спастись

      Мегуми просыпается только после обеда, когда за окнами короткий зимний день сдает свой пост подкрадывающимся сумеркам. Несмотря на поздний подъем совершенно не чувствует себя выспавшимся и отдохнувшим. От долгого сна неприятно болит голова, простреливая колкими вспышками виски и затылок. Он потягивается, выгибая затекшую спину и хрустит шейными позвонками. В заведомо тщетной, судя по состоянию, попытке взбодриться умывается ледяной водой, но лишь покрывается колючими мурашками и, пошатываясь и обхватив себя руками, идет заваривать кофе. Прежде аккуратно заглядывает в отцовскую спальню, но там находит только заправленную постель и ни следа чужого присутствия. К общему разбитому состоянию прибавляется тянущая под ребрами тоска. И стремительно таящий дневной свет впервые не приносит облегчения и спокойствия, а только дополняет печальную картину холодными серыми оттенками. Он еще с десяток секунд уныло разглядывает внутреннее убранство комнаты, сдержанное и без намека на дополнительный декор, и понуро убирается в кухонную зону.        За меланхоличным прокручиванием вчерашних событий в голове он не замечает, как напиток в турке перекипает, оседая гарью на стенках, переливает его в кружку и морщится, делая глоток — тот мерзкий и сильно горчит на языке. Мегуми насилу вливает его в себя, но организм словно не желает прийти в себя, насылая на него волнами слабость и усталость. Пару раз передергивает, но парень списывает это на осевшую во рту горечь и идет чистить зубы во второй раз.        Стоя у раковины и лениво двигая зубной щеткой во рту, он рассматривает покрасневшие белки, на фоне которых зелень глаз становится в разы ярче, словно на нем цветные линзы. Мегуми все еще холодно и он плещет себе в лицо горячей водой, пытаясь сколько-нибудь согреться. Не выходит и он решает принять полноценный душ, как следует отмокнув в своем любимом кипятке. Но, стоя в кабине, чувствует вместо привычного расслабления внезапное головокружение и ставшие ватными ноги.        Мегуми опирается рукой на мокрый кафель, пытаясь устоять на ногах, и выключает воду. Держась за дверцы, он выползает наружу, чувствуя себя, как желе. Контрастно холодный воздух обступает его мокрое тело со всех сторон, заставляя ежиться, наскоро вытираться и натягивать на себя противно липнущую к влажной коже одежду.        За пределами ванной, кажется, в стократ холоднее и до воспаленного мозга, наконец, доходит — это банальная температура и озноб. Общее убитое состояние и словно по волшебству взявшееся самобичевание прекрасно подходят под описание его обычной простуды. Ложится колючей шалью на плечи, шепчет «жалкий, глупый, брошенный». Добегался на ледяной балкон с голыми щиколотками.        — Сука.. — обреченно вздыхает Мегуми, пошатываясь.        Ему сейчас нельзя болеть. Лишний раз раздражать и без того злого на него Тоджи не входило в планы. А раздражать он будет, почему-то уверен в этом на все девяносто девять процентов. Один оставшийся обусловлен болезненной жалостью к самому себе. Разве он натворил что-то настолько страшное вчера?        Плед, под которым он спит на диване в гостиной, хоть и теплый, но ему, больному, сейчас доверия не внушает, так что он идет в комнату старшего, стягивая одеяло с кровати. В поисках второго, если оно имеется, шариться по шкафам не хочется. Он здесь не хозяин.       От одеяла тонко тянет нотками чужого парфюма и это внезапно так ударяет по нервам, что неприятно щиплет глаза. Мегуми укладывается на диван, укутываясь в одеяло и накидывая сверху плед. Берет в руки телефон, замирая над сохраненным контактом отца в журнале, в противовес собственному поведению обозначенному просто «Тоджи». Мегуми прожигает его воспаленными глазами и не решается написать. Внутри душит обида за то, что ушел из дома, не предупредив, не оставив даже короткой записки или смс-ки. Но остатками разума понимает, что Тоджи не обязан отчитываться. И это тоже — болезненно, под ребро. Поэтому не пишет и не звонит, вместо этого набирая Сатору.        — Малыш, перезвоню, ладно? — с первых секунд взявший трубку, устало тараторит Годжо, — Немного занят сейчас.        Мегуми шумно втягивает воздух носом, не сумев сдержаться.       — Что-то случилось? — обеспокоенно раздается из динамика вместе с тихим стуком выпавшей из чужих пальцев ручки, — Зайка?        Сатору Годжо никогда не скупится на уменьшительно-ласкательные в отношении Мегуми. И всегда наводит лишнюю панику, стоит пожаловаться на что-то, чем местами, конечно, раздражает, но сейчас чужое беспокойство контрастно трогает ноющую душу.        — Ничего не случилось, — сглотнув ком в горле, старается успокоить его парень, — Ты же знаешь, где живет па.. Тоджи?       — Тебя забрать? — сразу перебивает Сатору, в его голосе тревога мешается с тихой угрозой. От этих кровожадных ноток у Мегуми вырывается смешок, — Обидел?        Он словно видит перед собой сведенные к переносице белесые брови.       — Пусть попробует, — шутливо говорит Мегуми, ежась под одеялом, — Слегка повздорили, не хочу ему звонить, — честно признается он и, забыв, что никто не видит, в притворном безразличии пожимает плечами, — Меня слегка знобит, — нагло врет, игнорируя ломоту в теле, — Может, ты можешь попросить кого-то привезти мне лекарства?        — Конечно, солнце, — ласково отвечает Годжо и тон его голоса Мегуми совсем не нравится, — Кинь метку. Сугуру скоро подвезет.. Точно просто знобит? — с подозрением уточняет он.        Мегуми вздыхает и нехотя признается, что не просто, а полноценная температура, но, к счастью, без сторонних симптомов в виде кашля или насморка. С чувством убеждает старшего, что никто его здесь не обижает и почти слезно умоляет не говорить ничего Тоджи. Спешно благодарит за помощь, отнекивается от предложения скинуть денег, уверяя, что скопленных карманных ему хватит минимум на несколько месяцев и дежурно обещает звонить почаще. Звонок прерывается и он устало вздыхает, плотнее кутаясь в одеяло, скидывает геолокацию напрямую Гето и, указав на всякий случай номер квартиры, убирает телефон под подушку. Остается лежать в уютном полумраке.       Ломота в теле усиливается, а кожа неприятно ноет от соприкосновения с одеялом, словно то соткано из грубой наждачной бумаги. Колкие мурашки никак не проходят, сколько бы он не растирал плечи ладонями.       Мегуми натягивает одеяло на голову, сворачиваясь на диване в позе эмбриона и сдается сну, не в силах бороться с накатившей слабостью и опускающимися веками. Засыпая, мысленно уверяет себя, что даже если не услышит телефонный, то домофонный звонок точно проигнорировать не сможет. К счастью, беспокойный сон забирает его в свои объятия раньше, чем тело начинает неконтролируемо дрожать в ознобе.        Колени — к груди, лицо — в подушку. И голова, наконец, пустеет от навязчивых мыслей. Последняя только о том, что снова очень холодно. 

***

      День у Тоджи не задается с самого начала. Он подрывается на постели рано утром, когда за окном долгая зимняя ночь только-только собирается отдать бразды правления лениво поднимающемуся солнцу. Самый темный час. Перед рассветом.       В квартире стоит сонная тишина, но сна у него ни в одном глазу: оставшиеся, как думал, в далеком прошлом кошмары неожиданно навещают его этой холодной ночью, заставляя растерянно озираться в темноте спальни. Их отголоски все еще звенят в ушах — эхом ударов хлесткой плети среди бетонных стен в подвалах его старого дома. Хотя домом то место язык назвать никогда не повернется.        Давно зарубцевавшиеся раны на теле фантомно ноют и он невольно сводит лопатки вместе, вытягивая шею и прикрывая глаза, но помогает слабо. В голове мельком проносится концовка странного сна, в котором залитый кровью пол под содранными коленями сменяется синей ледяной гладью. Стены рушатся, рассыпаясь пылью прямо в воздухе. Он замирает, вдыхая морозный воздух в легкие и осматривается опасливо по сторонам, но вокруг лишь припорошенный снегом лед до самого горизонта, словно он посреди замерзшего магическим образом океана. Мужчина вглядывается в лед, в пугающую до дрожи в коленях темноту под ним, как будто навскидку пытается определить толщину промерзшей части воды.        Если встанет на ноги и пойдет, провалится?        Подо льдом ему чудится какое-то движение и в первые несколько мгновений кажется, что в ледяной глади он видит свое отражение, но нет. В безмятежности застывшее лицо под водой просто слишком сильно похоже на его собственное.               Колотящееся в груди сердце внезапно пропускает удар, болезненным спазмом скручивает грудную клетку. Тоджи заторможенно смахивает со льда под собой тонкий слой снега и настороженно вглядывается в глубину. Там, в толще темных вод медленно погружается на дно знакомый силуэт, выделяясь в общей черноте бледностью кожи.        — Мегуми.. — севшим голосом шепчет, часто моргая в надежде согнать иллюзию.        Но ничего не меняется. В следующее мгновение сжатые в кулаки пальцы с силой ударяют по ледяной поверхности. Раз за разом. Руки прошивает болью, кожа на костяшках лопается и чуть треснувшая ледяная корка теперь пестрит алыми разводами.        Удар.        В голове пустота и тело словно переключилось в авторежим, в котором мозг бессознательно фокусируется на самом важном, давно похороненном и тщательно спрятанном.        И еще удар. Второй. Третий.        Толстый лед никак не поддается, но мужчина не останавливается. Не чувствует боли в разбитых кулаках. Не чувствует промозглого холода. Только лихорадочно шепчет чужое имя каждый раз, когда костяшки пальцев бьются о лед. И неотрывно вглядывается в почти скрывшееся в глубине тело.        Удар. Удар. Удар.        Что именно превращается в кровавое месиво? Отбитые руки или остановившееся будто сердце?        Он поднимается с колен и сосредотачивает всю свою силу в ногах, колотя тяжелой подошвой там, где виднеются трещины. Те расползаются хаотичным узором, слышится гул и Тоджи просто подпрыгивает, обрушивая вес тренированного тела в самый центр раскалывающегося ледяного полотна. И проваливается.        Но на удивление не чувствует ни перепада температур, ни потери в пространстве. Сразу ориентируется, игнорируя жжение в глазах, широкими гребками плывет прямо вниз, в непроглядную темноту, используя еле различимый силуэт в качестве ориентира.        В момент, когда давление становится невыносимым, а кислорода катастрофически не хватает сжавшимся легким, медленно уплывающее вниз тело, наконец, обретает резкость и Тоджи из последних сил рывками добирается до него, протягивая руки. Почти касается бледной кожи кончиками онемевших пальцев, но.. Мегуми исчезает. За долю секунды. Словно растворившись в черноте вод.        Мужчина замирает прямо так, с протянутой в пустоту рукой, и все исчезнувшие ощущения словно обрушиваются на него разом. Ледяной холод тысячей стальных игл пронзает тело и он судорожно выдыхает, выпуская остатки кислорода из легких. В груди жжет и сдавливает невыносимым желанием вдохнуть, перед глазами вспыхивают цветные искры, но он лишь панически озирается, продолжая вглядываться в темноту под ним.        Невесомое прикосновение к шее заставляет дернуться и медленно обернуться в воде, почти невидящим взором уставившись перед собой. Прямо в горящие ядовито-зеленым смеющиеся глаза.        Мегуми перед ним явно не испытывает ни малейшего дискомфорта, слегка покачиваясь в воде, ласково улыбается бледными губами и кладет ладони ему на щеки. Мягко поглаживает большими пальцами скулы, а после.. целует. Ненавязчиво, еле прикасаясь и вдыхая в чужие сжавшиеся легкие маленькую порцию кислорода. Отстраняется почти сразу и беззвучно смеется, выпуская драгоценный воздух, большими пузырями устремившийся наверх. Перед глазами у Тоджи темнеет окончательно, конечности тяжелеют и он бессильно опускает веки, проваливаясь в темноту.        А после его подбрасывает на кровати и вот он уже около пяти минут старается просто.. дышать. Дышать и ни о чем не думать. Ни о чем.. Как о таком не думать?!  Что за странные сны, почему именно в такой интерпретации, именно с такой чертовой концовкой.. А самое главное, почему так реалистично? Абсолютно все: от боли в теле и прошивающей холодом воды до прикосновения ледяных губ к своим собственным. Что интересно, даже на фоне общей температуры воды.. все равно пугающе ледяных. И мягких до одури.        Он с обреченным стоном поднимается с постели, понимая, что уснуть обратно — за гранью реального сейчас. Тихо открывает дверь спальни и первое, за что цепляется взгляд — мирно спящее на диване тело, укутавшееся в плед и зарывшееся лицом в подушку. Тоджи чувствует мурашки, стайкой пронесшиеся по спине и рукам, и то, как отлегло от сердца. С губ срывается нервный смешок.        Надо же.. Он и не знал, что настолько восприимчив. Хотя, правды ради, восприимчив, видимо, только к одному в этой жизни. И пора с этим смириться и перестать врать самому себе.        Он быстро принимает душ, тихо шуршит в ящиках на кухне, соображая себе крепкий кофе, постоянно поглядывая в сторону дивана в зале, но Мегуми, кажется, спит, как убитый, не обращая внимания на его тихие перемещения по квартире. Только слабо поводит плечами, вздыхая о чем-то во сне и зарываясь глубже лицом в подушку. Как бы не задохнулся. Плед чуть сбивается вниз и Тоджи душит в себе желание подойти и превентивно натянуть его обратно. Вдруг проснется. Вдруг посмотрит на него сонными зелеными глазами или хрипло спросит что-то.        Не сейчас, думает Тоджи. Сейчас надо придумать себе дел, только чтобы смыться куда-то из дома. Желательно, до позднего вечера. Не сбежать трусливо, поджав хвост, а немного устаканить мысли в гудящей от резкого подъема голове.        Он закидывает спортивные вещи в сумку, планируя заглянуть в зал, а после, наконец, заехать к Годжо, отчитавшись по последней «командировке». Уходя, немного медлит, раздумывая над тем, чтобы оставить записку, но решает, что если Мегуми будет интересно, тот сам напишет. 

***

      — Посмотрите, кто соизволил явиться! — язвительно встречает его Годжо, стоит только Тоджи переступить порог его кабинета, — В этот раз даже терроризировать тебя звонками не пришлось, надо же.. Ребенок идет тебе на пользу.        Мужчина поднимает на блондина уставший взгляд и, раздраженно цокнув языком, вальяжно приземляется на стул напротив, закинув ногу на ногу.        — Иначе и не скажешь, — саркастично соглашается он, скрещивая руки на груди, — По пути было.        Годжо пронзает его подозрительным взглядом голубых глаз:       — По пути куда? Ты из своей берлоги не вылезаешь, а она на другом конце Токио, — скептично говорит Сатору, принимаясь снова рыться в разбросанных на столе документах, — Как Мегуми?        — Я знал, что тебе нельзя доверять воспитание ребенка, — Тоджи потирает кольнувший висок двумя пальцами, — Что ты ему про меня наплел?        — Ты не охуел? —  в возмущении вскидывает брови Годжо, выдергивая из кипы бумаг нужный ему файл.        Тоджи зло смотрит в ответ, наклонив голову:        — В том и дело, что я охуел! — взрывается он, ударяя ладонью по столу, — Ты не слышал, что он мне говорил! Не видел, что делал. А он.. он..        — Сказал, что любит тебя? — спокойно перебивает блондин, усмехнувшись, — И что? Ты расстроился?        Зенин давится словами, приоткрыв рот и глотая воздух, не зная, что ответить. Пальцы нервно сжимают край столешницы.        — Знаешь, если бы кое-кто не был таким ссыклом и не посылал меня каждый раз, когда я предлагал вам встретиться, ты бы сейчас не вел себя так, — упрекающе говорит Годжо, небрежно толкая папку по столу по направлению к Тоджи, — Ты сам себе выдумал, что он в обязательном порядке должен тебя ненавидеть. А он ждал тебя. Ничего не говорил, но я же не слепой, — он устало трет переносицу, — Было даже обидно, знаешь ли. Я пол жизни ему посвятил, но он никогда не смотрел на меня так, как на твою пошарпанную фотографию. Я думал, это навязчивая идея, что с возрастом пройдет, но нет.        Сатору подпирает щеку кулаком, постукивая пальцами второй руки по столу и задумчиво сверля брюнета глазами. Похожи друг на друга, как две капли воды, думает Годжо. Правда, Мегуми выглядит не так мужественно, даже скорее феминно, но это или юношеское, или досталось ему от матери. Годжо лично ее не видел, но наводил справки. Он выдерживает недолгую паузу на случай, если Тоджи решит что-то ответить, но тот лишь внимательно слушает, пронзая его больными зелеными глазами. Идиот.        — С возрастом его зацикленность на тебе стала проявляться немного иначе, но я заметил поздновато. Он закрылся в себе, начал истерить при попытке что-то спросить. Из него даже психолог ничего вытянуть не смог, он же упертый.. — он многозначительно стреляет глазами в брюнета, — А потом я увидел, какими глазами он смотрит на твое фото. Там столько было нежности и.. тоски, что ли, не знаю, — жалостливо заламывает брови, вздыхая, — Представляешь? Спустя столько лет.. а ты не хотел его даже увидеть! А теперь.. Если ты не планируешь сближаться с ним, то я заберу его. Не причиняй моему мальчику лишней боли, если в тебе есть хотя бы толика теплых чувств.        Тоджи вслушивается в каждое слово, что эхом звенит в голове, а внутри все сжимается и болитболитболит.. Ну почему так?! Как это может быть.. так.  На последних словах он зло сужает глаза и подрывается со стула, хватая ртом воздух, которого сразу как-то стало не хватать.        — И не надо на меня кидаться, Зенин! — по-прежнему спокойно говорит ему Годжо, но не может про себя не признать, что брюнет действительно выглядит угрожающе, — Все в твоих руках.        — Заберешь? — ядовито шипит Тоджи, сверкая глазами, — Он не твоя собственность, и я его не держу..        — Вопрос времени! — нагло усмехается Сатору.        —  Я никогда не хотел!.. — он повышает голос, но потом внезапно переходит на шепот, опуская голову так, чтобы челка упала на глаза, — Не хотел, чтобы ему было больно.        — Я знаю, — кивает блондин, стараясь, чтобы сочувствие в голове не сквозило слишком явно, — Поэтому и говорю тебе, что еще не поздно всё исправить. Не грузи себя виной, у тебя не было выбора.. Он любит тебя, тянется к тебе и раз уж звезды совпали так, что вы встретились, то наладить с ним отношения тебе будет легче легкого, — ободряюще хлопает его по плечу Годжо, встав из-за стола, — Так что пиздуй-ка ты домой, отчет можешь оставить мне. С работой пока дергать не буду, засчитаем декретный отпуск.        Голос нарочито веселый, за шуткой там не озвученное — живи уже.       Тоджи усмехается, подняв уголок губ. Тот, где шрам. Поднимается тоже, подхватывая сумку и направляясь на выход. Молчит, но оба знают, насколько он на самом деле благодарен блондину, несмотря на их чуть агрессивное общение.        Годжо усаживается обратно за стол, с тоской глядя на заваленный документацией стол и пустой файл для отчета о последней «командировке» Тоджи. Но там и заполнять особо нечего — Зенин работает чисто и не оставляет следов.        Последнее, что слышит брюнет, прежде чем покинуть помещение, звонок чужого телефона.       А Годжо с удивлением смотрит на высветившееся «Малыш», а после на закрывшуюся за брюнетом дверь. Усталая улыбка играет на тонких губах.        Два упертых барана. Как им помочь?

***

      Заруливая на подземку, Тоджи чувствует себя слегка тревожно. На его телефоне нет ни одного сообщения от сына, хотя его не было дома весь день. После разговора с Годжо он еще с час колесил по городу, обдумывая то, что услышал.        «Он ждал тебя».       Резануло сильнее, чем он предполагал, хотя исходя из поведения младшего и его, пусть и брошенных в игривой манере слов, это не было чем-то совсем неожиданным. Просто признавать свою вину всегда тяжело, неважно, в каком возрасте. Она съедала его годами, но за воображаемой стеной прятаться было легче.        «Ты сам себе выдумал, что он ненавидит тебя»       Так значит, да? Но разве мог он думать иначе? Разве не слишком эгоистично было надеяться на обратное?        Тоджи откидывается на водительском, прикрыв глаза и мученически вздыхая.        Ладно, это все — понятно. За это все — стыдливо глаза в пол и сложенные в извиняющемся жесте ладони. Он готов принять собственную слабость и страхи. Что, он, не человек?        Но собственную реакцию на чужое твердое «заберу» и «мой мальчик» стоило разобрать повнимательнее. То, с какой скоростью отключилась голова и от злости потемнело в глазах. С какой силой сжались кулаки и всколыхнулась внутри доселе невиданная ярость и собственничество, на которое он не имеет никакого права. Это.. пугает.        — Я не держу его.        — Вопрос времени.        Вот как?        Он давит истерический смешок, наконец, глуша двигатель и покидая салон машины. Но не успевает даже дойти до лифта, как в кармане вибрирует телефон. Тоджи улыбается. Немного. Скрыто, маскируя под кашель. Мегуми потерял его. Но улыбка пропадает, когда он видит на экране высветившееся «Сугуру Гето». Этому-то что надо?  Он выдыхает и принимает вызов.        — Ты где? — даже не поздоровавшись, недовольно спрашивают из динамика.        У них всегда были натянутые отношения, несмотря на то, что пересекались крайне редко и исключительно по работе. И сейчас чужой недовольный голос вызывал внутри только раздражение.        — Домой поднимаюсь, — удержавшись от грубости, отвечает Тоджи, нажимая кнопку вызова лифта, — Что случилось?        — Я у твоего подъезда, спускайся.        — А не пойти бы..        Закончить не успевает — на том конце провода короткие гудки извещают о конце вызова. Тоджи выдыхает сквозь зубы, гася разливающуюся внутри злость. Это может быть действительно важно. Но если нет, Зенин обязательно выскажется по этому поводу.        Он огибает лифт и с силой толкает подъездную дверь, в душе надеясь, что обязательно заденет ею Гето. Но тот, словно чувствуя, стоит чуть поодаль, залипая в телефон. С этой своей тупой челкой и вечно непроницаемым лицом. Бесит до ужаса.        — Че надо? — спрашивает у него Тоджи, опустив сантименты, и прячет руки в карманах.       Гето молчит, словно специально сильнее раздражая, и протягивает ему небольшой пакет. А в прищуренных подозрительно глазах столько укора и немого осуждения, что не по себе становится.        — Что это?        — Где ты шляешься? — перебивает Сугуру, мгновенно заводясь, — Я знал, что нельзя его с тобой оставлять, ты, блять..        Тоджи пропускает мимо ушей, что там «он, блять» и заглядывает в пакет, разглядывая многочисленные упаковки непонятно, с чем. Он извлекает одну и рассматривает белую коробочку, оказавшуюся упаковкой жаропонижающего. Непонимающе смотрит на Гето, на что тот только возводит глаза к небу, словно Зенин непроходимый тупица, которому нужно объяснять очевидное.        — Слушай меня сюда! — вскипает он и для пущего эффекта хватает Тоджи за воротник, притягивая ближе, — Я прекрасно знаю, как болеет этот ребенок, а болеет он редко и только в стрессовых ситуациях, так что не знаю, что ты ему сказал или сделал, но у тебя несколько дней, чтобы все исправить, ты понял?        Тоджи моргает пару раз и хватает чужую руку, срывая со своей одежды. В глазах проступает осознание и он беспокойно смотрит наверх, выискивая окна своей квартиры. И даже злость немного утихает.        — Заболел? — спрашивает тихо, больше у темного неба, чем у Гето, и вновь растерянно смотрит на пакет у себя в руках.       Когда успел? С утра выглядел нормально..        — Ты успел проебаться буквально за пару суток! — не сбавляя агрессии в голосе, цедит Сугуру, — Если он для тебя настолько в напряг, что ты не можешь вовремя закрыть свой рот, то..        — Он попросил тебя привезти лекарства? — Тоджи нагло перебивает чужую тираду, сжимая пакет в пальцах, — Когда?        Гето отходит на пару шагов назад, глубоко вдыхая и выдыхая, сжимая пальцы в кулаки, не переставая сверлить мужчину напротив злым взглядом фиолетовых глаз. Тоджи всегда казалось, что есть в них что-то ядовитое. Подозрительное и пробирающее до самого нутра. И сейчас они тоже буквально прожигали его насквозь.        — Пару часов назад. Еще просил ничего не говорить тебе, но он не берет трубки, так что.. — он шумно втягивает носом воздух, чтобы успокоиться, — Я не знаю, почему Сатору верит, что тебе не похуй, но будь добр, если действительно не, то заботься ты, блять, о нем по-человечески! И думай своей тупой башкой, прежде чем ляпнуть ему что-то.. Он чувствительнее, чем хочет казаться. И ничего не скажет, чтобы не доставлять хлопот любимому папочке, уж поверь.        Висок стреляет уже почти привычно. И спазмом в груди скручивает тоже. Тоджи опирается спиной на стену подъезда, кидая в Сугуру наигранно-безразличный взгляд.       — Я не буду тебе ничего доказывать, — холодно произносит он, открывая подъездную дверь, — Мне никогда не было все равно и ты, чучело, знаешь об этом. Спасибо за лекарства.        Дверь хлопает, оставляя Гето в одиночестве пилить ее стальную поверхность своим ядовитым взглядом. Он знает, что Тоджи не все равно. Умеет читать людей по долгу службы. Знает, но вспоминая все истерики Мегуми, тоску в его наивных детских глазах и попытки покалечить себя, не может смириться с этим так просто. Этого ребенка Зенин не заслуживает.        Но пока Мегуми считает иначе, Гето придется смириться. 

***

      В квартире темно и тихо. Настолько, что мужчине на мгновение кажется, что он снова здесь один. В тишине четырех стен, наедине со съедающей виной, от которой откупиться — только разбитой душой. Оказывается, отвыкнуть от одиночества можно всего за пару суток.        Он оставляет гореть торшер в прихожей, чтобы приятным полумраком окутало гостиную и не резало глаза, и проходит в комнату, сразу замечая на диване завернутого в его одеяло Мегуми. И прошибает жалостью сразу. И неясной обидой до кучи. Почему не позвонил? Из-за вчерашнего?        Долго не думает, подходит ближе, приседая на корточки, и пытается стянуть одеяло с чужой макушки. Ответом ему служит недовольное мычание и попытка натянуть одеяло обратно, но мужчина не позволяет. Стягивает до шеи и касается пальцами чужого лба, а после и всей ладонью накрывает. Ни черта не понимает, потому что руки холодные с улицы и, наплевав на все, прижимается губами. Горячий. Абсолютно нездорово горячий. Не свойственно.       До слуха доносится тяжелое дыхание, а после короткий полу-вздох, полу-стон и он, отпрянув, встречается взглядом с приоткрытыми сонными глазами. С которыми панически боялся встретиться с утра, но вот же.. слабо дрожащие ресницы, лопнувшие местами капилляры и расфокусированный взгляд, скользящий по лицу.        — Ну, чего ты? — почему-то шепотом спрашивает Тоджи, порывисто вновь накрывая чужой лоб ладонью, — Почему не..        — Прости меня.. — тихо перебивает его Мегуми, несильно хватая его за запястье и стягивая руку ниже, прижимаясь к ней щекой.        Старший губу прикусывает, выдыхая через нос. Не вырывает руку и большим пальцем гладит чужую скулу, не желая больше думать о том, что правильно, а что нет. Ему хочется. Подарить немного ласки.        А Мегуми неожиданно носом шмыгает и ресницы опускает, притираясь щекой к ладони.        — Прости, пожалуйста, — повторяет он слабым голосом, — Я не буду больше.. так.       А Тоджи снова слышит треск внутри. Треск и «он любит тебя», так сильно резанувшее по сердцу. На нем больше нет бетона, последний слой раскрошился только что. Казался непрошибаемым и твердым, а оказалось, что достаточно пары слов дрожащим шепотом, чтобы треснул, осыпался и осел каменной пылью в легких.        — Не извиняйся, — мягко просит он, а вырвать ладонь сейчас кажется ему страшным предательством, поэтому он шарится в пакете с медикаментами второй, — Нужно выпить лекарства, приподнимись.        Но Мегуми, кажется, всерьез решает заснуть обратно, уютно прижавшись щекой к его ладони. Руку все-таки приходится высвободить, а еще подняться, чтобы сходить налить младшему воды. А тот подрывается на диване, почти падает с него, запутавшись в одеяле.        — Лежи спокойно! — прикрикивает на него Тоджи, доставая с полки стакан и наполняя водой из фильтра, — Я никуда не ухожу.        — Я могу сам.. — тихо бурчит парень, обнимая себя руками и явно дрожа.        Мужчина возвращается к нему, протягивая стакан и вскрывая упаковку с таблетками. Сам он может, видите ли.        «Ничего не скажет, чтобы не доставлять хлопот».       Тоджи каждую фразу в голове прокрутил десятки раз и каждая — тяжесть на плечах, прибила к полу и теперь давит сверху каждый раз, когда находит подтверждение в чужом поведении.        — Ты не хочешь, чтобы я заботился о тебе? —тихо спрашивает он, открыто манипулируя, — Мне нельзя?        Мегуми так и замирает, едва проглотив выданное жаропонижающее, и мотает головой, часто моргая пушистыми ресницами.        — Нет.. В смысле, да! — торопливо отвечает он, сжимая стакан в ладонях, — В смысле, можно, конечно, но.. — он осторожно подбирает слова, боясь спугнуть Тоджи с его внезапным порывом.        — Можешь встать? Пойдем, — игнорирует его потуги мужчина, забирая стакан и отставляя на журнальный столик.        — Куда? — не понимает младший, растерянно смотря на него.        Такой потерянный и растрепанный со сна, с подрагивающими пальцами, нервно теребящими край одеяла. И совсем не страшно заглянуть ему в глаза, мягко обхватить предплечья и легко потянуть наверх, чтобы поднялся. Удостовериться, что стоит на ногах и, несмотря на озноб и слабость, может идти самостоятельно, но Тоджи все равно поддерживает двумя руками — одной за запястье, второй за талию. Мегуми голову в плечи втягивает, что-то мяукает про «холодно», дрожит всем телом, но послушно следует за ним в спальню и укладывается на кровать. И даже не вскидывается, когда мужчина возвращается в гостиную за одеялом, только сворачивается на постели, подтягивая колени к животу и обнимая подушку. Тоджи возвращается быстро, накидывая на него одеяло и плед, усевшись позади на краю кровати.        — Сейчас согреешься, — обещает он, заботливо подоткнув края одеяла и смахивая кончиками пальцев чужую челку со лба, — Хочешь, сделаю тебе чай?        Парень вновь мотает головой вместо ответа, сильнее сжимаясь под одеялом, а Зенин делает вид, что не заметил, как тот еле заметно подставился под его ладонь. Мужчина ласково гладит его по волосам, перебирая в пальцах черные пряди, поражаясь распирающему грудную клетку теплу. Можно было бы сказать, что давно позабытому, но не в его случае. В его — возникшему впервые в жизни, оттого удивительному и непривычному. Обжигающему, приятному.        В спальне тихо, не считая звуков частого поверхностного дыхания заболевшего мальчишки и собственного сердца, то и дело пропускающего удары. Тоджи решает уступить свою кровать до тех пор, пока Мегуми не перестанет лихорадить, а самому уйти спать в гостиную, но стоит ему подумать, что парень уснул и начать подниматься, тот вытягивает шею, оборачиваясь на него.        — Уйдешь?        И глаза сразу жалобные-жалобные, даже болотные черти в них, поскуливая, потирают лапки. Разве с ними можно бороться? Собственные-то тоже, видно, с ними заодно, в сердце вцепились, не отпускают.        — Предлагаешь мне спать здесь с тобой? — спрашивает Тоджи, приподняв брови, — Не слишком ты взрослый для такого?        — Для поцелуя в лоб я тоже по возрасту не прохожу, однако.. — Мегуми улыбается, прикрыв глаза и опустившись обратно на подушку, — Всего один вечер исключений. Это так много?        И голос все тише и тише. Но уже с присущей ему игривостью — таблетки начинают действовать.        Тоджи зажмуривается и выдыхает через нос, сжав губы в тонкую полоску. Вечер исключений? Мегуми весь — одно сплошное исключение из правил. Неужели не понимает?       — В масштабах того, что ты можешь попросить у меня — нет. Не много, — еле слышно шепчет он, все же поднимаясь с постели, — Схожу в душ и вернусь, — звучит уже громче.        Мегуми улыбается в подушку, показательно двигаясь на постели, освобождая место с краю.        — Ты пообещал.        Мужчина уходит, не прикрывая за собой дверь. Выкуривает сигарету на балконе, принимает душ, переодевается ко сну и, захватив бутылку воды из холодильника, возвращается в спальню. Там ему заботливо освободили краешек кровати и даже пожертвовали половину одеяла. Он тихо усмехается такому открытому заявлению, выуживая из шкафа второе, а первое вновь подтыкая под чужой бок. Недовольного бурчания, к счастью, не следует — измученный ознобом организм, наконец, позволил уснуть. Но даже мысли не возникает собраться и свалить спать на диван. Пообещал же.        Заваливается на свою половину, от которой одно название, оставляя между ними максимально возможное расстояние. И сон приходит к Тоджи иронично быстро, забирая в свои объятия.        С утра уже можно будет гадать, тесно прислонившееся к боку тепло.. приснилось или нет? 

***

      Просыпаться ранним зимним утром, когда за окном еще темно, это, однозначно, трудно, но приятно. Яркое солнце не режет глаза, в комнате слегка прохладно, одеяло кажется в разы теплее и мягче, а кровать — местом, уютнее которого не сыскать на свете.        Тем более, когда неожиданно вместо подушки оказывается крепкое плечо человека, с которым тактильного контакта хочется больше всего остального в жизни, а собственная рука таинственным образом покоится на чужой груди. Таинственным или самым наглым.        А вот промокшая насквозь футболка, мерзко липнущая к телу, приятному пробуждению не способствует совсем. Температура, жаропонижающие и одеяло с толстым пледом сделали свое дело, заставив как следует пропотеть. Общее состояние Мегуми все еще оставляет желать лучшего, но он определенно чувствует себя не так хреново, как накануне вечером.        Парень медленно моргает, выбираясь из дремы, и поднимает не до конца открывшиеся глаза на спящего рядом отца. Его расслабленное во сне лицо, чуть повернутое к Мегуми, вообще не тянет на свой возраст. Парень разглядывает его со всей внимательностью, насколько позволяет сумрак, начиная от нескрытого растрепавшимися волосами лба и темных бровей до слегка приоткрытых во сне бледных губ. Скользит взглядом ниже, по сильной шее и широкой груди, цепляется за свою руку, обхватившую ее поперек и восторженно закусывает губу, стараясь дышать как можно тише. Это действительно происходит?        В голове мелькают картинки вчерашнего вечера: чужая внезапная забота и низкий обеспокоенный голос, прикосновение губ ко лбу и длинные пальцы, так приятно перебирающие его волосы перед сном. Чуть с опозданием доходит, что он, похоже, не услышал ни одного звонка от Гето, наверняка заставив того понервничать. Но все сложилось просто чудесным образом, так что самобичевание можно отложить на потом. Сейчас он просто хочет подольше насладиться теплом чужого тела и этим чувством абсолютной защищенности. И если бы не промокшая от пота одежда, Мегуми бы непременно пролежал так до самого пробуждения мужчины, возможно, рискнув даже прижаться теснее и уткнуться носом ему в шею, чтобы запах — не с ткани, а напрямую. Но ощущение прилипшей к коже влажной ткани просто невыносимое, поэтому он, тихо выдохнув, приподнимается, стараясь слезть с кровати так, чтобы не потревожить чужой сон. Чуткий или нет, он еще не знает, потому и не рискует.        В следующую же секунду осознает, что — нет. Не чуткий. Тоджи, не просыпаясь, сгребает его в охапку той рукой, которая неизвестный промежуток времени служила для Мегуми подушкой. Судя по скорости, с которой он оказывается прижат к чужой груди, отнюдь не затекшей. Либо Мегуми не успел ее отлежать, либо его пустая голова слишком легкая для такого. Он думает, что точно второе. В ней сейчас ни мыслей, ни привычной тревоги, ничего нет совсем. Один воздух и розовая жижа вместо мозгов.        А Тоджи лениво поворачивается на бок, к нему лицом, и укладывает вторую руку ему на талию, видимо, перепутав сына с подушкой. Носом в чернявую макушку утыкается и абсолютно не обращает внимания на грохот в чужой груди. А в той настоящий катаклизм в миниатюре. Мегуми не хватает воздуха, но и не нужно — хвойные нотки отцовского геля для душа выступают в роли альтернативы. Отличие лишь в том, что таким не надышаться.        Мегуми жарко, но по телу все равно бегут мурашки и сладко сводит низ живота. Физиологические аспекты молодого организма никто не отменял, а здесь под боком многолетний предмет его воздыханий словно специально теснее к себе жмет. Интересно, когда проснется, поверит, что Мегуми здесь не при чем?        Он бессильно прислоняется лбом к чужой груди, вслушиваясь в ритм сердца. То с ума и сходить не думает, бьется себе до обидного ровно.        Тук-тук. А в собственной явственно слышится звук капающей воды. Там тает лед. Казалось, что вековой и нерушимый. Поддавшийся только чужому горячему дыханию и крепко прижавшим к себе рукам. Таять оказалось болезненно.        Мегуми чуть хмурится, пытаясь справиться с накатившими чувствами. Те обжигают с непривычки, заледеневшую душу пламенем лижут, она сжимается пугливо, дрожит и ее дрожь передается телу: в сомкнутые веки, в упершиеся в грудные мышцы ладони. С ней не справиться, не пропустив через себя, и Мегуми послушно ее принимает, потеряв момент, когда в волосы шумно выдыхают и чуть отодвигаются, заглядывая в лицо. Слабо кивают, ложатся обратно, а через секунду отодвигаются, почти навернувшись с кровати. Ну вот, очухался.        — Доброе утро, — негромко говорит Мегуми, хватая Тоджи за плечо и не давая свалиться, — Мне, честно, все нравится, но надо в душ.        А лицо напротив все еще растерянное спросонья, не осознающее ничего толком, и такое его выражение, по мнению младшего, многого стоит. Того, чтобы еще немного потерпеть прилипшую к спине футболку, уж точно.        Тоджи с пару секунд еще медлит, а после быстро убирает руку с его талии. Мегуми приподнимается, чтобы он смог вытащить вторую из-под его головы. Но эта резкость движений внезапно раздражает. И нахмуренные брови тоже.        — Ты сам меня с подушкой-обнимашкой перепутал, без истерик, — прохладно просит он, лениво потягиваясь, — Ничего страшного не случилось, я же не прокаженный. Не стоит так шарахаться.        И на реакцию не смотрит даже, ловит краем уха резкий вдох, как будто хотят что-то сказать, но по-прежнему молчат, не находя слов. Ну и пусть. Молчи. Когда молчишь, даже лучше.        Мегуми сползает с постели, одергивая футболку пониже, и выходит из спальни, оставляя мужчину, приподнявшегося на локтях, смотреть себе в след. 

***

      В горячем душе Мегуми снова мажет, но не настолько, чтобы он не мог стоять на ногах. Успевает смыть с себя гель для душа и даже помыть голову, прежде чем накатившая слабость дает о себе знать. Вываливаясь из душевой кабины, запоздало осознает, что не взял сменной одежды, поэтому выходит в повязанном на бедрах полотенце.        Глубоко вдыхает контрастно прохладный воздух и почти сразу пересекается взглядом со стоящим на кухне отцом. Тот внимательно осматривает его с головы до ног, замерев с туркой в руках. Мегуми следит за этим взглядом, ждет, пока тот, неуловимо задержавшись на ключицах, вернется к лицу и вопросительно приподнимает бровь.        — Тебе нельзя мыться в горячей воде, — отвернувшись, советует ему мужчина.        По квартире разносится запах свежесваренного кофе и Мегуми блаженно вдыхает приятный аромат, надеясь, что заботливо разольют в две чашки.       — Хорошо, папочка, — сладко тянет он, присев перед горой сложенных пакетов, которые так никто и не разобрал позавчера, и выискивает тот, в котором была домашняя одежда и белье, — Я больше так не буду.        Звучит, как провокация. Звучит, видимо, несколько издевательски, раз с кухни слышится звон разбившейся керамики и тихий мат. И тяжелый взгляд даже ловить не надо, подняв голову, он сам по себе на коже оседает, вызывая разве что желание почесаться, но никак не муки совести. Мегуми не признается, что сказано специально и соответствующим тоном, чтобы точно пробрало. Маленькая месть за чужое поведение в спальне. Мог бы выразиться иначе, а так.. Пусть привыкает.        Он быстро переодевается в спальне и выходит обратно, на ходу вытирая мокрые волосы полотенцем.        — Ну, рассказывай, — тоном, как будто делает одолжение, внезапно требует Мегуми, присаживаясь за барную стойку.       Тоджи непонимающе смотрит на него, нахмурив брови. Ставит перед парнем чашку с кофе и садится напротив:       — О чем?        Зачем так напряженно, пап?        — Чем живешь, — просто отвечает Мегуми, делая глоток кофе и растягивая губы в довольной улыбке, — Что любишь, чем занимаешься, не знаю.. Когда-нибудь мы же должны были просто поговорить?        Мужчина удивленно смотрит на него, не донося чашку до рта и так и замирая, как будто он спросил что-то из ряда вон выходящее.        — Почему ты спрашиваешь?       Воистину глупый вопрос, думает Мегуми.        — Потому что мне интересно? — отвечает вопросом на вопрос, подперев кулаком подбородок, — Ну, серьезно, ты.. Не хочешь говорить со мной?        — Я не.. — запинается Тоджи, со звоном отставляя чашку обратно на столешницу. Слишком порывисто для того, кто старается выглядеть спокойным, — Что ты хочешь услышать?        Мегуми даже умиляется. Чужой нервозности, сквозящей в движениях и голосе. Правда думает, что разочарует? Еще не понял, что безоружный здесь отнюдь не он?        — Нет ничего, из-за чего бы я мог разочароваться в тебе. Просто, чтобы ты знал, — серьезно говорит он, избавляясь от ленных ноток в голосе, — Я лишь хочу узнать, что ты за человек. Расскажи мне хоть что-нибудь.. Что угодно. Я устал додумывать.        — Я уже говорил тебе не разбрасываться словами? — уточняет мужчина, копируя его позу, — Зачем ты ведешь себя так?        — Я уже все сказал тебе, — Мегуми старается звучать не так устало, но убеждать кого-то раз за разом в одном и том же слишком утомительно, — Как отношусь к тебе, сколько это длится.. Почему продолжаешь остерегаться меня так, словно одно неаккуратное слово или действие и я тут же впаду в истерику? — он глубоко вздыхает, возводя глаза к потолку, — Я же не слепой, я вижу, как ты реагируешь на меня. Чего ты боишься?        И зрачками снова впивается, магнитит, не отпускает, потому что действительно устал. Думал, сможет терпеливо дождаться падения этой стены, но нет. Желание со всей дури треснуть по ней кувалдой появляется неожиданно между глотками крепкого кофе, между предложениями, и никак не пропадает.        Я больше не позволю тебе отмалчиваться.        — Почему твоей смелости хватает на то, чтобы укрывать меня одеялом и гладить по волосам? Почему она позволяет тебе обнять меня, когда я дрожу, не в силах справиться с ебучей клаустрофобией? Но ответить на мои вопросы ты не в силах?  — он не повышает голоса, но не может удержать рвущуюся агрессию, ударяя по больным точкам, сам того не понимая, — Я не умею читать мысли. Тебе придется поговорить со мной.        Тоджи вырывается из метафорических силков его зеленых глаз на этом приказном «придется». Практически с физически ощутимой силой, с редко, но тяжело вздымающейся грудью, с дрогнувшей опасно чашкой в пальцах. Мегуми с раздражением наблюдает, как он старается зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, чтобы не смотреть на него в ответ.        Почему?        Почему ты не понимаешь, что сдаешь себя с потрохами, прячась от меня?        Затянувшееся молчание нарушить всегда труднее, но Зенин к трудностям привык, потому, прикрыв глаза на секунду, в следующую открывает их, устремляя взгляд прямо на Мегуми. Открытый, откровенный настолько, что даже злость испаряется, как не бывало. Место для всколыхнувшейся надежды освободить.        — Разве это странно? Что я боюсь? — тихо спрашивает Тоджи, — Проебав то единственное в жизни, что хотелось сберечь больше всего? И даже не попытавшись вернуть. Засунув поглубже любую надежду и сдавшись из-за собственной трусости, как я теперь могу.. да мне даже в глаза тебе смотреть стыдно, блять! — он прерывисто вздыхает, упираясь лбом в собственную ладонь, — Я слабо понимаю, как мне себя вести и чего ты от меня хочешь. Ты просишь понять тебя, когда это мне впору просить об этом. И извиняться.        Мегуми молится про себя, чтобы не соскочил теперь. Молится, закусив изнутри щеку до боли и вкуса металла во рту.        — Посмотри на меня, — мягко просит он, терпеливо дожидаясь, когда Тоджи поднимет на него взгляд, — Я похож на того, кто ненавидит тебя?        — Нет, — честно отвечает мужчина, — От этого только хуже.        — Бо-оже.. — на выдохе измученно тянет Мегуми, подавляя желание впечатать в столешницу собственный лоб, — Чисто теоретически. Давай представим, что я злюсь. Взбешен, обижен и ненавижу тебя всеми фибрами души или что ты там себе придумал.. Если ты настолько винишь себя, почему не расскажешь о причинах? — миролюбиво спрашивает он, — Я знаю, что они были. Наверняка, веские и вполне уважительные. И я не разбрасываюсь словами: хочешь верь, хочешь — нет, но я никогда не злился и не винил тебя.       Хочется, чтобы поверил. Хочется до севшего в конце голоса и руки, бессознательно дернувшейся по направлению к чужой, лежащей на столе в жалких десятках сантиметров.        И такой взгляд у мужчины он видит впервые: убитый и мрачно сверкающий потемневшей зеленью радужек, до самых костей пробирающий.        — А если не было причин? — ядовито спрашивает Тоджи, сжав зубы, — Если я просто бросил тебя, испугавшись ответственности?        — Да-да, и полностью обеспечивал мое существование все эти годы, — саркастично отвечает Мегуми, улыбнувшись краешком губ, — Наверняка, терпел пламенные спичи от Годжо. И почти без претензий согласился с моей дурью, только увидев меня. Охотно верю, — он все же легко касается кончиками пальцев руки мужчины, — Ты сейчас злишься на меня за то, что я не злюсь на тебя?        Не хочется нервировать еще больше, но смешки так и рвутся из груди, пробиваясь наружу шутливым тоном. Тоджи руку не отдергивает, лишь смотрит на это осторожное касание, словно трогают и не его вовсе. А потом.. будто с духом собравшись, цепляет пальцы Мегуми в ответ. Совсем чуть-чуть ладонью вперед поддается, незаметно совсем. Незаметно для любого, кто не ждал это ответное касание со всей силой. Для любого, кто не Мегуми.       — И откуда ты такой понимающий вылез, а? — голос у Тоджи спокойный, тон тоже прохладный, будто бы незаинтересованный даже, отчего вопрос кажется риторическим, — Факт остается фактом. Я мог забрать тебя и не забрал. Даже если можно было бы переиграть сейчас, я бы все равно не пришел за тобой.        Царапает. Несмотря на то, что явно были эти блядские неозвученные причины, все равно задевает. Но Мегуми молча глотает все внутренние противоречия, продолжая слушать. Боясь спугнуть.        А Тоджи продолжает говорить, все еще глядя на их соприкасающиеся пальцы, не смея поднять взгляд:       — Понятие «клан» тебе знакомо? — он даже не смотрит сыну в лицо, но тот утвердительно кивает и Тоджи ловит это периферическим зрением, — Клан Зенин, где я вырос, является самым стереотипным значением этого слова. Может, ты видел такие в дорамах и фильмах. Место, где в людях нет ничего человеческого, которыми правит желание власти, авторитета, жадность и ёбаные деньги. Ох, и чистота крови..       Его взгляд постепенно стеклянеет, фокусируясь в одной точке, а сам он усмехается. Выглядит чуточку безумно, учитывая, что остальное лицо по-прежнему ничего не выражает. Двигаются лишь губы.        Мегуми и сам замирает неосознанно, вслушиваясь в каждое слово.        — Строгие правила, беспрекословное подчинение, воспитание через боль. Надо признать, работает.. — он выдерживает паузу, погрузившись в воспоминания, — Лишнее слово, показавшийся дерзким взгляд, малейшая провинность, чрезмерное любопытство. Там не растят детей, только бездушные машины, не задающие вопросов и действующие в интересах верхушки. Там я вырос.        Мегуми слушает, не замечая, как сжимаются губы и сводятся к переносице брови. Каменеет буквально в ожидании худшего.       — Моя мать в молодости решила, что может бунтовать. Как не сломалась, пройдя через это кровавое месиво — я без понятия, хотя.. Возможно, от нее это мне и передалось, — из эмоций по-прежнему ничего, в голосе или мимике. Проскальзывает только легкая задумчивость, — Она сбежала оттуда, вроде влюбилась, я не знаю точно.. В какого-то иностранца. Забеременела, хотела улететь с ним за границу, но нашли и приволокли обратно. Дурочка забыла, с кем имеет дело..        В голосе сквозит веселье и от него веет холодом и мраком. От него страшно и хочется с силой вцепиться в чужую руку, выдернув, наконец, из этого состояния. Пальцы против воли дергаются и Тоджи словно отмирает, поднимая на него глаза. В них нет ни страха, ни боли, ни сожаления. Только ледяное презрение, от которого Мегуми передергивает.        — Почему не убили ребенка — загадка, но она родила меня, а сама опустилась чуть ли не до статуса прислуги. Возможно, они решили наказать ее таким изощренным способом. Со мной обращались соответственно, хотя не могу сказать, что с другими детьми лучше. Разница была лишь в том, что нас с матерью явно презирали. Она сама смотрела на меня, как на ошибку, причину всех ее несчастий, будто это я виноват в ее дурости. Рожала тяжело, остаток жизни провела в инвалидной коляске. И, когда мне было семь, я нашел ее со вскрытыми венами, — он снова прерывается. На лице не дергается ни одна мышца, только выдох чуть резче положенного, — Не скажу, что мне было грустно, но.. Это было, словно я потерял единственное, что мне принадлежало. Это же была моя мать.        Разве может так больно сжаться сердце? Просто от образов, возникших перед глазами и чьих-то слов, произнесенных пугающе спокойным тоном? От осознания, что это не просто реалистичная драма по телевизору, а чье-то больное до судорог прошлое. Возможно, потому что не чье-то.        — Ты не.. — севшим голосом перебивает Мегуми, но замолкает, столкнувшись с зелеными глазами напротив, и не знает, что сказать.        Не виноват? Если бы только проблемы в этой жизни решались подобными словами..        — Лет до восьми меня особо не трогали. Плевались, презрительно фыркали, бывало, били, но ничего более, а после.. Я даже не знал, что мать была наследницей по прямой линии. Поэтому, может, и решила, что ей можно больше, чем другим? — Тоджи будто действительно задумывается, на секунду уводя взгляд вверх, к потолку, — И возможно, именно поэтому меня и оставили в том месте. Расти запуганной мышью, пока глава не решит, что со мной делать. А он великодушно решил воспитать из меня достойного члена клана, — он тихо смеется, опустив голову, — Через страх и через боль, через бесконечные тренировки, после которых ни жив, ни мертв, но, что удивительно, чертовски зол.. И я так благодарен, ты не представляешь, что в отличие от выросшей хотя бы в подобии семьи матери, я родился уже во всеобщей ненависти. Им удалось взрастить во мне ответную, сильную настолько, что, кажется, выжил только им на зло.        Мегуми еле держится, чтобы не попросить его остановиться. О таком вспоминать, наверное.. сложно? Это подходящее слово?        Но Тоджи не позволяет ничему из эмоций, если они и есть, проникнуть наружу, не подрагивает нервно, дышит размеренно и спокойно, в перерыве умудряется даже сделать глоток кофе, а вот Мегуми трясет. Слабо, но все же ощутимо. И вместо того, чтобы в знак поддержки сжать самому чужую ладонь, вздрогнув, ощущает, как теплые пальцы накрывают его. Это похоже на удар.        — Почему ты вечно такой холодный? — прервав рассказ, спрашивает Тоджи.        И в голосе сразу эмоций прибавляется. Беспокойство, легкая озадаченность. Они тоже словно под дых бьют, дышать не дают нормально. Мегуми хочется вскочить и подойти. Убежать и хлопнуть дверью спальни. Уткнуться лбом в сгиб локтя и заскулить.  Он не думает долго, выбирает первое, вырывает ладонь из чужих пальцев и под недоуменным взглядом огибает стойку, подходя ближе. И молчит.        Чего подошел вообще?        — Что? — Тоджи вглядывается в его лицо слишком пристально, — Неприятно слушать?        Мегуми не отвечает, потому что четко чувствует, как комок в горле давит на стенки и произнести хоть слово кажется невозможным. Возможным кажется только всхлип или надрывный вздох. И он может поклясться, что плакать — это обычно последнее, куда могут привести его эмоции, но это просто.. слишком. Слишком..        — Это ужасно, — хриплым шепотом произносит он, в порыве протянув руку к чужому плечу и так и замерев в нерешительности, — Почему ты.. Нельзя рассказывать о таком так спокойно!        — Почему нет?        И руку в воздухе перехватывает, сжимает тонкое запястье несильно. Не отталкивает, на себя не тянет. Словно тоже в порыве: не знает, что сказать и что сделать.        Почему нет?        — Меня это совершенно не трогает, не смотри такими глазами, — убеждает мужчина, — Не нужно меня.. жалеть.        А пальцы сжимает сильнее, неощутимо почти. Ничего не делает, а тянет же все равно. Мегуми — к нему. Магнитит, тащит, рвет. Ближе подойти, между чуть разведенных коленей встать, руки ослабевшие на плечи уложить. Успокоить? Успокоиться.        — Но мне жаль, — по-прежнему шепчет Мегуми. Голос никак не обретает силу, — Что это случилось с тобой. Что тебе пришлось пережить такое.. Будь я на твоем месте, ты не жалел бы?        По-детстки, но хочется на мгновение вести себя так. Метать стрелки, не желая тратить последние силы на объяснения. Это не попытка перевести внимание на себя, чтобы действительно пожалели. Это надежда, слепая и искренняя, на то, что чувствуют хоть сколько-нибудь похожее. И поддается жгучему желанию коснуться, позволяет себе и шагнуть ближе, и ладони на плечо опуститься. Одной. Вторую все еще из пальцев не выпустили.        Тоджи реагирует совсем не так, как он ожидал. Назад не подается, стараясь уйти от прикосновения, наоборот — ту, что на плече, ладонь тоже за запястье мягко обхватывает, в глаза смотрит прямо и серьезно. Очередь Мегуми взгляд пугливо отводить, но он все еще ждет ответа.        — Я все, что мог, сделал, чтобы ты там не оказался, — говорит вроде спокойно, а прорывается все равно местами что-то, похожее на злость и сожаление в одном флаконе, — Это и есть причина. Спрятать тебя от них, даже если цена — твое отсутствие в моей жизни.       Хочется устало — лбом в лоб, глаза в глаза. Посмотреть — со всей благодарностью и.. И. Улыбнуться — горько.       — Лучше бы ты испугался, — только шепчет Мегуми дрожащими губами, — Ответственности.       Тоджи лишь смотрит в ответ. Во взгляде — неуловимое. Обжигающее, растапливающее, иррационально нежное. Гладит запястные косточки.       — Я испугался, — подтверждает, — Что потеряю.       Мегуми глаза к потолку поднимает. Не задумчиво, не раздраженно, не устало. Чтоб не слезились.       — Не потеряешь… — сдавленно.       Повисшая тишина не звенит. Молчание не душит. Руки — все же тянут. Без нажима, без слов. Совсем немного..       Ближе.