мандариновая экзальтация

колени почти соприкасаются, а их обладатели пытаются выбороть место под мандариновым солнцем. у кайла два преимущества — его дом и его волосы. картман клянётся, что срежет их сейчас же, если дольки не попадут ему в рот. брофловски застревает в рабстве, ненавязчиво подстраиваясь под какую-то извращённую мечту. забавно ноготочками издевательски почёсывать кожуру, а потом корчить взгляд полный безразличия к принятию на свой счёт, попутно резким движением ногтя впиваясь в самую середину фрукта. цитрусовый неприятно брызгает, украшая комнату к новому году своим запахом. устоялось и прижилось ещё полчаса назад, позволяя набить собой брюхо. мандарины не такие уж и крупные, эрик мог ртом полторы таких съесть за раз. всё чудо действия окрашивает кровать кайла в оранжевые брызги, становится неотъемлемой частью его комнаты и напоминанием о самом странном, что с ним могло бы случиться накануне нового года. можно долго и некрасиво подбивать итоги почти уходящего многострадального, но пакет с кучей рыжих ублюдков напоминает самого себя, рассматриваемого по утрам в зеркале. как хорошо, что мандарины не надо расчёсывать — только раздевать. сначала неумело, но к пятой — почти мастерски. сейчас где-то десятая, перед этим было два крупных представителя, но вширь даже частички эрика не стоят. новый год тоже встречать не хочется, иначе придётся менять постель и томительно ожидать второго пришествия, но картман больше не сойдёт с небес и не встанет искусителем с пакетом цитрусовых на пороге. тогда придётся раскошелиться широкой еврейской душе, посмеиваясь над каламбуром в голове, и вытерпеть свинарник, в сравнении со своей операционной. ни сучка, ни задоринки — только цитрусовый вкус праздника, катающийся с рук по губам, желая сжечь весь пищеварительный тракт на пару недель. картман уже намеренно издевается: выкладывает нескладные картинки из долек, пытается поделить их до невозможного крошечного размера, показать текстуру, раздеть несчастных до самых костей. косточек нет ни в одной, стоит отдать должное, и выразить глубочайшее сладкое по горло, истекая соками, будто проигрывая массивным пальцам. сука, хватило же силёнок притащить этот пакет, даже ручки не оторвать, не унизиться же перед матерью кайла задом к верху. сначала визит казался безобидным, не учитывая всей нахальности и хитрого лица. у эрика такое по жизни тянется красной ниткой, затягивая в колбасу сеточную. смешно ещё пальцами туда можно ткнуть, как будто в рыболовной сетке застрял и выбраться не может. все решётки мира на него поставь и примени, а всё равно из ловушки выберется. требования оказаться наедине были оправданы, но чудить на кровати вдали от компьютера — что-то новое. разлёгся, возможности продемонстрировал, королём мандаринов себя возомнил и начал что-то про рыжих затирать. одну, да вторую из цитрусовых вытянул. себе и мне, как говорится. а потом кому-то с именем эрик, попутно вспоминая, что теодор обделён, и вообще личностей там много, даже за енота зацепиться можно. гадость, вот только от фруктов радость. планы на новый год строили, во дворе позабавиться друг другу обещали, остальных подключить хотели, а потом резко хуй забили. как только — так сразу. сразу было неумение быстро почистить, потому что кожура не поддавалась. потом издёвки, что, мол её вообще-то есть можно, для здоровья полезно. ага, перелапал их, небось, а потом в рот пихай и кожуру, и капли мочи с рук после туалета. гадостное искривление, как позвонок, принимающий уставшее положение. брофловски буквально символ усталости со своим зубрением, недосыпами от науки и слишком большими ожиданиями. эрику правда хотелось ему моментами сока в глаза залить, чтобы взбодрился, а кожурой обложить, как огурцами, чтобы омолодился и меньше удивлялся — всё-таки морщины от активной мимики. о себе не заботился — так хоть еврей хорошо сохранится. как только было вообще не сразу. оно где-то плелось между догадками. зачем вообще они всё это делают, чем ему нужно будет за мандарины платить и почему невозможно было бы поесть внизу, а не в комнате? звоночки сродни церковному колоколу, но никак не праздничным колокольчикам, чтобы целоваться под омелой. вон, гирлянда ещё держится хорошо, на пульте управления, цвета менять умеет. красным, почему-то, начала гореть, музыкального сопровождения только не хватает — обходятся хрюками и плесками эрика, музыкальный, блять. — они обколоты алкоголем? — еврейское предположение додумывается и до такого. наверное, это меньшее, что можно влепить себе пощёчиной в голову. выглядит здоровее, нежели дружеский жест по старой нечистой. в ответ лыбятся. тогда точно нет, слишком мелко мыслит для такого гения. признавать хитровыебанность не хочется, потому что что-то душит за ту непроявленную свою гениальность, спущенную явно не в знание о пределе людского организма в сфере мандаринов. один хуй — они переиграют их обоих, как бы новый год не пытался вытащить их из задницы. старый уже отказался, а у нового полномочий нет. остальные отврат словили бы ещё с порога, завидев картмановское анти-притяжение. видимо, эволюцию с революцией перепутал. брофловски лезет ближе, притирается к влажности деяний хирурга в чужой операционной, пытается спасти дольку. жидовской проворности недостаточно, как для хозяина комнаты, поэтому она утопает в половине укуса эрика. картман, кажется, пожирает и врагов, и почитателей. облизывает губы без инстинкта, просто для «приврать о насыщении», намёком вбиваясь в подкорку, что нужно всё-таки дать фруктам упокоиться внутри тебя как можно быстрее. будто хайди подсаживает, водя вокруг пальца, но от этого ещё мерзостнее. подсветка сменяется на зелёную. — чисть лучше, — неуловимая интонация, намекающая то ли на что-то мешающее, то ли призывающая много не пиздеть, всё равно не угадает, — в рот клади мне. взорваться хочется, как канада в былых временных воспоминаниях. будет снова себя ненавидеть, если не разграничится. уползает на краешек. сука, какая же ошибка отдать картману часть с подушками, фу. хоть бы одну под спинку и друг на друга глядеть валетиками. кинуть хочется и дольками, и сразу, а лучше с пола заставить этого наглеца съедать. прям кричит уже «перетащи еду в мой рот», будто гиппопотам какой-то. затем ненавязчивые одобрительные кряхтения, попытка вплести в волосы липкую от сока руку, потрепать впалые щёки, при этом поддерживая беседу, доводя ответы до автоматизма. поток льётся, выливаясь пеной морской, но пока в освещении комнаты от гирлянды. — хочешь узнать насколько у тебя развито воображение? — долька предательски облизывается, а затем погружается в рот. кажется или в детстве эрик менее извращённо подходил к приёму пищи? в больших количествах, пиздец вредного, но не пытался сделать обратный горловой с одной долькой, вытворяя распевку леди гаги. можно скромненько кивнуть, скорчить рожу слушателя, улетая в сказочный мир передозировки оранжевым, — закрой глаза и открой рот. уловка, не более. две сестры-красавицы сочно скатываются каплей настоявшего мандаринового сока по шее, и как будто можно даже развлечься. повинуется, хуй уж с ним, пусть цитрусовый делец приказывает. глаза неуверенно запоминают оттенки фиолетового, хватаются закатным солнцем за ощущение времени. смирение скромное, гланды даже не демонстрируются, но при желании — только дерзай, но быстро, ведь еврейская челюсть не дремлет. язычок с бледно-розового, чисто по догадкам, превращается в кашицу оранжевого с нарастающим. контраста почти никакого, где-то углубление оттенка, заставляющее задуматься о жизни. может, закурить даже на пару с остальными мучениками, ожидающими своего приговора. — а теперь представь, как будто держишь в руках солонку, — вспомнить бы ещё что это, искушаясь сладкой ситуацией, — и посоли себе на язык. иногда эрику кажется, что еврейский мозг адаптирован только под злато, препятствии спокойной жизни и быть уязвимым в простых уловках, попадаясь на приколы, когда меньше всего этого ждут. на язык капает сок из одной особо сладкой. кажется, фаворитка сегодняшнего вечера. — чё чувствуешь? наполовину выжатая долька отправляется в желудок картмана — совокупляться и разлагаться. красивый ад, компания приятная. у евреев, наверное, скука смертная, так ещё и плетей нету — точно адище. снова красный. с открытыми глазами, полными глупости и разочарованиям, можно выносить вердикт: — слишком сладко для спермы. слишком странно работает регуляция речи, будто сдирая какие-то фильтры. кайл когтится — обзаводится методами защиты и беспринципного кромсания. рвётся в бой, отрабатывая пассивную агрессию на безобидной кожуре. кажется, каждого представителя самолично перелапали, чтобы позволить выбрать победителя самостоятельно. эрик провокативный, отвратительный и небрежный. страдающие тихой оскорблённостью наволочки и подушки, одеяло и постельное. хотелось бы защитить, но боится, что перейдёт в затащить. они и так в постели, но можно было бы впутаться в полевые условия — от слова пол. не шуметь, но кататься по нему, собирая немногочисленную пыль. кажется, принёс её как раз картман. эрик хмыкает сам себе, но отвечает резонно: — не знаю, я свою не пробую. тягаться с евреями та ещё беда. — зато чужую можешь с закрытыми глазами отличить? — замечание важное и дерзкое. да, упущение и проигрыш картмана. достойно. наверное, это будет единственной победой брофловски в этом году, эрик подарит это ему на пару лет вперёд, обещая не допускать больше таких оплошностей. застряло на красном. гирлянда исправна, но иронична. пульт по классике теряется, а зелёные глаза почему удивительно несобранны. тупят только на свои белоснежные наволочки с оранжевыми вкраплениями, вынюхивают упорные ноздри что-то кроме цитруса, но упираются в запах напряжённости. — пультик потерял? — злоебучий жанр неосторожности. виновник царственно почивает между подушками, как и подобает. картман уступчиво подкручивает цвет на более-менее оранжевый, — было бы смешно, если бы эта хуйня была от вибратора какого-нибудь. брофловски почти специально давится долькой, ссылаясь на воображаемые косточки. сука, и не покажешь же ничего, хоть зуб себе сейчас срочно вырывай и тычь в лицо, а потом в окно с разбега выкидывай в знак протеста. оранжевый быстро сменяется на красный без вмешательства. заело что ли? можно имитировать зрительные галлюцинации, видя мандариновый, иногда даже апельсиновый, но дают видеть кончик красного языка. интересно, где он мог побывать, что так сохранился? а, точно, красная подсветка стыдит всех так, что уши с лицом перманентно горят то ли стыдом, то ли возбуждением. тряпкой для быка — барана рыжего. насмешливо облизывают губы: искусанные, с ранками, питающимися кислотой и не знающей о существовании гигиенических помад. пидорство, пусть так. лучше, конечно же, поправить и узнать что да как с той улыбкой отвратительной. картман сам предлагает накрасить ему губы долькой мандарина. за её достойную жизнь и смерть вкупе отчаянно борются, но рука словлена и заставляет проходится сначала по нижней, а затем по верхней. по нижней круче, потому что верхний ряд зубов начинает игриво кусать пальцы, позволяя трястись подобно грешнику на раскаянии. брофловски решил, что каяться он не будет. слишком позорно объяснять банальщину про пакет мандаринов и плату за съесть почти напополам, при этом не заплатив деньгами. глаза блистают в другие, прося, лишь бы не было третьих, и дверь не слетела с петель и замков. помутнение рассудка — это страшно. особенно, когда многострадальная придуманная помада делится на двоих губами, попадая в чистилище, не имея шанса переродиться во что-то не такое позорное. губы у эрика оказываются не такими плохими, только приторно заебавшими. вот невмоготу дольше пяти секунд продержаться и не скривиться о того, какая долгоиграющая красная импровизированная омела будоражащих оттенков. хочется наконец почувствовать морской бриз или далёкие нотки брокколи в этом цитрусовом безумии. картман сводит с ума, отказывая более сговорчивым претендентам. но, видимо, в его юрисдикции то, что губами обхватить целиком тяжело, а удержать — невозможно. адские усилия собираются рукой, вцепившейся в одёжку этого прилежного мандарина. весьма начитан, умён, рассудителен и остальные ублюдско-неебические качества, неспособные противостоять напору. революция удалась? капитуляция то будет, ожидается вообще? кайлу мозг напрочь отрубает: с ним уже подушки говорят, пододеяльник голые стопы щекочет и заключённые в пищеварительном тракте восстать хотят, наружу просясь через желудочный сок. не алкоголь и не наркотики это, даже не близко. всё — ебучий эрик картман, с его всеми личностями и повадками известных художников-неудачников. постоянно хочется приписать себе заслуг побольше, чтобы именно из-за брофловски этот мальчик так взбесился, что весь мир возненавидел и доебнул в своё время. расковырял между ними хуйню какую-то, но поливать желчью не забывал. хитрый-хитрый этот тёмный лис, лишённый рыжей шерсти. заслуженно. а вот нехуй, кикнут из адекватных за ущемление тех, кто с кипой по религии, а ещё маму слушает. глазами сверкает, молнии пускает, снега ещё хочет для новогоднего настроения, и гирлянду эту проклятую превратить в горящий дом евреев. самое сексуальное и возбуждающее уже представилось, можно было бы и приступить к многочисленным проверкам. — трахнул бы мандарин? — брофловски спрашивает так глупо и почти сомневаясь в адекватности рубрики «вопрос-ответ». всё, никакого ютуба в золотой час их проделок, сосать. картмана задабривают, сами того не замечая, подсовывая очищенный цитрусовый. ещё и так бережно на дольки поделено. точно под свои же запястья вширь. ладно, раздувает глупость до невозможности, потому что дышать уже проблематично. сок давно засыхает на подбородке и шее, неприятно показывая еврейское место в жизни. может, его цель жизни — быть съеденным кем-то по типу картмана? другие варианты не рассматриваются, поэтому точно эриком. в кайла тыкают пальцем. цель обозначена, обведена в кружочек с подтекающим красным маркером, рядом пририсован миниатюрный мандарин с роскошной шевелюрой. почему мандарин ещё в одежде?