Vselena

      — Ну и шлюха ты, Вселена, — шепчу горько и усмехаюсь. — Просто законченная шлюха…       Собственный шёпот топит. Глаза нещадно щиплет от слёз.       Жжёт.       Жжёт.       Достаю пачку Djarum Cherry дрожащими руками, пальцы не слушаются. Сигареты вываливаются, рассыпаются под ноги, но одну всё же на лету подхватываю и запихиваю в зубы.       Подкурить не выходит. По колёсику попадаю, в металле искрится, треск слышен, но нажать кнопку, чтобы породить пламя, не получается.       Трясёт.       Трясёт сильнее.       Я уже похожа на ебаный кленовый лист, что каким-то чудом остался на ветке иссушенного дерева, но по какой-то нелепой причине до сих пор не сорвался вниз, и теперь вынужден страдать в одиночестве на промозглом ветру.       Леденею.       Мороз поглощает безостаточно, сначала запускает мурашки по спине, а потом тело заволакивает инеем одномоментно. Снаружи ли, изнутри… этот могильный лёд пожирает — не понимаю, да и плевать.       Проклятый ноябрь.       Проклятая я.       Зажигалка побеждает мои и без того расшатанные нервы, и я выбрасываю и её, и сигарету. Курить не просто хочется — а хочется смертельно, но не всем желаниям суждено сбыться, увы, не всем…       Запрокидываю голову, вдох-выдох…       Вдох-выдох…       Дыши ровнее, девочка.       Нет, просто хотя бы дыши.       Пытаюсь собраться, реально пытаюсь, но не выходит, дрожь обдаёт только сильнее, и я уже облачена в неё. Не в одежду — в окутавшую тряску.       Бреду к машине на автопилоте, ноги не слушаются, еле переступаю. Не дохожу каких-то пару метров, колени предательски подкашиваются, падаю на асфальт. Кожа сдирается.       Больно.       Печёт.       И в груди тоже печёт.       Остатками иссякающих сил держусь, чтобы не разреветься, но всхлипываю.       Снова повторяю уверенно, с гадкой усмешкой, что к губам приклеилась намертво:       — Шлюха.       И тону в отчаянии срывающихся слёз. Сначала крупные капли, обжигающие мерзотной горечью, разбиваются о бёдра, а секундой позже ручейки струятся по щекам неконтролируемым потоком.       С силой луплю по земле, будто это может хоть как-то облегчить то убийственное состояние, в которое я погружена. Один раз. Второй. Костяшки горят, но пусть.       Пусть болит.       Может, хоть это перебьёт дрянь внутри?       Нихера. Всё так же пусто. И снова тошнит. Тошнит до такой степени, что кажется, будто могу вывернуть душу.       Дорогущий парфюм чужого мужика въелся под кожу. Его касания отпечатались на костях и в мышцах. Не вытравить. От этого не просто гадко, не просто противно, а омерзительно.       Не чувствую ночной прохлады, лишь зародившуюся ненависть к себе и губительную пустоту, что разрастается с каждым болезненным отзвуком сердца. Вакуум, вцепившийся в горло в попытке удушить, тоже всё расширяется, заполняя каждую клеточку.       Как повернуть вспять эти сутки, этот вечер?..       Вскакиваю резко, будто сама от себя убегаю, будто могу убежать. В панике рыскаю по отделам сумки, до конца её не расстегнув, наощупь нахожу ключ. А вот по кнопке разблокировки на брелке сигналки, на удивление, попадаю с первого раза. Открываю машину всё сильнее дрожащими руками, хотя куда ещё? Кидаюсь внутрь. Захлопываю дверь так, что дребезжат стёкла.       Хватаюсь за руль, как за единственную возможность выжить.       Спастись.       Уехать.       Прочь отсюда.       Прочь!       Домой. И там — подыхать.       Дышать тяжело.       Лёгкие будто стянуты пластиковыми стяжками. Сдавливаю их — и грудную клетку заодно — сильнее. Фиксирую ремнём безопасности, затягивая его как можно туже. Будто это может сдержать от падения, хоть я и уже упала.       Ниже некуда.       Не глядя включаю климат-контроль и чувствую, как лёгкое дуновение с торпеды касается кожи, и по рецепторам с силой бьёт даже не аромат, а отныне проклятое воспоминание. Почти истерично раскрываю молнию на сумочке, собачку даже срываю нечаянно и вытряхиваю всё барахло на пассажирское сиденье. Руки снова не слушаются, с трудом поднимаю очередной флакон с духами — третья стомиллилитровка за месяц, та самая, удушающая, терпкая, амброво-мускусная с древесиной, — и почти обливаюсь этим запахом. Хоть как-то притупить чужой аромат, что когда-то неистово кружил башку, и от которого сейчас выворачивает — на этот раз уже не буквально… но снова. Снова. Снова.       Пару раз уронив ключ, наконец впихиваю его в гнездо, поворачиваю. Чувствую себя почти героиней, почти победившей. До абсурда доходит — довольно киваю, идиотски улыбаюсь, слёзы как попало смахиваю и шепчу себе:       — Молодец. Теперь едем.       Двигатель разражается рёвом, а я не даю себе и секунды на раздумья и хоть какого-то шанса на успокоение.       Бросаю мимолётный взгляд на запястье, тихо шепчу унизительное: «прости» чернильным буквам.       В башке снова накатывает истерический шторм. Пульс подскакивает, зашкаливает, сердцебиение слышится в барабанных перепонках, и в висках звонко отстукивает:       «Предательница. Предательница. Предательница».       «Ты изменила ему».       «Ты, мать твою, ему изменила»!       «Шлюха. Какая же ты шлюха»…       Вдавливаю педаль газа — до упора. Пусть орёт. Пусть ревёт громче, чем безмозглая голова.       Бездумно тыкаю по магнитоле и выкручиваю звук на максимум, чтобы оглушило.       И оглушает.       И я почти дезориентирована. Но виной всему не музыка, нет.       Колонки верещат так, что не разбираю сначала мотива, но, в попытке выровнять дыхание, улавливаю:       Scorpions.       Ирония, блядь, какая…       …We were born to fly…       Топит глубже. Слёзы душат отчаяннее. Так, что вой, вырвавшийся из грудной клетки, заглушает песню.       За-ды-ха-юсь.       Трогаюсь с места, упрямо встряхиваю головой, откидываю волосы с глаз.       — Приди, блядь, в себя. Доберёшься домой, проревёшься в плечо папе, — громко себе говорю.       Взгляд — в зеркало заднего вида. Почти незамутнённый. Почти уверенный.       Усмехаюсь — в тысячный раз. Кручу в мыслях момент, когда подъеду к дому. Папа сначала прикончит, что взяла машину и села за руль в таком состоянии, а потом… потом обнимет так крепко, что снова захочется жить, хоть на чёртово мгновение, хоть на грёбанную милисекунду. А после, когда усну, наверняка скажет маме, что больше не выдерживает. Не вывозит. Сорвётся-таки к тому, кто, по его мнению, довёл меня до такого состояния.       Только это я сама, пап.       Твоё упрямство, текущее в жилах, стало причиной произошедшего месяц назад.       Я могла бы… могла не ставить условий.       Могла… не бросаться ультиматумами.       Могла…       Да нихера я не могла!       Выдыхаю рвано. Глаза снова жжёт.       Нажим на педаль не сбавляю — она почти что в полу.       На спидометр смотреть нет ни сил, ни желания.       Дорога знакомая, ничуть не опасная — по ней я проезжала сотни раз, не меньше.       Но вдруг… движение, которое не получается контролировать. Панически вцепляюсь ногтями в руль, парочку точно ломаю под корень, тормоз вдавливаю, истерично, даже трагично визжит, но машину заносит.       Удар, кажется.       Отшвыривает, но ремень удерживает на месте, впивается в тело.       Лязг.       Скрежет.       И звук рассыпающегося стекла под головой.       Перед тем, как закрыть глаза, вижу две переплетённые буквы, им улыбаюсь мягко и умиротворённо.       А после…       Через миг буквально…       Больно.       Темнеет.