспокойством злость — нет. Не со стороны Тоджи, которого он пока не слишком хорошо знает, но очень-очень хочет. Узнать. И себе тоже.        — Минут пятнадцать? — неуверенно отвечает с вопросительной интонацией, поправляя только что купленный шарф на шее, — Я покурить остановился, нужно было подумать.. Не злись, ладно? — улыбается робко, силясь чужое сердце растопить.        А Тоджи на эту незрелую совершенно манипуляцию поддаётся внутренне. Сердце его топить не нужно — оно не замерзало вовсе, только каменело вынужденно, здесь без монтировки теперь не обойтись. Но и улыбки эти и слова тихие справляются на ура, на них из-под слоя бетона отзывается и резонирует то, что спокойно жить когда-то не давало. Не желало смиряться с хозяйским «так нужно». Во что оно там за долгие годы превратилось, чем стало и куда пустило корни — поди разбери сейчас.        Он делает глубокий вдох, выдох, и только позволяет себе посмотреть на младшего укоризненно, мол, не могли твои великие думы вершиться в тепле квартиры?        — Заходи давай, — легко подхватывает с земли многочисленные пакеты, чёрт пойми, с чем, и подпирает спиной дверь, позволяя пройти первым.        Мегуми тихонько, бочком проползает мимо мужчины и спешно проходит в тёплый подъезд. Тоджи следует за ним, задумчиво уставившись в чужой затылок и пропускает момент, когда Мегуми резко останавливается. Мужчина налетает на него сзади, успев в последнюю секунду дёрнуть пошатнувшегося вперёд парня за плечо на себя.        — Ну что опять за.. — не хочет грубить, поэтому проглатывает злое «хуета», обходя младшего и останавливаясь перед ним.        Замечает растерянный, бегающий от лифта к лестницам взгляд и сразу смягчается, мгновенно понимая причину их внезапной остановки.  Хочет снисходительно потрепать по голове или хотя бы ободряюще по плечу похлопать, но руки увешаны пакетами, поэтому Тоджи лишь слегка наклоняется вперёд, чтобы их глаза были на одном уровне:        — Ты вчера прекрасно справился, — вкрадчиво произносит он, внимательно вглядываясь в его лицо, — Сегодня будет легче, поверь мне. Ты же хочешь поскорее согреться дома, правда? — уговаривает его, как маленького ребёнка, незаметно у себя за спиной нажимая на кнопку вызова лифта. В такие моменты, решает он, нельзя давать долго думать, — Ничего страшного не случится. Я рядом, Мегуми. Всё будет хорошо.        Створка отъезжает в сторону сразу — лифт никуда не уезжал с первого этажа. Мегуми отмирает немного, тяжело вздыхая и обречённо возводя глаза к высоким потолкам, а потом и вовсе их закрывая.        Совсем неожиданно для старшего делает шаг вперёд, упирается слабо в его грудь руками, тесня Тоджи назад, в лифт. И ещё один. И ещё. С забавным в данной ситуации, выражением лица человека, идущего на верную смерть. И эта выстраданная смелость внезапно откликается у Тоджи внутри обжигающим теплом вперемешку с гордостью. И с губ рвутся вместе со смешливой улыбкой совершенно неприсущие ему шутливые нежности:        — Храбрый мальчик, молодец, — тихо шепчет он в чужую макушку, игнорируя то, что впечатывается болезненно спиной в стенку лифта и быстро жмёт нужный этаж, — Не бойся. Расскажешь мне, как прошёл твой день? Устал?        Младший, по-прежнему не открывая глаз, мотает головой, все ещё упираясь в него в ладонями, стараясь не сжимать пальцы на чужой футболке. Он наклоняется ближе, словно борясь с чем-то.        — Нет, я не.. Можно мне просто.. — сбивчиво проговаривает себе под нос, пытаясь донести до старшего отчаянную просьбу, но тот, к счастью, всё сразу понимает.        — Можно.        И Мегуми бессильно утыкается лицом в его ключицы. Не дрожит так сильно, как вчерашней ночью, не задыхается и даже способен произнести пару слов. Только вжимается в него, словно в поисках хоть какого-то укрытия и мужчина, если честно, рад послужить им в эти короткие мгновения до нужного этажа. В груди неслышно что-то трескается и осыпается бетонной крошкой.       На семнадцатом, когда створка вновь отъезжает в сторону, Тоджи с небольшим усилием отрывается от стены, оттесняя младшего к выходу.        — Давай три шага назад, вместе со мной, — не обращая внимания на пакеты, касается легонько чужого плеча, надавливая, и делает осторожный шаг вперёд.        Мегуми назад. И ещё один. И ещё.       — Открывай глаза, — просит старший, подводя его к входной двери квартиры, — Мы дома.        Мегуми слушается. Промаргивается и спустя пару мгновений вполне осознанным взглядом смотрит перед собой. Даже сам тянется открыть дверь и вваливается в коридор, буквально падая на банкетку. Локтями в колени упирается, горбится и растирает лицо ладонями.        — Ох, блять.. — выдыхает тихо, — Я откинусь раньше времени.        Тоджи со смешками наблюдает за его причитаниями, расставляя на полу чужие покупки.        — Не откинешься, — уверенно говорит он, шурша цветными пакетами, — У нас уговор, помнишь?        — Уговор.. — вдумчиво повторяет Мегуми и вскидывается резко, глазами впивается, — Ты точно понимаешь, на что подписываешься?        Мужчина не отвечает, словно раздумывая. По сути ни о чём и не думает толком. Разве попросили у него что-то сверхъестественное, такое, чего он не в состоянии дать? Жить вместе условный месяц? Попытаться понять? За что-то там простить, когда он сам извиняться готов, да не знает, как?        — Я всё ещё здесь, ты тоже, — он снова подхватывает пакеты, унося те в зал, и уже оттуда, не повышая голоса, — Дальше по ходу пьесы. Раздевайся давай.        Мегуми слышит каждое слово, несмотря на расстояние и негромкий голос. Он же прислушивается. Всегда, на самом деле. Вычленяя оттенки интонаций, с внутренним облегчением все еще не находя там отвращения или усталой обречённости. Никаких попыток сослаться на страшный шантаж. И становится воистину любопытно.        Он быстро раздевается, следуя за мужчиной в зал, забирая оттуда несколько пакетов с маркой продуктового, относит их на кухонный островок, начиная разбирать и складывать всё в холодильник. И нарочито скучающе тянет:        — Тебе вообще фиолетово, что я сказал вчера? — а сам обмирает весь, делая вид, что очень заинтересован в сроке годности упаковки сыра в руках, — Я ни к чему не принуждаю, конечно, не собираюсь даже.. Просто сам факт. Нездоровая любо..       Дверца холодильника, придавленная чужой рукой, резко хлопает у него перед носом, едва не прищемив пальцы. Когда только успел подойти? А на ухо со спины, обдавая горячим дыханием, вкрадчиво раздается:        — Мне очень интересно, как и к чему ты собрался меня принуждать, — говорит ему Тоджи, — В толк не возьму, о какой любви ты говоришь, когда даже не знаешь меня. На будущее — не раскидывайся словами, если понятия не имеешь, о чём говоришь. Здоровая или нет, тебе откуда в твои восемнадцать знать, что такое любовь? Запутался в чувствах — давай попробуем распутать, только хуйни этой нести не надо. Помогу, пойму, приму — это то, чего ты от меня хочешь? — выходит жестче, чем хотелось, но куда-то несёт скопившийся внутри нервяк, — Я дам, только не путай это в своей голове пустой ни с чем другим. Ты не любишь меня. Я тебя тоже.       Он вообще не планировал так.  Жестить, не подбирая слов, бурлящий внутри страх из-за вчерашней выходки и давно не высовывающуюся, не присущую ему растерянность на чужую голову вываливать. Пусть больную явно.        А Мегуми не поворачивается, так и застывает изваянием каменным, уткнувшись лицом в глянцевую дверцу холодильника. Не произносит в ответ ничего, не реагирует,  кажется, даже не дышит. Раздражает внезапно и Тоджи хватает его грубовато за худое плечо, разворачивая к себе.        Там на лице ни страха из-за грубого тона и резких жестов, ни злости, ни готовности выдать ответную тираду. Там сжатые в тонкую полоску, подрагивающие уголками губы, полуопущенные ресницы и покрасневшие глаза. От холода с улицы, конечно. Только от него. Полный горчащего неверия взгляд ярких на фоне болезненно-красного зелёных глаз. Направленный куда-то сквозь, а не привычно-уверенно — зрачками за зрачки.        Тоджи ладонь с чужого плеча убирает немедленно и делает широкий шаг назад, упираясь поясницей в столешницу. Пальцы подрагивают нервно, напряжение вместе с грубостью вышло не до конца и теперь натягивается внутри гитарной струной, что вот-вот порвётся. Вместе с первым всхлипом или чужим судорожным вздохом, но порвётся непременно и пребольно хлестнёт оборванными концами по лёгким. Те даже в предвкушении будто сжимаются, дышать позволяя только мелко и поверхностно.        Тоджи мысленно материт себя всеми известными словами и не находит ни одного достойного оправдания своему поведению. Да — перенервничал, пересрался, когда внезапно объявившийся сын сходу выдал ему какой-то бред сумасшедшего, а потом еще и непрозрачно намекнул на худший исход развития событий. Когда за сутки сломал все возведённые в голове аксиомы об обязательной ненависти, про отсутствие которой все эти годы даже думать было больно. Другое дело — взять и увериться в том, что тебя не просто не ненавидят, а, судя по взгляду, превозносят, счастливо улыбаясь и по-щенячьи размахивая воображаемым хвостом.       Да — перенервничал, но права вести себя подобным образом не имел. И когда уже хочет выдавить из себя хотя бы подобие извинений, вздох все-таки раздается. Не судорожный, звенящий, как бывает, когда следом обязательно слёзы. Просто слишком.. До безумия тяжелый и прерывистый.        — Я не просил, — сдавленно хрипит Мегуми и громко сглатывает. Хотел, но не просил, — Но ты всё равно больше не говори так, ладно? — обхватывает себя зябко за плечи, — Разбери тут, пожалуйста.        И вот в последнем слове звенит наконец-то. Тщательно сдерживаемое и концентрированное, на что мужчина даже отреагировать не успевает вовремя, буквально в последнюю секунду пропуская между пальцев край чужого свитера. Не успев сжать, назад дёрнуть несмело, объяснить. Попытаться хотя бы.         Хлопает дверь ванной. Мегуми в ней пулей с себя одежду скидывает и шагает в душевую кабину, врубая сразу воду погорячее. Пусть себе шумит, пока он тихонько по стеночке вниз сползает и, скрючившись, лбом утыкается в колени. Не плачет ни в коем случае, эту страшную истерику в себе душит, глубоко вдыхая пар от воды и наблюдая, как та быстро убегает в слив. За ней хочет, как обычно. Пропасть, исчезнуть, сбежать куда-нибудь.        — Ничего удивительного же.. — тихонько выдыхает под нос, прикрывая рот ладонью.        Согревается постепенно, успокаивается. Ведь и правда, совсем ничего из ряда вон не происходит. Он здесь всего второй день, времени не было ни привыкнуть друг к другу, ни узнать, ни рассказать о чём-то важном. Такая реакция нормальна абсолютно. Мегуми и сам перегнул немножко. Повелся бессознательно на ласковое «я рядом», ему ведь много не нужно. Тоджи прав — он его не знает, но и Мегуми в своем убеждении твёрд. Они же связаны, по сути две части одного и того же.       Младшему не нужно никаких поводов для любви — он себя так сам научил. И только благодаря этой мысли до сих пор живёт и дышит.  И ничего не ждёт, думал. А чужое «не люблю» всё равно внутри резануло по касательной, теперь ноет.  Но и это ничего. Заживёт.  Загниёт, вероятно.  Потом затянется.        Один единственный тихий всхлип всё же прорывается сквозь плотно сжатые губы. 

***

      К моменту, когда за дверью прекращает шуметь вода и слышатся шаги босых ног по кафелю, Тоджи успевает скурить две сигареты на балконе, разобрать пакеты с продуктами и нервно исходить всю квартиру, периодически задерживаясь у ванной. Ещё открыть банку пива, коего в холодильнике всегда в достатке, и теперь он цедит его мелкими глотками, доказывая мысленно самому себе, что трусливо скрыться до утра в спальне — это не выход. И все эти «на свежую голову» сейчас не работают, как аргумент.        Шаги приближаются и через пару секунд распахивается дверь ванной. За ней вновь клубы плотного пара и раскрасневшийся Мегуми, вытирающий мокрые волосы полотенцем.        — Ты в кипятке, что ли, моешься? — невольно вырывается у мужчины, хотя этого варианта начать разговор в списке не было.        А он продумывал сидел, да. И что?       — Говорят, чем горячее вода, в которой моется человек, тем более одиноким он себя чувствует, — поучительно объясняет Мегуми, проходя на кухню и опираясь поясницей на раковину. Он с пару секунд смотрит на пиво на столе, а после лезет в холодильник за вторым — себе.        — На жалость давишь? — улыбается ему в спину Тоджи, по шутливому тону догадавшись, что никакой драмы здесь разводить не собираются.        Сочувственно наблюдает, как младший тяжело плюхается на барный стул напротив и прикладывается лбом к холодной жестяной банке.        Мегуми недолго молчит, кидая на него скептичный взгляд исподлобья и поддевает ногтем язычок, открывая своё пиво.        — А ты, что, пожалеешь? — немного саркастично спрашивает он, делая следом большой глоток и со стуком ставя банку на стол, — В прочем, неважно.. Извиниться хочешь? — вскинув подбородок, широко улыбается Мегуми.        Тоджи, поперхнувшись, давится алкоголем, не понимая даже, наглость это или попытка проговорить и отпустить ситуацию.        — С чего вдруг?        Мегуми давит смешок, вновь делая глоток и, склонив голову чуть набок, отвечает:        — Ну.. на жалость тут давишь скорее ты? — приподнимает бровь, указывая на мужчину пальцем, — Сидишь тут большой нашкодившей собакой, уши прижал виновато, а рот открыть не знаешь, как.. Но ты не переживай, я не обижаюсь! — весело хохотнув, продолжает он, — Всё понимаю и совершенно не против тебя пожалеть. Хочешь, почешу за ушком? Не укусишь?        В край оборзев, по мнению старшего, парень даже тянется через стол рукой, приподнявшись, действительно замирает в опасной близости от чужого уха, прикрытого черными растрепавшимися прядями. А дальше ситуация из разряда «ебанёт или нет» и, учитывая недавнюю реакцию мужчины, можно предположить, что скорее первое.        Пальцы в нерешительности зависают в воздухе всего на мгновение, на эту же долю секунды пропадает шутливая атмосфера, сменяясь неловкой растерянностью, а в следующую Мегуми всё же отмирает, выдохнув бесшумно, но не треплет ожидаемо за ухом, а всего лишь заправляет за него смоляную прядь, сразу же убирая пальцы.        Не так страшно же, правда? За такое ведь не кусают?        А Тоджи обессиленно прикладывается лбом о столешницу, глуша в ней отчаянный стон.        — Ладно тебе истерить.. — покусывая спешащие разъехаться в усмешке губы, просит Мегуми и усаживается обратно на свой стул, — Не больно же было, да?        — Чё мне с тобой делать, а? — приглушенно доносится из-под прикрывших лицо мужчины волос.        — Любить, кормить и..        Он с клацанием смыкает зубы, не договаривая, сдавая оборону под прицелом чужого мрачного взгляда. Язык его — враг его, верно говорят же, но тормоза окончательно отказывают в последние сутки.        — Молчу, — поднимает в воздух обе ладони, мимолётно закатив глаза, — Злой какой, ёб твою мать.. Голодный?        Вскакивает со стула, одним махом допивая своё пиво, и суетливо начинает копошиться в холодильнике, доставая поочередно что-то из продуктов. Каких именно, Тоджи со своего места не видит, но сразу в себя приходит, вспоминая, что сам вообще-то хотел заказать им ужин. Видимо, не придётся.        Он удивлённо наблюдает, как Мегуми быстро ориентируется на его небольшой кухне, свойски шарясь по ящикам и полкам и что-то бормоча себе под нос.        Мужчина складывает руки перед собой и опускает на них подбородок, расслабленно отслеживая чужие перемещения у плиты и отмечая техничность, с которой что-то там нарезается, жарится, измельчается. Вместе с поплывшими по кухне аппетитными запахами испаряются и сомнения в кулинарных навыках младшего. Стол буквально за двадцать минут оказывается заставлен какими-то лёгкими закусками, парочкой гарниров, несколькими соусами, а в центр приземляется блюдо с жареной в кляре курицей. Пустая банка перед носом как-то незаметно сменяется полной и даже заботливо открытой.        И всё это даже без обязательного, на взгляд Тоджи, срача на кухне. Настроение улучшается пропорционально нарастающему урчанию пустого желудка. Разворачивающаяся перед глазами сцена кажется ему невероятно уютной и домашней. Он такие только в фильмах и видел.       — Вообще я взял нам бутылку вина к ужину, — закончив приготовления, Мегуми присаживается за стол, — Но раз ты решил открыть пиво, то.. курица же подойдёт, да? — он неуверенно смотрит на Тоджи, указав на центр стола.        Мужчине рассмеяться хочется, наблюдая за ним — нерешительным и явно нуждающимся в его одобрении, хотя Тоджи внутренне уже в эйфории от заставленного стола и понизившегося градуса напряжения в воздухе. И от алкоголя, ещё не ударившего в голову, но уже приятно расслабившего мозг.        Он кивает, тщательно сдерживая смех, и подцепляет пальцами кусок курицы, отправляя в рот. Нежное мясо в хрустящей корочке оказывается ошеломительно вкусным и сочным внутри. Тоджи смотрит на сына с неприкрытым восторгом во взгляде, хватая палочки и наполняя свою тарелку потихоньку всем, что стоит на столе.        Мегуми выглядит крайне довольным такой реакцией, стараясь выдохнуть не слишком очевидно облегчённо, и тоже приступает к трапезе.        — А помолиться? — шутливо упрекает он, глядя на набивающего рот мужчину.        — Мне не поможет, — в тон ему отвечает Тоджи, выискивая глазами то, что ещё не попробовал, — А тебя, наверное, можно ещё спасти?        — Сомневаюсь, — отбивает Мегуми, салютуя ему банкой пива, — Я бы рассказал, но о таком за едой не говорят.. Да ты и сам, наверное, можешь догадаться.        Тоджи чуть хмурится, вопросительно приподнимая бровь, но не перестаёт, тем не менее, стремительно набивать желудок вкусной едой.        Когда спустя минут десять молчаливого ужина голод оказывается утолён, Мегуми убирает пустые тарелки со стола, с немым вопросом доставая из холодильника ещё по пиву. Тоджи кивает ему, но вовремя обращает внимание на неестественный румянец, покрывший чужие скулы.        — Ты же не пьян, да? — с надеждой спрашивает он, подперев подбородок рукой, — Потом до дивана доползёшь сам?        Мегуми кидает на него вызывающий взгляд, с характерным шипением открывая обе банки и со стуком громче положенного опуская их на стол.        — Хочешь сыграть в «кто кого перепьёт»? — спрашивает он, делая агрессивный показушный глоток, — Ты это серьёзно?        Тоджи удерживает непроницаемое выражение лица с десяток секунд и после приглушенно смеётся, уткнувшись лбом в ладонь. В его обычно пустой и тёмной квартире никогда не было слышно смеха или такой вот шутливой, непринуждённой беседы, пусть даже с проскальзывающей местами двусмысленностью.       Пусть. Пока выпитый алкоголь слабо, но туманит уставший мозг, а желудок полнится чем-то, кроме зачастую невкусной лапши из доставки. Он мельком думает, ловя взгляд горящих в полумраке кухни болотных глаз, что как-то ему слишком уж мало нужно для.. не счастья, нет, но чего-то к нему очень близкого. Согревающего и расслабляющего, как горячее рождественское вино, а причиной тому, наверное, приглушенный свет и метель за окном. Ат-мос-фе-ра. Правда-правда, только она.        — Я выиграю, — отсмеявшись, безапелляционно заявляет он, оглядывая Мегуми с макушки до талии, намекая взглядом на ощутимую разницу в комплекции.        — Да кто спорит, — сразу же соглашается Мегуми, весело фыркая, и с полыхнувшим на лице озорством смотрит на Тоджи, — До дивана-то дотащишь?        Мужчина не совсем понимает, насколько серьёзно он спрашивает, но про себя соглашается, что да. Убудет с него разве?        — Исключительно в качестве «спасибо» за вкусный ужин, — склоняет голову к плечу, посылая Мегуми благодарный взгляд, — Было правда потрясающе вкусно. Где научился?        — Лет в четырнадцать заебался питаться исключительно в ресторанах или доставкой, — раздражённо отвечает он, в сердцах кляня Сатору, — А дядю лучше лишний раз к плите не подпускать, вот и как-то.. само?        Тоджи снова улыбается той улыбкой, что грозится перерасти в полноценный смех, представив дерзкого блондина, безбожно сжигающего продукты. А сам про себя думает, что за столько лет, как ему казалось, мышцы лица утратили способность к подобной мимике, а голосовые связки — к смеху. В его унылом существовании ему не то что не оставалось места, скорее не было причин. А тут, глядите, всего пара вечеров и фейерверк самых разных эмоций. Не всегда приятных, но будоражащих застоявшуюся кровь.       — Раз потрясающе вкусно, то ещё одна причина в копилку оставить меня, да? — подстегивает младший, тыча пальцем себе в щеку.        Выглядит напившимся и игривым. Совсем не так, словно ему очень нужно подтверждение. Совсем не.       — Странная формулировка.. Ты же не щенок.        А у самого в глазах натуральное противоречие, внутренний конфликт, если хотите. Ведь, как это «нет»? Вот же он, самый настоящий, только без дополнений в виде ушей и хвоста. Хотя последние порой, под призмой чуть ударившего в голову алкоголя, кажется, изредка чудятся. И всё же..        — Но вообще — причина, — внезапно, даже для себя, признаётся, пряча взгляд, но Мегуми сразу не до него и его резкого смятения.        Он, изрядно уже расслабившийся, громко стучит дном жестяной банки о столешницу и прикрывает блаженно глаза пушистыми ресницами, что-то себе бормоча победно под нос. До Тоджи долетают лишь обрывки вроде «я знал..» или «..лежит через желудок» и это снова кажется поводом снисходительно улыбнуться. Сколько можно? Скулы сводит.       Мужчина неспешно прихлёбывает свой алкоголь, подперев рукой щёку и про себя размышляя, стоит ли попросить младшего сворачиваться — тому, судя по всему, чтобы напиться, нужно немного, а Тоджи внутренне чует, что пьяным Мегуми вообще без тормозов.       Умиротворенность момента рушить определенного рода эксцессами не хочется вообще, поэтому принимается решение допивать то, что в руках и расходиться спать. Принимается молча, но Мегуми оказывается чрезвычайно проницательным и слегка сникает, чувствуя скорое завершение посиделок.        Тоджи прикусывает изнутри щёку, когда видит его надутые губы. Совсем ещё мальчишка ведь, как бы не старался выглядеть взрослее.        — Курить пойдёшь? — внезапно оживляется Мегуми, прижимая два пальца к губам в соответствующем жесте — те, расслабленно приоткрытые, приминаются под подушечками пальцев.        И почему на этом фиксируется взгляд и мысль, Тоджи не знает, не хочет знать и даже думать. Штиль в его груди вновь сменяется волнами противоречий, правый висок начинает покалывать. Он торопливо кивает, поднимаясь из-за стола. Мегуми встает следом, слегка пошатываясь. Мужчина, конечно, замечает, но виду не подаёт.        На балконе морозный воздух вытесняет из головы все лишние мысли и дышать становится легче.        — Тебя не ушатает? — косится на младшего Тоджи, прикуривая сигарету и не торопясь вручать Мегуми зажигалку, — Может не надо?        Тот смотрит с совершенно детским «берёшь на слабо?» и вскидывает возмущённо брови, но через пару мгновений, что-то мысленно рассудив, расплывается в дрожащей улыбке:        — Пару тяжек сделаю с твоей и пойду, — без намёка на просьбу говорит он, пожимая плечами.       Тоджи не отказывает, не считывает это наглостью, только расслабленно пожимает плечами, потому что обошлось без капризов и согласно протягивает ему прикуренную сигарету, вот только Мегуми не спешит забрать ее.        Словно в прострации мужчина наблюдает, как тот тянется к фильтру, затягиваясь прямо с его рук, невесомо касаясь подушечек пальцев губами. Те ожидаемо мягкие. Ожидаемо.. что? Кем ожидаемо?        В голове что-то коротит и замыкается, вместе с этим подрагивают и разжимаются пальцы. Даже на четверть не скуренная сигарета летит вниз. Семнадцать этажей. Мегуми провожает её долгим взглядом, выпуская дым из легких, а после поднимает глаза на мужчину.        — Что-то не так? — спокойным тоном спрашивает он, внимательно следя за чужим лицом, — Больше не хочешь?        Спокойным, прохладным тоном, который как ледяная стена, твёрдая и нерушимая, но прозрачная же! За ней всё видно: и насмешку, и скрытую улыбку, и притворную растерянность. Слышно их, внутри ледяной коробки гудящих.       Что именно напугало тебя, пап?        Тоджи отмирает, словно по щелчку. Хватая сына за ворот накинутой на плечи куртки, он не особо думает, что делает. Встряхивает, на себя тащит, щурится зло.        — Хули ты делаешь? — рявкает он и еле сдерживается, чтобы второй рукой чужую челюсть не сжать больно, чтоб не ухмылялся так гадко.        А Мегуми — да. Всеми силами старается держать лицо, но не выходит. Губы дрожат при попытке сжать их в тонкую полоску, из груди рвётся смех, а в глазах.. Тоджи туда пытается не смотреть, там на болотной топи тонкая морозная корка, нагло прикидывающаяся метровым слоем льда, как минимум. Ступай, мол, смело. Только он уже трещины видит, один шаг и провалится. Поэтому упрямо туда, в глаза, не смотрит. А кроме как на изогнутые закушенные губы.. больше некуда. Некуда же?       — Ничего сверхъестественного? — со смехом спрашивает у него Мегуми, не пытаясь вырваться или отстраниться, — Правда ведь? Смотря, с какой стороны посмотреть..        Ты с какой смотришь?        Вслух не спрашивает. И чужой взгляд поймать не пытается, ни к чему это пока что. Он непременно дождётся, когда отец сам его взгляд ловить будет. Откуда эта уверенность, что непременно будет?        Мужчина хочет сказать еще что-то. Что-то о двусмысленных жестах и шаткой морали, но не успевает. Его сбивает с толку чужая переменчивость, ведь Мегуми скидывает с себя вмиг всю насмешливость и всем своим видом теперь выражает глубокую печаль. Его руки, до этого покоящиеся в глубоких карманах пуховика, тянутся к лицу напротив, у сжатых зло губ замирают.        — Откуда это? — тихо спрашивает младший, укладывая холодную ладонь на его щёку и большим пальцем очерчивая уголок рта.        Там у мужчины старый, давно заживший шрам. Он вообще шрамами весь украшен, ему всю жизнь от этого ни горячо, ни холодно. Отболело всё и кануло в лету. И к чему это отчаяние в чужом голосе, он искренне недоумевает. Настолько коротит, что не отшатывается даже и ладонь не скидывает.        — Методы воспитания, — неожиданно честно признается Тоджи, всё же сжимая чужое запястье и отводя в сторону.        Не врёт почему-то, не выходит просто. Не ссылается на несчастный случай, детские шалости или «не твоё дело». Говорит, как есть. И чувствует, как слабеет чужая рука в его собственной, становясь словно тяжелее, чем была до этого.        — Вот как, — выдыхает Мегуми, вздрагивая, а губы кривятся так, будто он пытается подавить всхлип, — Мне жаль..        Голос его садится на последнем слове, а Тоджи хочется осесть вместе с ним. И злость улетучивается сразу, остаётся только чёртов раздрай, к которому уже как-то привыкать начал даже. С этим, который напротив стоит, опустив голову, по-другому не получается. А Годжо предупреждал.        Мегуми вновь хочет сказать что-то, вскидывая на него глаза, но Тоджи не собирается попадаться. Он накрывает их ладонью, слабо, но ощутимо отталкивая младшего назад.        — Господи, блять.. — вздыхает сам, разворачиваясь и со злостью распахивая балконную дверь так, что она почти бьётся о стену, — Что с тобой не так?       Выходя, не закрывает её за собой. И оглядывается только на пороге своей спальни, просто для галочки убеждаясь, что сын тоже зашёл внутрь, в своём противоречивом состоянии не решив остаться мёрзнуть снаружи. А то нравится ж ему.       Вот теперь можно хлопать дверью и ложиться спать.        Предварительно желательно разложить мысли по полочкам. Но на это, если честно, совсем не остаётся сил. Особенно после брошенного в спину тихого пожелания спокойной ночи.