Vselena

Двадцать пятое декабря, 2006 год.

Роланд Парк. Нортфилд Плейс, 305

Дом Тёрнеров

      Так уж повелось в нашей семье, что «отмечать Рождество» — что-то сродни преступлению против человечества, но мы неизменно собираемся в этот день за столом перед ёлкой. Виной всему — одна маленькая девочка, которая года так в четыре заявила:       — Почему это в мой день рождения вы все друг друга поздравляете с каким-то там Рождеством? И что, что это важный праздник? Я важнее.       И папа — конечно же, это был папа — согласился.       — Вселеш, ты права, — ласково сказал он. — В этом мире ничего нет важнее тебя. К чёрту Рождество, его и позже встретить можно. А двадцать пятое — твой день.       — Точно? — я насупилась, ведь готовилась уже топать ножкой от негодования.       — Только твой, — заверил папа и крепко меня обнял.       С тех самых пор слова «с Рождеством» в нашем доме за праздничным столом двадцать пятого декабря строго табуированы. Мной и взглядом папы. Стенокаменного Майкла Тёрнера.       — Вселена! — зовёт вдруг Инит. — Пойдём скорее, сестричка, там дядя Эван с тётей Стеф приехали!       Я взвизгиваю от предвкушения встречи с обожаемыми друзьями семьи и лечу в холл, чуть не сбивая Джеймса, восьмилетнего брата, с ног.       — Приехали! — кричу, распахивая входную дверь.       Босиком выскакиваю на крыльцо и почти падаю в объятия дядюшки. Зарываюсь носом в его куртку: привычно пахнет сигаретами и цитрусовым парфюмом. Пахнет не просто Эваном, а моим детством — вечерами, когда родители сматывались куда-нибудь в кино или на свиданку, а дядюшка укладывал меня спать или читал книжки. С ним — я всегда дома, всегда в заботливых руках, даже если видимся теперь так редко…       — Принцесса! — расплывается Эван в улыбке и треплет меня по волосам, а потом заговорщически шепчет: — Куртку накидывай, в кеды прыгай, пойдём… подарок тебе вручу.       А сам взглядом указывает на зажатую в кармане кожанки пачку сигарет. На самом деле, я умудрилась снести ему мозг смсками, ещё пока они ехали, что курить хочу до смерти, а своё всё закончилось, поэтому жду приезда как можно быстрее.       — Подарок, говоришь, — хитро тараторю и сразу согласно киваю.       — Вот так, да? — хрипло смеётся Стефани, поднимаясь к нам. — Смотри, чтобы твой папа нас потом к стене не приставил и не расстрелял! За подарки такие…       Она улыбается, обнимает меня порывисто и окидывает внимательным, почти изучающим взглядом. Тётя всю жизнь с колючками, но любит нас, наверное, с родной дочерью одинаково. Стеф что в моём детстве была довольно строгой, что сейчас такой и осталась. Это ощущается, как стержень и абсолют, но ни на йоту не умаляет её тёплых чувств.       — Си, ты так выросла, правда! Совсем уж взрослая… — тётя с ног до головы меня осматривает, в глазах горит гордость, но при этом звучит она меланхолично. И ещё Стефани слегка улыбается.       А я и правда вымахать умудрилась аж до пяти футов и девяти дюймов. Меня даже дылдой одноклассник в начале года назвал… Правда, потом долго фонарём под глазом за это освещал себе дорогу.       — А вы бы дольше по заграницам катались, так и вообще меня бы старушкой только застали, — цокаю языком и крепко к ней прижимаюсь. — Я соскучилась. Правда!       — Уж твой день рождения мы не пропускаем, даже если под пальмой жопу греть приятнее, — чеканит Эван с важным видом. — Быстрее давай, пока родители не вернулись! А они на подлёте!       — Папа, кстати, уже не так возникает, как пару лет назад, — снова беззаботно смеюсь я. — Мама только за сердце каждый раз хватается, стоит ей от меня эту вонь почувствовать, будто не тридцать шесть ей, а все шестьдесят шесть!       — Твою маму, между прочим, до реального сердечного приступа довести — как нехуй петь, — снисходительно качает головой Стефани. — Так что уж поберегла бы её нервы!       — Сказала та, кто в шестнадцать родила, — вставляю с сарказмом и мысленно прикрываю макушку руками, чтобы по этой самой макушке меня не огрели, хоть, разумеется, и не делали так никогда.       Тётушка прожигает меня многозначительным взглядом.       — Одевайся шустрее! И горло закрой, а то ещё простынешь, — хмурится дядя, а потом понижает голос, чтобы малые не слышали. Они ведь те ещё ябеды, особенно сестрёнка моя. — И покурить не успеешь!       — Иду я, — довольно киваю и забегаю в дом, где Стеф уже обнимает липучку Инит и Джеймса по очереди.       Я же эту идиллию оставляю лишь фоновым шумом, запихиваю ноги в кроссы, хватаю пуховик с крючка и, на ходу одеваясь, лечу к машине Оуэнсов, припаркованной в нашем с дядей излюбленном месте на гостевой парковке. Там увидеть что-то из дома проблематично, потому как эта часть двора почти не просматривается из окон. Это давно стало нашим секретным местом, где мы могли обсудить что-то очень личное или подготовить какой-то сюрприз, и было это ещё до того, как я закурила. А закурила я, кстати, в четырнадцать с небольшим, и не потому что крутой какой-то хотела казаться, просто запах мне всегда нравился, а потом и вкус очень даже зашёл. Забавно, при этом я занимаюсь спортом, а ещё и вокалом.       Сочетание несочетаемого — это во всём всегда я.       — Меня точно черти в аду будут варить в отдельном котле за то, что у тебя на поводу вечно иду, — улыбается дядя, качая головой, и тянет мне Djarum Cherry.       — Да ладно, — смеюсь я. — Ну, подумаешь, пообещал сигареткой угостить, когда у любименькой племяшки свои закончились!       — А за это ещё в одном, — вздыхает он. — Оставь пачку себе, у меня ещё в бардачке несколько лежит.       — Не удивлюсь, если весь ад заполонят котлами исключительно для тебя. Ну и… гордиться этим буду! — ехидно щебечу, упихивая добычу в карман.       — С твоим образом жизни посмею предположить, что в оставшихся уголках Преисподней расположат предназначенные для старшей дочери Майкла Тёрнера.       — Вместе-то веселее, правда? — улыбаюсь я, с удовольствием затягиваясь. — Чёрт, я однажды брошу классику и перейду на эти. Гвоздика с вишней — это прямо что-то!       — Ты лучше однажды просто брось, — снисходительно тянет дядя.       — Ещё начни сейчас, что мне детей рожать, что от меня пахнет пепельницей, — страдальчески закатываю глаза я. — Мамина любимая пластинка!       — Да нет, просто здоровья это не прибавляет, — равнодушно пожимает плечами Эван. — Ладно, ещё я тебе лекций не читал, действительно что!       — Вот-вот! — с энтузиазмом киваю. — Лучше расскажи, как вы съездили! Эффи-то, кстати, на каникулы прилетит? Или Нью-Йорк не отпускает?       — Эф реально хотела, но какой-то там с учёбой завал… — дядя виновато тупит взор, словно оправдывается. — Вот ведь поколение ваше растёт! Всем учиться подавай!       — Ну, знаешь! — подчёркнуто обиженно хмыкаю. — Зато специальность в руках. И карьера!       — Ага, перспективы, — он цокает языком. — Блядь, вот просто до сих пор, чувство такое странное, смотрю на вас всех и не понимаю, как вы выросли так быстро. Эффи двадцать. У тебя вот день рождения… А двадцать лет назад я твою маму, даже чуть младше тебя, венчаться вёз! Так и помирать скоро.       — О господи, у тебя что, кризис среднего возраста бахнул? — перекрещиваюсь тут же. — Ты так не пугай…       — Смеёшься, — вздыхает Эван. — А вот сама через двадцать лет посмотришь на дочку, которой будет столько же, сколько и тебе сегодня исполнилось, и охуеешь, насколько жизнь быстротечна.       Я чуть не давлюсь никотиновым дымом. Закашливаюсь. Сама себе демонстративно стучу ладонью по верхней части спины, до куда дотягиваюсь.       — Я скорее охуею, если через двадцать лет моей дочери будет столько, сколько и мне сейчас! Я раньше двадцати семи — тридцати вообще даже думать боюсь… — чуть ли не со священным ужасом шепчу. Мне не хватает только перекреститься, чтобы дядя уверовал в мою твёрдую, практически религиозную позицию, касающуюся этого аспекта взрослой жизни.       — Сразу слышно, чьё влияние, — заливается смехом Эван. — Как там крёстный твой поживает? Ждать его сегодня?       — Не-а, — вздыхаю, — какие-то там законопроекты дофига важные! А так… да хорошо всё. — Отмахиваюсь, а потом голос приобретает тёплые нотки, а глаза — сияние. — Джейк самый первый поздравил, между прочим! Обещал завалить подарками в качестве компенсации за своё отсутствие!       — Кто бы сомневался, — будто слегка раздражённо пожимает плечами Эван. — Докуривай быстрее, да пошли. Холодно, ну!       — Ты, кстати, тоже обещал подарок, — нагло заявляю, кокетливо хлопая ресницами.       — Позже, — отрезает дядя и, бросив окурок на снег, тщательно затаптывает.       — Ну, и не больно-то и хотелось, — хихикаю и повторяю его жест.       — Вьёшь из нас из всех верёвки, Вселена, — поправляя мне волосы, чуть строго, но при этом ласково, почти по-отечески, говорит он.       — А вы и рады! — показываю язык и на всех парах лечу к дому. Эван устремляется за мной.       Влетаем в холл, заливисто смеясь, дядя важно чеканит: «Я тебя сделал!», потому что забегает вперёд меня буквально на секунду. У входа разуваемся, потому как обувь просто утоплена в бело-серой каше, и растаскивать это по дому — себе дороже, — не хватало ещё полы намывать! И, довольные, идём на голоса, доносящиеся с кухни.       Инит, поджав ноги и закопавшись в мягкой кофте, неторопливо потягивает чай, Стефани по-хозяйски уже пригубила вина из нашего мини-бара, а Джеймс исчез из зоны видимости.       — «Мы раньше вас будем», ага, — смеётся тётя, явно цитируя маму с папой. — А чё бы нет, реально! Свалить в отель из полного дома ушек на макушках… я бы именно так и отмечала юбилей венчания! Двадцатник… Просто в голове не укладывается.       — Вот и я Принцессе сейчас рассказывал, что это уму не постижимо, — поддакивает Эван. — Больше половины жизни вместе.       — И всё вокруг Рождества, — угрюмо выдыхает Инит. — У всех праздник как праздник, а у нас…       — А у нас в семье не жалуются, — поджимаю губу я и даже не смотрю в её сторону — много чести!       — Я и не жалуюсь, — обиженно отзывается сестра. — Я констатирую.       — Посмотрела бы я на тебя, если бы ты родилась в Рождество, а не двенадцатого октября! — шиплю предупредительно и таки прожигаю тяжёлым взглядом.       — И не портила бы людям праздник! А то в канун у мамы с папой годовщина, сегодня вот — ты родилась! Ну и что? Остальные-то причём? — возмущённо парирует она. — Что за бред, не праздновать тогда, когда это актуально!       — Носишь фамилию Тёрнер, соответствуй, а не ной! — зло плюю я.       — Эгоистка! — выпаливает Инит.       И с громким стуком ставит кружку на стол, да так, что чай расплёскивается на столешницу. Я только вздёргиваю бровь, планируя ответить что-то колкое, как нас перебивает строгий оклик тёти:       — Девочки, прекратите! — хмурится Стефани, а потом качает головой, добавляя шёпотом: — Ничего не меняется…       — Выжесёстры, а-а-ага, — ехидничаю я.       — Именно так, — подмечает Эван.       — Как там его… — ковыряюсь в памяти, а потом выдаю: — Итан, вроде бы, его зовут… давно брата-то видел? Или это другое?       — Вселена… — предостерегающе тянет тётя.       — Ну а что «Вселена»? Если учите, пример подавайте, — невинно пожимаю плечами.       — Язва, тебе однажды кто-нибудь язык вырежет. С корнем, — вздыхает дядя.       — Пусть рискнут! А потом их найдёт папа. Ну и ты, грозный глава банды Чёрных Драконов, Вишня!       — Так-то оно так, да только ты уже с пустым ртом останешься! — он закатывает глаза.       — Успею втащить раньше, уж поверь на слово! — заверяю я пылко.       — Верю-верю, — согласно кивает Эван, явно не желая и дальше принимать участие в разгоревшейся перепалке.       Наша миленькая беседа прерывается криком Джеймса, летящего по ступенькам вниз, к выходу:       — Мама с папой приехали! — довольно вопит мелкий.       Я тут же натягиваю на лицо самое ангельское выражение и тоже бегу в холл. Но не жду, как все, спокойно и в тепле, а снова втискиваюсь в куртку, натягиваю Конверсы и вылетаю навстречу родителям, которые вчера сбежали из нашего балагана, чтобы побыть наедине. Конечно, об этом даже думать стрёмно, но… молодые, счастливые, по-прежнему, а то и сильнее, чем в юности, любящие друг друга люди, у которых и в постели всё заебись, судя по тому, какие довольные бывают наутро — они просто не могли не провести эту ночь только вдвоём.       — Я уж думала, мой день рождения пропустите, — тут же висну на папиной шее. — Привет!       — Не в этой жизни, — улыбается отец и, отрывисто чмокнув меня в щёку, отстраняется.       Открывает заднюю дверцу машины, а я тем временем поворачиваюсь к маме, окидываю её внимательным взглядом, от которого она невольно ёжится.       — Как съездили? — спрашиваю с неподдельным интересом. — Ты неважно себя чувствуешь, ма? Бледная какая-то.       — Всё хорошо, птичка, — нежно отзывается она. — Не выспалась просто.       Папа прерывает нашу беседу касанием к моему плечу. Я оборачиваюсь, вижу огромный букет в привычном в этот день рождественском стиле и изумлённо хлопаю ресницами. Хоть Рождество сегодня мы и не отмечаем, но отец неизменно дарит мне букеты в соответствующей всемирному празднику тематике и расцветке. И нет, не потому, что купил в ближайшем цветочном, а потому что всегда заказывает их сильно заранее, дабы порадовать меня чем-то более интересным, чем пресловутые розы, лилии или хризантемы. Папа вообще внимателен к деталям: никогда в жизни не дарил никому из нас подарки на отъебись. А ещё, может я и преувеличиваю или мне просто хочется так думать, но, кажется, для меня он старается больше всех.       — Амариллис, — показывает он на красно-гранатовый бутон, коих в букете довольно много. — Анемоны, — теперь демонстрирует белый цветок с чёрной серединкой. — Ранункулюсы, — бежевого, ближе к цвету шампань. — Каллы ты знаешь. И пихта. Для моего главного подарка на Рождество.       Папа тянет мне цветы, а у меня против воли подкатывают слёзы к горлу и тут же забивается нос.       — Долго учил? — через сорвавшийся смешок ласково спрашиваю я, принимая букет, обвязанный широкой бордовой лентой из струящегося атласа.       — Честно? Все две недели, — смеётся отец и крепко меня обнимает. — С днём рождения, малышка. Будь, пожалуйста, самой счастливой.       — Пап… чёрт, даже… — давлю и утыкаюсь носом в его широченную грудь. — Спасибо… и за то, что выучил названия цветов тоже… спасибо.       — Просто не хотел, чтобы ты опять возмущалась, что я не запомнил, что заказал, — усмехается он на ухо и мягко целует меня в висок.       — Я бы не возмущалась, — поднимаю взгляд и с самым честным видом смотрю в зеркальные моим глаза. — Ну… разве что только немножко.       Отец согласно кивает, тепло улыбаясь. В глубинах его души считываю настроение: спокойствие, умиротворение, счастье, любовь. Мы, на самом деле, часто вот так вот общаемся — без слов, но друг друга понимаем лучше всех на этой планете, пожалуй. Моя крепчайшая стена, самая стойкая опора, мощнейшая защита и безусловная поддержка. Мой лучший друг.       Мама тем временем достаёт из багажника крафтовые пакеты и заявляет:       — Пойдёмте давайте, дома поздравитесь, холодно! — и, закрыв машину, семенит к крыльцу.       А мы послушно шагаем следом.       Дома родители по очереди обнимают младших, и мама вручает им по символическому презенту, скрашивающему ожидание утра с Рождественским ворохом подарков. А я вот всегда принципиально жду начала следующего дня и демонстративно отказываюсь от заблаговременно врученных подарков, а потому мама перестала их для меня приносить — всё сразу ложится под ёлку. Инит на моём месте наверняка бы обиделась и оскорбилась до глубины души — я же торжествую, что могу проживать этот день по своим правилам. Рождество какое-то они придумали, пф-ф-ф! Джеймс с криком: «о, пожарная машина!» убегает к себе, а Инит в пакет заглянуть не торопится.       — Как отдохнули? — спрашивает сестра, чересчур внимательно и как-то взволнованно смотрит на маму. — Мамуль, ты приболела?       — Во. И я говорю, что-то бледная! — солидарно, что так редко в последнее время бывает, подмечаю я.       — Ну, серьёзно не выспалась, — вмешивается папа. — Мы же годовщину венчания отмечали, вдвоём, в отеле… ну, девочки! Какое там… выспаться.       Я заливисто смеюсь, а Инит краснеет до кончиков волос.       — Надеюсь, это ваше «отмечали годовщину вдвоём в отеле» не обернётся очередным младшим Тёрнером месяцев так через девять! — хихикаю я, а мама бросает мимолётный взгляд на отца. Значение этого взгляда я разгадать не успеваю, да и внимания не акцентирую.       — А если даже, то что? — хмыкает папа.       — То я сбегу из дома, торжественно клянусь! — я даже кладу руку на сердце для пущей убедительности. — А то начнётся: «присмотри, покачай, погуляй»…       — Будто хоть раз тебя о чём-то таком просили, — с явным напряжением говорит мама и поджимает губы.       Святоша Инит, явно, чтобы сгладить мою фразу и разрядить обстановку, вклинивается в разговор:       — Ой, а я бы с удовольствием с малышом повозилась, — мечтательно тянет сестра. — Клёво же, гулять выйти с ним, а все вокруг будут думать, что это молодая мама с коляской…       — Упаси господи! — в который раз за день перекрещиваюсь я. — Не, что нас рано родили, это прикольно, конечно, но тогда и годы такие были! Какое, в жопу, в наше время «молодая мать»? А учиться? А карьера? Нет, нет и нет! Или ты хочешь, как наша мама, всю жизнь на детей и мужа положить?       — Разговоры заканчиваем, — предупредительно хмурится отец.       — Такого мужа ещё найти надо, — обиженно вздыхает мама. — И да, каждому своё.       — Конечно-конечно, — поправляюсь тут же и невинно щебечу: — Я-то про себя! У меня же тоже может быть своя точка зрения, правда?       В холле появляются Эван и Стеф и наконец здороваются с родителями, а я тем временем под шумок ретируюсь в свою комнату, подальше от нравоучений и праведного гнева, которые наверняка выльются, если я продолжу в том же духе — а я продолжу. Хочется потыкать Фэйсбук, да и на смски поотвечать в тишине.       Устраиваю вазу с букетом на туалетный столик, расправляю ленту и недолго любуюсь. Потом фоткаю эту красотищу на цифровик и бережно обрываю лепесток с амариллиса. Глажу его подушечками пальцев, убираю между страниц книги, что на полке у меня хранится рядом с фотоальбомом и шкатулочками для реликвий.       Только потом бросаю ноут на кровать и плюхаюсь перед ним. Ногти шустро стучат по кнопочкам, вводя пароль, и я наконец попадаю на Фэйсбук.       Соцсеть пестрит поздравлениями. Отправивших незапаренное «С Рождеством и с днюхой», сразу же кидаю в блэклист, ну и реагирую только на те сообщения, в которых не фигурируют склеенные в одно предложение «Рождество» и «день рождения».       Покончив с интернетом, поворачиваюсь на спину и разбираю смс в телефоне. В пиксельных конвертиках ни намёка на всемирный праздник, только: «с твоим днём», и это действительно греет сердце. Здесь всё уже более настоящее, глубокое, от тех, кого считаю кем-то типа друзей. Хоть настоящих друзей, реально близких, за кем готова в огонь и в воду, у меня так и не появилось за жизнь. Не считала и не считаю нужным с кем-то особенно сильно сближаться, — мне достаточно большой компании, где можно быть собой, а вот в душу пускать… просто незачем. Всё, чего мне от жизни хочется, я получаю, как бы странно это ни звучало, в семье.       Да, с мамой отношения у нас далеки от идеала, но мы обе стараемся, хоть и не всегда получается. Ладно, по правде — старается только она, но… как есть. Слишком уж давит своей любовью и желанием влезть глубоко-глубоко в душу, а иногда и неуместно поставить меня в неловкое положение, например, когда обижается, если моя точка зрения с её не совпадает.       Что до мелких: с Джеймсом мы нормально общаемся, для нашей разницы в возрасте — даже хорошо. Часто лего собираем, книжки читаем, в приставку рубимся. Брат искренне меня любит, да и я его. Друзьями нас называть не правильно, но тепло между нами это не отменяет. Инит… Инит. Сестра только в последнее время стала вся такая правильная, прямо как ма, — поздний переходный возраст нагнал. Она меня младше чуть меньше, чем на год, в День Колумба родилась, в 1990-м — и это отдельный повод для шуточек за двести, потому что сказать, что вся семья охуела и не выхуела — это не сказать ничего, — каждый день её рождения об этом вспоминают и мусолят за праздничным столом. Нет, родители, вроде бы как, собирались за вторым ребёнком, но уж сильно вряд ли они от счастья до потолка прыгали, когда узнали, что мама беременна. А мне… месяц! Ну… зато мы с Инит, как родители и хотели, жизни друг без друга не помним. С сестричкой мы всегда были прям подружки-подружки, буквально не разлей вода, но сейчас она с какого-то хера пытается мне морали читать и нотации, а ещё слишком активно суёт нос куда не просят. А бонусом, за папино внимание со мной особенно яро конкурирует! Ну да, прям как мама. Да и внешне они совершенно одинаковые — обе мелкие, кожа да кости, блондинки с карими глазами.       Папа. Не знаю даже, как в душé уместить всё, что чувствую, но наша с ним связь — не из этого мира. На уровне космоса, минимум. Мы с полувзгляда друг друга понимаем, трепаться ни о чём можем сутками. Он никогда, никогда не делал мне мозги, на моей стороне — абсолютно всегда, да будь я хоть сотню раз не права. И поддержка от него — самое бесценное, что когда-либо в жизни я бы только хотела иметь.       Мимоходом бросаю взгляд на часы: чуть больше полудня. Скоро придёт бабушка Эйприл, она, кстати, лет так десять, как в Балтиморе живёт, и мы, согласно сложившейся годами традиции, запихнём еду в духовку и будем накрывать на стол. А вот бабушка Эммелин и дедушка Джонатан в этом году попасть на мой день рождения не могут, что-то там у них в Сентфоре случилось с водоснабжением или электричеством, — я не запомнила, — и поездку пришлось отменить.       Ещё, разумеется, приедут тётя Роуз с мужем, ну и без Колтона не обойдётся. Мы с Колом, мягко говоря, не ладим, но за семейными посиделками стараемся особо не цапаться: всё же наши родители дружат. Вообще странная штука выходит — предки считали, что мы будем самыми близкими друг у друга, во всяком случае, мы с Инит, Эффи и Колтоном, но жизнь не пошла по плану молодых версий Тёрнеров, Оуэнсов и Харлотри.       Эф — ощутимо старше, у меня с ней почти четыре года разницы, а у Инит — практически пять. Мы не ругаемся, просто мироощущение у нас разное. Ей с нами никогда не было интересно — ну куда там, она уже, считай, в школу, а мы только под стол пешком; как и нам с ней — зачем нам эта взрослая тётя, которая красивых кукол своих от нас прячет!       А вот Колтон… о, меня он не переваривает на хроническом уровне, с момента, как в черепушке породилось что-то помимо «пожрать молока» и «поспать».       А дело, конечно же, в Джейке. Сына он не хотел, о чём проболтался мне однажды, лет так с пять назад, потом не рефлексируя на эту тему вообще. Ну а в воспитании ребёнка мистер Харлотри участие принимает посредственное: затыкает Колу рот деньгами. Зато меня ждал так, будто я ему родная. С рождения баловал, внимания уделял столько, что я уставать успевала, а папа ревновать умудрялся. Ну как же, любимая дочь обо всём забывала, когда на горизонте появлялся крёстный с ворохом подарков и сладостей! Джейк и сейчас себе не изменяет, только куклы сменились стильными телефончиками, дорогущими брендовыми тряпками и невыразимо крутой косметикой, которой я толком и не пользуюсь.       Парфюм я, кстати, тоже почти не ношу, только в исключительных случаях: «на охоту» — по мнению Инит, «на войну» — по словам папы. Но вот попшикать духами в комнате — к этому питаю слабость: люблю, когда вкусно пахнет вокруг, да не какими-нибудь банальными дешманскими ароматизаторами, а именно люксовым парфюмом, от чего тётя Роуз систематически хватается за сердце.

━━━━━ ☆. ꧁ꯦ꧂ .☆ ━━━━━

      Предпраздничная суета идёт прямо по плану, чётко выверенному, без изъянов и сюрпризов. На весь дом пахнет всевозможными кулинарными шедеврами от ба, остальные — только декорация и «принеси-подай» на кухне. Вообще, обычно над плитой они с мамой вместе колдуют, но сегодня мама сказала, что смертельно устала, и ушла подремать. Бабуля, конечно же, дражайшую супругу любимого сына отпустила с Богом, но от чьей бы то ни было помощи непосредственно в готовке наотрез отказалась.       Когда до застолья остаётся немного времени, все рассасываются по комнатам: папа с Эваном и Джеймсом сваливают порубиться в иксбокс; мама, которая уже отдохнула, с Инит уходят соорудить из трёх волосин моей младшей сестрички элегантную — тьфу! — причёску; Стеф с бабулей что-то там доделывают на кухне; ну а я в гордом одиночестве удаляюсь переодеться.       Наряд заготовлен заранее — платье с фатиновой юбкой цвета ночного неба, усыпанного пайетками, под грудью идеально отпаренный бант. Подкрашиваю ресницы и губы, волосы сбрызгиваю лаком с блёстками, но не ради фиксации, а чтобы сияющие частички красиво переливались в длиннющих, до самой задницы, волнах цвета жжёной карамели, дарованных мне природой.       И когда результат в виде отражения в зеркале устраивает полностью — я спускаюсь на первый этаж, где бо́льшая часть семьи и гостей уже в сборе.       — Си, ты очень красивая, — говорит Джеймс с придыханием и крепко обнимает меня за талию.       Я улыбаюсь, глажу его по голове и склоняюсь для поцелуя в макушку.       — Космическая девочка в космической тематике? — улыбается дядя издалека и поднимает большой палец вверх.       Кручусь вокруг своей оси, довольно киваю и расплываюсь в мягкой благодарной улыбке.       Папа, с телефоном, прижатым к уху, тоже торопится со второго этажа вниз и, бережно касаясь моей спины, кому-то там говорит:       — Да, сейчас дам ей трубку, — и, зажав микрофон, отодвигает мобильный и тихо шепчет: — Бобби жалуется, что не мог до тебя дозвониться, хочет поздравить…       Перед тем, как перехватить трубку, я поднимаю свой телефон и вижу пропущенные:       Душнила (4 missed calls)       Отец качает головой, усмехается и всё же впихивает мне мобильный.       — Дядюшка, — щебечу я. — Прости, ты у меня на беззвучном как-то оказался.       Как-то, ага. Очень даже преднамеренно! Сил нет, так достал нескончаемыми вопросами по школьной программе! По телефону почти экзамены каждый раз устраивает!       Вот и сейчас Бобби долго распинается в тираде на тему того, что мне надо быть взрослой, ответственной. Выбирать с умом колледж, хорошо учиться, — и я откладываю телефон на стол, на автомате угукая куда-то в экран. Потом заверяет, что готов помочь мне с биологией — а он, к слову, какой-то там крутой учёный, и я с невинным видом сбрасываю вызов. Скромно улыбаюсь.       — Сорвалось что-то… — говорю и пожимаю плечами.       Папа заливается смехом. Гордо заявляет, что генетику ни один Бобби не объяснит, ни одна биология, потому что настолько одинаково реагировать на его брата просто невозможно. А потом добавляет, что я шикарно выгляжу, и от этого я сияю ещё больше.       Когда все наконец в сборе, и мы садимся за стол, бокалы за меня взлетают в воздух. Поздравления фонтанируют, подарки сыпятся, как снегопад, тосты произносятся такие тёплые, такие искренние…       Пока я не подмечаю, что есть один-единственный человек, который не чокается со всеми… и этот человек — моя мама.       Привстаю даже с места. Хмурюсь. Взгляд на неё внимательный кидаю… а потом обращаю внимание, что рядом с ней стоит только стакан с соком. Бокала нет.       — Мам, — требовательно произношу аккурат тогда, когда за столом на миг возникает пауза, чем привлекаю всеобщее внимание. — Ты не пьёшь…       Догадка сразу достигает подкорки, но я всё ещё надеюсь, что чего-то недопоняла, что это — стечение обстоятельств, реально приболела или…       — Мне нельзя, — отвечает она чуть поспешно, словно оправдываясь, и на секунду теряется, но всё же говорит с виноватой улыбкой: — Я беременна.       Я замираю.       Тётя Роуз почти с оглушающим визгом кидается ей на шею, осыпает родителей поздравлениями. К ней сразу с восторгами присоединяются бабушка Эйприл и Инит, а я отшатываюсь.       — Ты… могла с этой новостью подождать, — не спрашиваю, а глухо констатирую.       — Я не хотела вот так… — она растеряно пожимает плечами, будто понимает, что сказанное несколько секунд назад действительно было неуместно. А потом словно смелости набирается и добавляет чуть громче: — Ты ведь сама подняла тему, крошка…       А я стою в ступоре. Во мне не просто что-то трескается и беззвучно обламывается, падая в пропасть — к стопам, а физически ощущаемое столкновение этой тяжести с пятками порождает настоящую сейсмическую активность в организме, такую, что пол под ногами буквально покачивается. Сотни всколыхнувшихся мыслей разом вырываются из подсознания и, кислотой облитые, шипят и заполоняют собой каждый закуток головы.       Беременна. Привычный уклад — нахуй. Моё окончание школы, поступление — на второй план… и сообщить об этом, разумеется, нужно было именно сейчас.       — Я утром тоже спрашивала, — почти в шоке выдыхаю я.       — А сейчас в сборе все, и я хочу этой новостью поделиться, — важно отвечает мама, хоть пальцы её и подрагивают от волнения — свои чувства она не умеет скрывать.       Одна только тётя Стеф, кажется, в шоке, судя по тому, что с лица сползла улыбка, а вместо шампанского в её бокале вдруг появился бурбон. Она никогда не понимала, зачем родителям третий ребёнок, а тут четвёртый, ещё и «под старость лет» — когда обоим за тридцать пять. По мнению Стефани — это уже фатальная катастрофа.       И ладно бы просто поздняя беременность — хотя тоже не ладно, — так тогда, когда старшая дочь школу заканчивает. Когда к экзаменам вовсю готовиться нужно, в колледже, как дядюшка Бобби завещал, хорошо учиться — а я на это рассчитываю! — и в доме орущий младенец…       — Вы могли спросить, согласны ли мы… — повышаю слегка голос, но меня игнорируют, и тогда я набираю воздуха в лёгкие и громко говорю: — Или хотя бы подождать, пока застолье кончится, потом уже рассказывать!       — Вселен, — предупреждающе осаживает папа. — Что за тон? Что значит, вас об этом спросить?       А меня будто пощёчиной хлещет.       Папа…       — Мы — семья, и серьёзные решения… — выдавливаю я через ком, разросшийся в горле, а потом уже мысленно заканчиваю: — Ты всегда об этом говорил, пап. И всегда… всегда был на моей стороне.       Новость о беременности? Да хоть пятьдесят детей вы себе ещё родите, но почему сейчас, не парой месяцев позже или раньше? Почему сообщать об этом потребовалось именно в тот момент, когда вокруг — мой праздник, которого, по факту, я и так лишена, потому что родилась в грёбаное Рождество! И почему… толчком к подбирающейся истерике стало мамино заявление, а магнитудой — папины слова?..       — Вот такие решения детей никак не касаются, уж извини, — цедит мама.       — Да и пожалуйста… — шепчу я.       А потом делаю шаг назад. Против воли всхлипываю. Пулей вылетаю в коридор, накидываю куртку, хватаю палантин и, шибанув дверью со всей дури, сбегаю во двор. Лечу не куда глаза глядят, а к нашему с Инит домику, спрятанному в деревьях, из которого мы уже давно выросли, и который, видимо, вскоре перейдёт по наследству кому-то, помимо Джеймса.       Дверцу открываю, заваливаюсь внутрь и, упав на детский диванчик, понимаю, что больше не осталось сил не реветь. Со злости всхлипываю — и это прорывает плотину.       Честно? Такой реакции сама не понимаю, просто ощущение, что от моего дня опять что-то оторвали, ещё и папины слова резкие…       Вспоминаю, что в кармане припрятаны сигареты, подкуриваю и прикрываю глаза. Медленно дышу, затягиваюсь, успокаиваюсь постепенно. Через недлительное время — уже почти стыжусь того, что вот так вот свалила.       А дверца снова открывается, и в домик врывается ветер.       — Холодина такая, а ты с голыми ногами выскочила, — ворчит папа и накрывает меня пушистым пледом, который живёт на диване в гостиной. Ещё и пуховик мне застёгивает до горла, да так, что чуть защемляет подбородок — как в детстве. Палантин у меня забирает и ещё одним слоем кладёт мне на ноги.       Садится рядом, тоже достаёт сигареты, но пока не закуривает — вертит пачку в руках.       — Если тебе интересно… — вздыхает. — Это должно было раньше случиться.       — Я и сама понимаю, что перегнула, — сразу признаю. — Прости.       — Ты тоже могла быть старше года на два, — тихо и осторожно говорит он. — Но не всегда всё складывается так, как нам бы хотелось.       Я тушу сигарету о блюдце, что стоит на столике рядом и, потупив взор, сжимаю пальцы на пледе.       А папа резко втягивает меня в объятия и протяжно целует в макушку. Так, что я вообще боюсь пошевелиться и издать хоть ещё один звук. Но опять предательски всхлипываю.       — Я не подумала об этом, — честно выдаю. — Просто… вы ведь уже знали. И раньше знали. Как минимум, утром… почему было просто не сказать? Зачем вываливать это за столом? Или хотя бы после застолья…       Отец сжимает руки на моей спине крепче, в волосы выдыхает деликатно, словно нехотя:       — Мама пока вообще говорить не собиралась. Знаешь, так бывает, когда переживаешь, а как дальше сложится? Нам не по двадцать уже. Да и тогда… не торопились делиться. Особенно тобой.       — Но сказала, — с нажимом выплёскиваю я.       — Твой вопрос подтолкнул, — усмехается папа, а потом с ноткой строгости добавляет: — И это не повод срываться.       — Не повод, — соглашаюсь сразу.       Но всё равно было… больно.       Вслух я этого не произношу, только утыкаюсь носом ему в грудь. Дышу неровно, тушью пачкаю накрахмаленную до хруста рубашку, а ещё, хоть того и не хочу, поливаю отца слезами. Обида всё равно жжёт. Как жжёт и то туманное «завтра», которое нам предстоит встретить, с которым мне придётся мириться.       — Я тоже резко рявкнул, — через какое-то время и он признаёт. — Не хотел. Просто… тоже не ожидал.       А это как раз то, что ударило гораздо больнее.       Чуть отстраняюсь, поднимаю взгляд, честно смотрю в глаза.       — Только сегодня размышляла, — почти шепчу, давясь слезами. — Что хоть какую херню я исполню, ты на моей стороне будешь.       Папа усмехается криво. Большим пальцем проводит по моей щеке, стирая мокрую дорожку.       — А я и буду, Вселеш, — вздыхает опять. — Ты в штыки, я — резко… наверное, взрослой тебя считаю. Привык, что сильная, что слово тебя не цепляет.       — Не цепляет, только если оно не твоё, — сама слёзы утираю и отстраняюсь. — И мне… и правда страшно. И не только потому что учёба, поступление… новорожденный. А я, сам говоришь, взрослая.       Тупо, совершенно эгоистично, но боюсь, что буду задвинута на дальний план. Тогда, когда мне так нужна поддержка и опора. Когда я шаг во взрослую жизнь собираюсь делать. Когда за спиной необходима стена, что была у меня всегда, и которая сейчас пошатнулась.       Отец наверняка понимает, но сначала ничего не говорит. Наконец закуривает. Делает затяжку и выпускает дым в сторону, чтобы на меня не попал. Я робко спрашиваю:       — Можно мне тоже?       И он молча протягивает свою пачку.       Взрослая. Ещё раз это подтверждает.       Опять всхлипываю. Подкуриваю.       — При этом — маленькая, — горько усмехается и сипло говорит. — И да, я не обещаю, что времени у нас будет столько же — его будет меньше. Но любить меньше я не стану, Вселен.       Я киваю и вздрагиваю.       Папа находит мою ладонь, тут же сжимает в своей, качает головой и заявляет:       — Пошли давай домой, холодная вон какая, заболеешь ещё, а мне потом тебя лечи!       Выпускает мою руку, поднимается с места и помогает мне встать. Ворчит, вокруг моей талии завязывает плед юбкой, бурчит что-то про то, что могла и переобуться. Потом буднично сообщает:       — Пока докуриваешь, схожу за уггами твоими, а то в туфли снега нагребёшь и уж точно с температурой сляжешь!       И, кивнув самому себе, спешно исчезает за дверцей.       А я ёжусь сильнее, дрожу, но не столько от холода, сколько от переваривания ситуации в целом. Снова всхлипываю. Утираю слёзы. Только успеваю докурить, как папа и правда возвращается с тёплой обувью, а ещё и со штанами.       — Тут до дома идти-то, — хихикаю.       — Даже минуту нечего задницу морозить, — хмурится он. — Там ветер такой, до костей, метёт кошмарно. Надевай.       Я так и поступаю. Потом спрашиваю тихо, почти робко:       — А можно… сразу к себе? Не хочу ни с кем разговаривать.       — Я и не настаиваю, — спокойно отвечает папа и, натянув мне капюшон, вытаскивает на улицу.       Дома, как и планировала, внимания не привлекаю, тихонько поднимаюсь наверх, оставляя приглушённые голоса в гостиной.       В комнате остаюсь одна. Забираюсь в кровать, ныряю под одеяло, сворачиваюсь калачиком. Опять даю волю слезам — ну обидно, что мой праздник вот так и закончился!       И не из-за маминой беременности.       А потому что сегодня впервые стало ясно: детство — не вечное.       Когда машина Оуэнсов, последняя из гостевых, трогается с парковки, я выдыхаю. Всё. Приглашённые разъехались.       Я так наревелась, что горло нещадно сушит. Встаю, иду тихонечко к кухне, планируя залпом махнуть целый графин, но над плитой — приглушённый свет. Только хочу ступить за порог, как слышу мамин голос и замираю, боясь нарваться на лекцию о том, какая я неблагодарная и что могла бы сдержаться. Ну, или хотя бы проветриться и вернуться за стол! Гостей выйти проводить, в конце концов!       Вслушиваюсь.       — Я не понимаю, почему она так реагирует, — вздыхает мама. — И ведь не во мне причина, ей нет дела до моей любви…       Я аккуратно подглядываю. Папа отбирает у мамы тарелку, которую она натирала полотенцем, и ставит на стол. Обнимает её крепко-крепко, нежно гладит по спине.       — Всё, перестань, — успокаивающе отвечает он. — Она… ревнует, Сара. Вселена, чёрт возьми, всё равно ещё ребёнок, и сейчас мы ей нужны, без смены привычных укладов. У неё сейчас окончание школы, колледж, ты ведь знаешь, как для неё это важно…       — Майкл. Она боится, что твоего внимания будет ей меньше… — и снова мама шумно втягивает воздух.       Я поджимаю губы, сжимаю кулаки, готова уже выпрыгнуть на кухню и проораться, что я не эгоистка, какой меня мать выставляет, что папа прав, что мне просто нужна поддержка именно сейчас, вовлечённость обоих родителей, фокус внимания, а тут месяц-в-месяц, когда на моё поступление выпадает рождение ребёнка… как слышу:       — Она просто не знает, как мы её ждали. Как два года — пустые тесты, обследования бесконечные и темнота… — глухо говорит папа и опирается на стол, теснее прижимая маму к себе.       А я между строк слышу папину невыговоренную мысль: «как она мне важна», и это проходит острым лезвием между рёбер.       — И не знает, как ты… — шепчет почти мама и всхлипывает. — Ночами…       А папа… выдыхает шумно. Резко, даже грубо как-то отвечает:       — Что «ночами»? — И я почти слышу эту опасность в голосе, когда лезут туда, куда он не приглашал.       — Я… тогда ей беременна была, в церковь пошла… ноги будто принесли, почему-то мне так хотелось сказать «спасибо»… — и мама замолкает.       Я напрягаю слух, дышать даже перестаю, будто к чему-то слишком важному сейчас прикоснусь. Но с папиных губ слетает только:       — И? — даже в этом одном звуке стали столько, что по спине бегут мурашки.       — Только услышала «вымолил-таки муж им ребёночка», — тихо-тихо отвечает мама.       Пауза. Тяжёлая. Вязкая…       Личное.       Опасно личное.       Мне и отступить хочется, но так же сильно хочется знать…       — С хера кто-то решил… — рычит отец, но ма перебивает:       — Монахини между собой шептались, что так только о ребёнке просят… — еле слышно шепчет, что я почти не разбираю, а напряжение в ушах такое, будто локаторы включились и всю энергию в слух обращают. Мама добавляет виновато: — Я не хотела говорить…       — И никогда было лучше этого не знать, Сара, — почти зло отрезает он. — Никому.       А я не просто замираю: я прирастаю к месту, превращаясь в каменное изваяние, в котором почему-то вдруг сердце, словно крылья колибри, трепещет.       Осознание не успевает догнать, как я вовлекаюсь в происходящее дальше.       Мама кивает. Прижимается к нему ещё крепче, по лицу гладит, тихо просит прощения, а отец отводит взгляд в сторону. Она пытается смягчить, продолжает:       — А как ты на руки её взял первый… как ночи не спал, вставал к ней, кормил, ведь и Инит я почти сразу забеременела, и тебе в радость было. Все болезни с ней, все занятия, всё это… Первые перевороты, как сама села, пошла, как первое слово «папа»… — её голос срывается. — И ты ни разу не сказал, что устал. Да ты скорее на всю семью забьёшь, чем на неё, давай честно, — хмыкает мама.       А я понимаю вдруг чётко: да. Это так. Это всё — обнажённые факты.       Огненный залп дотла сжигает душу.       — Давай ты за меня додумывать тоже не будешь? — папа хмурится.       — Не буду… — соглашается она.       И мама резко меняет тему.       Ну а я решаю, что и потом могу попить, но и пить больше не хочется.       Медленно отступаю от кухни, шагаю тише, чем дышу — хоть последние минуты, вроде бы, вообще не дышала, будто боюсь спугнуть только что услышанное.       Сердце колотится, но уже не от обиды — от чего-то другого: непосильно тяжёлого. Тёплого. Страшного.       Сегодня у меня отняли праздник.       Зато — вручили понимание, глубину, которая рассказала больше, чем могли бы громкие тосты.