bittersweet coffee, bittersweet dreams

Каждое утро его кофе был одинаковым – крепкий, чуть сладковатый напиток, горячий, но недостаточно, чтобы обжечь губы. Выученный рецепт для пробуждения. Сегодняшнее же утро омрачилось ужалившим язык горьким вкусом пережаренных зерен. Ночью сон никак не приходил к нему, а теперь ватные руки с трудом размешивают ложкой сахар. Аль-Хайтаму бывает трудно передать словами то, как невыносимы даже самые незначительные изменения и неполадки его рутины, как тяжело бывает продолжать двигаться в своем привычном темпе, особенно если день заведомо испорчен бессонной ночью или такой малейшей ошибкой, как подгоревший кофе. Не говоря уже о том, как много мыслей и тревог возникло благодаря снующей все утро туда-сюда светловолосой голове. – Черт! – с полок с глухим стуком слетают стопки книг. – Где же этот гребаный чертеж? – звонкий голос сокрушается, ругается на всех и вся. – Вот скажи мне! – Кавех встает в дверном проеме кухни, уперев ладонь в бок. Волосы совсем растрепались, хмурые брови и натянутые нервы обращены от и до к Хайтаму. – Вчера я взял с собой охапку свертков… Куда мы их дели? Мы. Слишком неподходящее местоимение. Слишком непривычное, далекое, обнажающее. С каких пор «мы»? Как давно? Ведь чужое присутствие – бремя, мешающее мыслить и чувствовать ясно. Аль-Хайтам знал точно, сколько себя помнит, что сторониться – его удел. И он уверяет себя, что дело не в страхе взаимоотношений или неловкости. Уверяет до тех пор, пока его дом не кажется вдруг совсем пустым и тихим, неуютным и давящим. Тонкий палец методично ведет по кромке чашки полной ужасного кофе. Ловить слухом возмущенные интонации должно быть в тягость, но что-то внутри скручивается теплым и тревожным комом, когда еще недавно пустующий коридор заполняется нервным копошением и тихими ругательствами. – Я не знаю куда ты их дел, Кавех. Вчера ты был так пьян, что не с первого раза снял обувь, - взгляд не отрывается от чашки. И почему ладони так трясутся? Должно быть, сказывается недосып. – Вчера я… – Блондин замирает, бросает с недовольным прищуром взгляд на Хайтама, но продолжить не осмеливается. Вдруг стыдливо опускает глаза в пол и теребит край плаща, – Поищу вечером. Я опаздываю на рабочую встречу, возможно дело затянется допоздна. Я могу… Взять ключ? Спрашивает так, будто возможность находиться здесь отберут в любой момент. Хайтам кивает. На трезвую чистую голову Кавех стыдится пуще, но и гордость уже не прячется за градусом вина. Младший встает из-за стола и выливает мерзкий, уже остывший напиток. Он провожает Кавеха, закрыв за ним дверь и напомнив не шуметь по возвращении. Наконец он остается наедине со своими мыслями, утомленный и сонный. Лбом будто в бреду прижимается к холодной поверхности входной двери. Вчерашний день действительно неудобно не только обсуждать, но и вспоминать.

***

Проводить вечера у Ламбада не самый подходящий для него досуг. После захода солнца Хайтам старается обходить подобное место стороной – слишком много шума и разгоряченных пьяными разговорами людей. Такая атмосфера ему не по душе. Вчерашний день, однако, стал исключением. Тяжелая неделя без сна и чрезмерная нагрузка в Академии почти вытянули из него душу, глаза невольно слезились от усталости. И когда его тело стало работать ему же во вред? Как бы терпелив и вынослив он ни был, без необходимого отдыха долго не протянуть. По пути в таверну лишь за одним бокалом вина в надежде побороть бессонницу, он уже представляет, как сладко засыпает в чистой и теплой постели. На этой неделе все против него. Звон в ушах усиливается, когда он присаживается за стойку. Даже наушники не помогают, сквозь них вдруг проскальзывает точно выжженный в памяти тембр. Услышав знакомый голос, сбивчиво сетующий на жизнь в перерывах между трогательными всхлипываниями, Хайтам надеется, что ему лишь померещилось. Что измотанное сознание подкидывает образы из прошлого, чтобы добить окончательно. Что это не тот самый светоч Кшахревара, известный по всему Сумеру. Не тот безответственный студент, вечно забывающий чернила, но никогда не забывающий поцеловать в щеку на прощание. Не тот старшекурсник, ставший однажды его первым и последним другом. Не тот Кавех, который так больно и бесповоротно сжег мосты между ними, не оставив и шанса, чтобы вернуться. Человек, свято веривший в свои идеалы, пожертвовавший ради мечты своим будущим, репутацией и любовью, сейчас сгорблено сидит за барной стойкой и разбито утирает горькие слезы. Из уст срываются отчаянные жалобы на несправедливость судьбы. И жить негде, и есть нечего, совсем-совсем. Возможно, бессонница свела Хайтама с ума, раз он вдруг прерывает пьяный виноватый лепет и выпаливает: – Ты можешь пожить у меня. Он чуть было не пожалел о своей непрошенной инициативе, но внезапная тишина и поднявшиеся на него полные надежды блестящие глаза дали явный знак – он не зря оказался здесь в эту минуту. Крепко уснуть в ту ночь снова не получилось. Не помогло ни вино, ни тяжелое одеяло, ни успокаивающие дыхательные практики. Чужое присутствие в собственном доме нагоняет… Волнение. Приятное или тяжелое – ответить точно не получается, но сердце сжимается и колотится. Когда-то застывшее холодным камнем, оно бьется, отдаваясь пульсацией в голове. Погружаясь в поверхностную дремоту, спустя короткое мгновение он вновь просыпается от тревожных образов во снах. В них Кавех смотрит на него с презрением и разочарованием, отворачивается, уходит. Кажется, лучше не засыпать вовсе.

***

Когда Кавех уходит на встречу с клиентом, дом снова погружается в привычную тишину, словно вчера ничего не произошло. Сегодня у Хайтама выходной, и как бы он ни старался занять себя стоящим делом, сил не хватает ни на что. Он вяло оседает на диван, растекаясь по замшевой ткани. Энергии и концентрации хватает только на чтение, но каждый абзац приходится неоднократно перечитывать. Долгожданный выходной проходит незаметно, солнце садится, но Кавеха до сих пор нет дома. Хайтам ловит себя на мысли, что ждал. Весь день в голове крутились фоном вопросы – когда стоит ждать Кавеха? К которому часу он закончит свои дела? Утомил ли его разговор с заказчиком? Помешала ли переговорам потеря чертежа? Стоит ли дождаться и встретить его? Захочет ли он поужинать, когда вернется домой? Что он вообще привык есть на ужин? В студенческие времена он часто заказывал в таверне падисаровый пудинг, на что Хайтам только причитал о необходимости полноценного приема пищи. Кавех на то лишь сладко улыбался и протягивал ложку полную десерта ко рту младшего, смущенного и растерянного. Сейчас Хайтам, все такой же растерянный, но уже умело то скрывающий, готовит ужин на двоих. Нужно как следует запомнить детали чужого образа жизни и привычек, чтобы обеспечить друг другу комфортное сосуществование. Он не против взять этот вопрос на себя – привык наблюдать и запоминать, основательно адаптироваться к обстоятельствам, чтобы не тратить лишние силы и нервы впоследствии. Аромат бирьяни заполнил кухню, блюдо разложено по тарелкам, но Кавех еще не вернулся. Хайтам ждет еще полчаса и решает завернуть остывшую порцию на потом. Закрадывается мысль – не кажется ли такой жест слишком навязчивым? Он отбрасывает эту идею и кладет сверток рядом с угольной печкой, намекая на то, что его необходимо будет разогреть. Он уверяет себя, что дело в гиперконтроле, а не в заботе, уж он-то знает. Ведь беспокоиться он не умеет, а заботиться и вовсе не хочет. Но почему-то лежа в своей кровати, когда на часах далеко за полночь, а дом еще пустует, он чувствует, как в сердце снова болезненно свербит. Конечно, Кавех может распоряжаться своим временем как ему угодно, у него давно своя, пусть неорганизованная и нестабильная, жизнь. Он вправе возвращаться когда ему удобно, если захочет вернуться вообще. Последняя мысль отдает уколом в солнечном сплетении. Хайтам не рад отголоскам былой привязанности. Он почти признается себе, что будет больно, если Кавех передумает и уже не вернется в его дом, как случилось однажды. Беспокойные мысли сопровождают его, пока он впервые за неделю проваливается в вымученный сон.

***

Кавех, довольный и гордый, с чувством выполненного долга, плетется домой. Он так увлекся обсуждением нового проекта, что потерял счет времени, а теперь еле волочит ноги. В животе урчит, голова тяжелая, но потраченное время того стоило, ведь впервые за долгое время его проект одобрили. Похоже, жизнь налаживается, и хочется широко улыбаться и бесконечно благодарить весь мир. Издалека он видит, что свет в доме уже погас. Аль-Хайтам спит, нужно будет вести себя потише. Во времена учебы в академии соседи ненавидели его привычку возвращаться иногда слишком поздно, а иногда уже слишком рано утром. Измениться с возрастом он не смог. Или не стал. Очевидно же, терять время на сон – пустая трата, когда энтузиазма в избытке. Отдохнуть успеешь всегда, а вдохновение не будет ждать вечно. Но Аль-Хайтам – не его терпеливые соседи из юности. Он строго относится к режиму и рутине и не потерпит вторжения в свой порядок. Кавеху стоит это уважать, если он хочет остаться на чужой территории и жить в комфорте. Даже учитывая, что подстраиваться он не любит. И почему ему так часто приходится пересиливать себя из-за других людей? Обращают ли они на то внимание вообще? За потоком мыслей не замечает, как оказывается на пороге. Ключи с непривычки сначала застревают в замочной скважине. На второй поворот дверь с тихим скрипом открывается и на мгновение впускает прохладный ночной воздух. В доме стоит пряный аромат – имбирь, кардамон и топленое масло. Теплый шлейф чего-то определенно острого и мясного. Желудок издает недовольное рычание и напоминает о голоде. Кавех скидывает пыльный плащ, босыми ногами топает на кухню. Включает лампу, наполняя комнату слабым мягким светом. Маленькая угольная печь еще излучает тепло, значит совсем недавно на ней готовили. Он замечает любезно оставленную порцию завернутого Бирьяни. Кому расскажешь – точно не поверят. Не до конца верит и он сам. Поздний ужин он старается провести без лишнего шума. Аккуратно разжигает печку, чуть не засыпает под треск угля в ней. Атмосфера в доме согревает тело и душу. Похоже, прожитое с бабушкой детство невольно привило Хайтаму хорошие привычки – он наполнил свой дом уютом и безопасностью. Здесь чисто и тихо, всегда есть лишнее одеяло, и все постельное белье сделано из хлопка. Сытые мысли – совсем приземленные и глупые. Нужно не забыть сказать «спасибо» завтрашним же утром. Кавеха окончательно разморило, глаза слипаются. Ноги на остатках сил несут его в гостевую спальню. Проходя мимо комнаты Хайтама, он слышит беспорядочный шелест одеяла. Кавех вдруг думает, как давно его сон стал таким беспокойным? Одеяло наконец ложится на уставшие плечи, Кавех укутывается с носом и расслабленно выдыхает. Завтра воскресенье, значит можно ни о чем не думать, погрузиться в сон на ближайшие десять часов уж точно, а потом целый день не вылезать из пижамы. Пижаму, кстати, он тоже не постеснялся стащить у Хайтама. Но стиркой заниматься все равно придется ему, поэтому пропажу заметят не скоро. Свист стелящегося по полу сквозняка и запах душистого мыла звучат успокаивающей симфонией, пока его обволакивает сон. Грубо вырывает из грез донесшийся до слуха вскрик. Сдавленный, будто приглушенный подушкой, но явный. Кавех подскакивает на кровати, пытаясь вслушаться и различить источник звука, но дом окутала тишина. Кажется, ему просто показалось – совсем утомился. Повторная попытка уснуть едва ли не удалась, но тишину вновь разрезает острым звуком. Ему точно не мерещится. За стеной раздается тихий скулеж, различимый и разбивающий сердце. Будто бы это вовсе не комната Хайтама. Слишком уж сложно сопоставить звучание болезненных стонов с человеком, который сейчас там находится. Чем бы он там ни занимался, стоит проверить и убедиться, что все в порядке. По крайней мере, так сделал бы любой хороший сосед. Даже если речь идет о Хайтаме и возможных последствиях нарушения его границ посреди ночи. Но ведь Кавех проявит неравнодушие, а это хорошо? Пол чуть слышно скрипит под спешными шагами Кавеха. Он осторожно стучится к Хайтаму, но за дверью никто не отзывается, хоть и шелестит простынями. Еще пара ритмичных стуков, и Кавех, предупредив: «Я захожу!», открывает дверь. – Слушай, что у тебя здесь… – Кавех обрывает вопрос на полуслове, когда замечает, что Хайтам нисколько не бодрствует. Хорошо закутанный силуэт свернулся под одеялом в комок, но голова его обладателя мечется по подушке, разлохмачивая серебристые волосы. На лбу выступила испарина, дыхание сбивчивое и тяжелое, но он по прежнему спит. «Вот дурак, – думает Кавех, – лишний раз потревожил человека». Он вновь поворачивает дверную ручку, намереваясь вернуться к себе, но вскрик, напугавший его пару минут назад, повторяется вновь. Все тело окатывает холодным потоком тревоги. Что-то внутри Кавеха кричит – нужно разбудить. Даже если проснется и отчитает. Даже если выгонит из комнаты и закроется от него во всех смыслах. Он неловко подходит и присаживается на кровать. Руки Хайтама крепко сжимают одеяло во сне, губы распахнуты, будто вот-вот раздастся очередной стон. Кавех не делает резких движений – не хочет напугать еще сильнее. Он еле ощутимо касается влажного лба и смахивает растрепанные пряди с лица. Сейчас не самый подходящий момент, чтобы любоваться, но рука будто сама тянется к щеке, оглаживая острые напряженные скулы. Веки дрожат вместе с влажными ресницами. Хайтам красив, красив безусловно и абсолютно, но его искаженное болью лицо кажется чем-то неправильным. Сонное бормотание возобновляется, брови сведены к переносице. Кавех ведет ладонью от щеки до шеи, затем задерживает хватку на плече и мягко сжимает. Он наклоняется к горячему уху и негромко зовет: «Тами.» Хайтам просыпается на резком выдохе, хватаясь за Кавеха. Он тянет руки к первому попавшемуся источнику безопасности, поэтому хватка на предплечье довольно сильная. Глаза широко распахнуты и отдышаться удается с трудом. Осознав, кто сидит перед ним, он резко убирает руку. Должно быть, сон был действительно пугающий – упавший взгляд бегает, задерживаясь то на своих руках, то на скомканном одеяле. Кавех ожидает чего угодно – привычного серьезного замечания, нотаций, криков, может даже плача или удара по руке, все еще лежащей на плече. Но Хайтам ложится безвольной куклой на бок, заворачиваясь обратно в клубок. Его глаза полны всевозможных мыслей и эмоций, но ни одну из них он не произносит вслух. Взгляд целится в пустоту и уставшее тело так отчаянно хочет, но боится позволить себе уснуть. Видеть его таким – худший из ожидаемых вариантов. Лучше бы накричал и прогнал. Кавеху страшно думать о том, что сделало Хайтама таким напуганным, таким разбитым. При встрече после долгой разлуки ему показалось, что привычный фасад, знакомый еще со времен академии, никуда не исчез. Но поселилось внутри что-то тоскливое, что трудно было не заметить в сравнении с тем младшекурсником, который когда-то с блеском в глазах слушал рассказы Кавеха об изобретениях Фонтейна. Быть рядом с Хайтамом, словно быть родителем тихого ребенка. Тебе кажется, что он живет полноценной, спокойной, стабильной жизнью, кажется, что ты хорошо его знаешь, а потом однажды узнаешь о всех его внутренних терзаниях, и не можешь сдержать горьких слез. Не уберег. Кавех пересиливает страх и стеснение, нерешительно ложится рядом, сталкиваясь с Хайтамом лицом к лицу. Ладонь мягко ложится на шею, гладит большим пальцем линию подбородка. Хайтама все еще трясет мелкой дрожью, в глаза он не смотрит. Проснувшись сегодня утром после своей пьяной выходки в доме старого друга, Кавех подумал… Как бы хотелось, чтобы их взаимоотношения вернулись на пару лет назад, когда они были уверены друг в друге, когда могли общаться без неловкостей, касаться в удобные и неудобные моменты. Когда связь казалась нерушимой, а доверие – непоколебимым. Окунаться в ту же реку спустя время неуютно, сердце так и норовит приказать сбежать и не мучить ни себя, ни другого. Не ворошить прошлое и двигаться дальше. Но сейчас, лежа напротив человека, которого он полюбил однажды и навсегда, он понимает, что такие мысли были напрасны. Время не вернуть, сказанные слова тоже. Но неустанная нужда друг в друге, похоже, не угасла. Возможно, если отпустить человека так тягостно, то делать этого и не нужно? – И давно ты так мучаешься? – Кавех шепчет, тихо-тихо, словно боясь, что момент рассыпется песком. – Недавно. С тех пор, как усилилась нагрузка в Академии, – голос Хайтама надломился. Он с трудом произнес эти слова, язык не поворачивался, уж очень хотелось спать. – Но я сам пошел на это, не в праве жаловаться. – Зачем? – Кавех нескрываемо удивился. Хайтам ненавидел делать больше, чем необходимо. Сколько он помнит, младший избегал лишних хлопот. – Помогает отвлечь мысли, заполнить… Заполнить время, – объяснять свои чувства нет сил, подобные разговоры заставляют чувствовать себя жалко, а признавать тоску и одиночество стыдно. Хайтам надеется, что Кавех поймет сам, как и понимал всегда. И Кавех понимает. Руки тянутся к Хайтаму, он обнимает его крепко и уверенно, прижимая к самому сердцу, которое колотится не слабее, чем чужое. Дыхание младшего резко прерывается, смущенно и озадаченно. Но когда Кавех вплетает пальцы в спутанные волосы, Хайтам сдается и отвечает на объятие, зарываясь носом в теплую шею. Кавех пахнет тем, чего ему не хватало – живым человеком. Кавех нежно поглаживает его по спине, унимая чужую дрожь. Наконец, дыхание Хайтама выравнивается, но сам Кавех успокоиться все никак не может. В голове крутятся сожаление и вина, все его нутро волнительно вскипает. Он слегка отрывается от Хайтама, не разрывая объятия, и обхватывает обе его щеки. Тот уже почти засыпает в его руках, но на периферии сознания и сна, Кавех успевает оставить на губах кроткий поцелуй. Хайтам отвечает на то совсем слабым движением своих губ, прижимаясь лбом к чужому. Кавех не углубляет поцелуй и не напирает, а лишь покрывает все лицо чередой таких же нежных поцелуев-бабочек. Веки, нос, скулы, уголки рта и подбородок – он выражает прикосновениями губ смесь сожаления и упоения вновь обретенным счастьем. Как сильно он, оказывается, скучал. Никому больше не приснятся тревожные сны, но Кавех все равно будет рядом. Теперь уже навсегда.