Испытание невинностью

      «Когда-то великая империя…» — пестрили заголовки промокших газет. Погодка не задалась с самого утра… Однако Штрекер, всегда прежде прибывающий до места работы на машине, желал совершить утренний моцион, пускай, под такую промозглую погоду. Это была его дань тому люду, который претерпевал тяжкое положение. Даже у закостенелого прокурора дрогнуло сердце, наблюдая, как его страну раздирает кризис назревающего сокрушительного поражения. В таком месте хорошо бы умереть, подумалось ему и он продолжил путь.       Когда Штрекер зашел в Дворец Правосудия, его встретил субтильный Дункле, который при виде него, тотчас подскочил и затараторил.       — Позже! — гаркнул Штрекер и, снимая мокрые перчатки и цилиндр, прошел в свой кабинет.       Его кабинет поистине представлял из себя размах: широкий просторный стол, такой же, но с удобством стул и посреди стены высокая картина кайзера — мимолетно бросив на нее взгляд, Штрекеру хотелось выругаться. В этом месте, среди белых стен, панорамного окна и еще одного кресла в углу, Штрекер проводил большую часть своего времени и был вполне доволен. Если и отдавать всего себя службе, то хотя бы в достойных условиях. А такие условия были лишь у него одного. И хоть называлось здание суда так бахвально Дворцом Правосудия, на деле оказывалось иначе: не кабинеты, а комнатушки, ни блеску, ни шику, как было хотя бы несколько лет назад. То-то, бедность… Штрекер не бывал в таких тисках благодаря своему характеру, однако видел это… Хотя бы сейчас, когда шел сюда. Нервные, снующие туда-сюда люди и повсюду это странное ощущение. Нет, не бедности, а более глубокое. Если бы была только бедность… Нет, бедность лишь фасад, а внутри — скорбь и разбитые жизни.       Штрекер тотчас отогнал от себя эти философские рассуждения и настроился на работу: поговорить с Дункле, после — с Херцом и заседание. Штрекер понимал, что один визит к Херцу и дело выиграно.       Разобрав некоторые бумаги, Штрекер невольно улыбнулся от осознания будущей победы. И хоть не стоило заранее радоваться, он радовался, ибо ничто не могло поколебать его уверенность. Что этот Херц?.. Такой щуплый, изнеженный мальчик… Молодой. Слегка надавить, вот он и расколется, размышлял про себя Штрекер и направился из кабинета искать Дункле.

***

       — Итак, — начал Штрекер и уселся на кресло напротив Дункле.       Эрих Дункле являлся самым обыкновенным помощником прокурора и имел соответствующие черты: Лейпцигский университет, юридический факультет, средняя успеваемость, однако чрезмерная угодливость. Штрекер в упор не замечал раболепного отношения Дункле к себе. Да и, в целом, не видел его в упор как человека. Дункле воплощал лишь функции и услуги, угодные Штрекеру. Он оставался его верным псом, несмотря ни на что, а это Штрекеру и требовалось. Каких-либо дружеских, даже по-человечески приятных чувств он к этому парнишке не питал. Штрекер уже представлял, как избавиться от него, однако в последнее время этот Дункле стал ему слишком полезен, отчего Штрекер и решил оставить его на поводке до поры до времени.       — Что там наш подопечный? — фамильярничал Штрекер и принял от суетящегося Дункле чашку кофе.       Порой Штрекеру даже становилось жаль его, но спустя секунду он заливался хохотом от этой мысли. Дункле присел рядом, как послушный ученик и нервно поправил свои прямые, соломенного цвета волосы.       — По-прежнему, герр прокурор, — тихо ответил он и отвел свои большие глаза.       Это не понравилось Штрекеру. Он еле слышно скрипнул зубами и отложил чашку на стол.       — Значит, плохо старались! — вышел из себя он и заходил по кабинету.       Штрекер не мог сидеть на месте во время приступа гнева, однако здесь, в этой комнатушке, именуемой кабинетом, — даже смешно — негде было развернуться. И без того долговязый и костлявый Штрекер буквально ощущал себя великаном. Но приступы гнева возникали так же быстро, как и затихали. Он умел мастерски управляться с собственными чувствами и сделал это сейчас.       Придя в себя, он повернулся к испуганному Дункле, чьи голубые глаза источали страх и беспокойство. Штрекер лишь криво ухмыльнулся.       — Поймите, герр прокурор. Мы не можем лучше стараться… — неловко и робко сказал Дункле, потупив взгляд, — Останутся синяки, а сегодня заседание.       — Ты прав. — уже успокоившись, тихонько ответил Штрекер, — Отвези меня к нему. Время еще есть.

***

      Центральная тюрьма Дрездена была ненавистна Штрекеру из-за одних его снобистских вкусов. Он решительно презирал это место и всех, кто здесь обитал. Эту угрюмую охрану, пытающуюся выдавить из себя почтение, заключенных… По разумению Штрекера, все заключенные, что сидели здесь, уже должны были быть приговорены, а не оставаться на попечение налогоплательщиков.       Дункле, как обычно, взял все бюрократические хлопоты на себя, а Штрекера провели по темным коридорам в камеру Херца. Штрекер старался дышать реже, как позволяли силы, ибо уже чувствовал разыгрывающуюся аллергию.       Он вошел в камеру, которая ничем от других не выделялась: койка, лоханка для умывания, одна полка с двумя книгами. Мрак, подумалось ему. На койке этой сидел перепуганный юноша, который при виде него, тотчас вскочил и попятился к углу.       — Что Вам нужно?.. — упавшим голосом прошептал он, — Это не моя вина! Не моя! Я не убивал ее!       Штрекер сию минуту собрался с мыслями и принял свое обыкновенное насмешливо-презрительное выражение.       — А кто же тогда? Вы были одни в доме…       — Прошу Вас, поверьте мне, — взмолился юноша, чьи глаза заблестели от подступивших слез, — я не убивал ее! Я не убивал свою маму! Я любил ее… Как я мог убить собственную мать?! Неужели Вы бы смогли?!       На лице Штрекера ничего не дрогнуло, но дрогнуло где-то внутри. Словно проснувшийся гейзер… Он даже на мгновение задумался. Мог бы я убить мать, задался вопросом он и вспомнил ее. Эту блестящую даму из общества, супругу чиновника в управлении рейхсбанком Дрездена, мать двоих детей, великолепную Лорелей Бодлер. Это имя не вызывало в нем ни трепета, ни ласки, ни теплых воспоминаний. Он видел ее лишь по приглашениям на ужины или светские вечера, где она блистала. И когда он видел ее, все в мире переставало существовать, ибо меркло в сравнении с ее красотой. И то невероятное мгновение, когда и она обращала на него внимание, и улыбалась… Штрекер не мог к ней подойти, обнять, даже обратиться к ней, назвав мамой…       — Смог бы я убить свою мать? — задумчиво повторил Штрекер, упираясь взглядом в одну точку в полу, — При особых обстоятельствах.       Херц округлил заплаканные глаза и прыснул от негодования.       — Вот, кто — чудовище! Это Вы! У Вас нет сердца! Кто может так говорить о своих родителях?!       Штрекер лишь усмехнулся и снял перчатки. Молча подойдя к умывальнику, он закупорил перчатками сливное отверстие и открыл кран.       — Признайся, Томас. Признайся и будет легче.       — Кому?! — вспылил юноша, следя за наполняющейся лоханкой, — Кому легче?! Я не убивал! Не убивал! Вам лишь бы посадить человека, а кого — не имеет значения.       Штрекер вновь усмехнулся и его тонкие губы изобразили такую гадкую усмешку, что Херц ненароком поежился.       — Вот увидите, мой адвокат…       — Что твой адвокат? — нахально оборвал Штрекер, — Этот Бёмер — мелкая сошка, которая согласилась проиграть дело…       — Но… почему?       — Почему? — вновь усмехнулся Штрекер и выключил кран, — Потому что репутация важнее. И семья тоже. Он похаживал к одной милой стенографистке и об этом узнал я. Поэтому он проиграет… А ты получишь пожизненное заключение, если признаешься в совершении убийства своей матери.       — Я не убивал!       — Ох, молодость… — вздохнул он, — видит Бог я не хотел.

***

      — Герр прокурор, что случилось? — встревоженно спросил Дункле, еле поспевая за несущимся на выход Штрекером, — Почему так долго?       — Пришлось поработать...       — Он признался?       Штрекер проигнорировал и попытался успокоить взбудораженные нервы. Он надеялся, что Херц сломается и признается, но он оказался чересчур упрям. Штрекер ненавидел упрямых и тех, кто не подчиняется. И все же волноваться ему не о чем, это очевидно. Дело было уже выиграно.

***

      На заседании Херц сидел чернее тучи, чему Штрекер остался доволен. Подавить его волю все же удалось. Бёмер слабо апеллировал мало значительными фактами, а после сам предположил, как бы случайно, что подсудимый не здоров. Судья остался в недоумении. А Штрекер, услышав это, чуть ли не засмеялся в голос. Он, конечно, шантажировал Бёмера, однако не преследовал цели выставить его посмешищем и дилетантом…       И вот, дали слово Штрекеру. Он мимолетно взглянул на Херца, победно усмехаясь, а тот, верно, не вынеся этой насмешки, прильнул к решетке и закричал во все горло:       — Вы же знаете, что я невиновен! Вы отправите на виселицу невиновного! Остановите этот беспредел!       Тут судья несколько раз громко ударил молотком и строго, приказным тоном, воскликнул:       — Тишина!       Сейчас был выход Штрекера, но он подождал минутку. О, это сладостное предчувствие победы; понимание превосходства собственного ума. Он тотчас выпрямился, расправив свои покатые плечи, словно расправлял крылья, и начал свою обвинительную речь.       Речь, разумеется, была впечатляющей, полностью, по мнению присяжных и судьи, изобличающую убийцу. Штрекер умел манипулировать и делал это виртуозно. Присяжным выделили время и он был спокоен. Вскоре судья огласил приговор. Виселица. Штрекер победно улыбнулся, а Херц заплакал.       — Вы все ошиблись, — выдавил сквозь рыдания Херц, когда судья предоставил ему последнее слово, — но это не Ваша вина. Вы все клюнули на удочку этого лжеца! Шантажист! — кричал он на Штрекера, — Знай, что ты отправил на виселицу невиновного! И мое единственное желание, чтобы ты не увидел солнечного света! Испытал такую боль, что смерть казалась бы тебе избавлением!       Штрекер лишь глубоко вздохнул. Слушать эти вопли стало для него утомительным.

***

      Эта была очередная блистательная победа, которая потешила его самолюбие, но не принесла дикого восторга. Он совсем забыл, когда радовался в последний раз по-настоящему. А радовался ли он в своей жизни? Он вспомнил, как выиграл свое первое дело, будучи юнцом, однако даже это не сделала его счастливым. Он вынес урок, что в дальнейшем следует быть жестче, не более. Вероятно, особенность характера, думал он про себя и больше не развивал эту мысль.       К вечеру к нему заглянул Леман. Их нельзя было назвать друзьями, ибо в жизни Штрекера не было подобных, лишь те, кто ненадолго играл нужную ему роль. Но все же Леману он выказывал уважение, как комиссару полиции только из-за одного воспитания. Признаться, когда Штрекер впервые разглядел Лемана, то решительно не поверил своим глазам: перед ним появился среднего роста и такого же возраста человек, чуть упитанный и с красивым, улыбающимся лицом. Его улыбка всегда оставляла приятное впечатление, а глаза искрились истинным счастьем от встречи с любым человеком. Штрекеру он напоминал ретривера. Да и по характеру тот мало отличался: общительный, дружелюбный и радушный. Штрекер ненавидел собак.       — Герр прокурор, — нарочито манерно улыбнулся Леман и присел на предложенное Штрекером кресло, — пришел поздравить с победой. Хафнер до сих пор об этом говорит.       Штрекеру было совершенно безразличны поздравления и тем более одобрение судьи, которым вертели все, кто только мог.       — Отчего ты сегодня такой печальный? — спросил Леман и вновь улыбнулся. Его голубые глаза стали любопытными, отчего Штрекер раздражился сильнее.       — С чего бы ты взял? Я прежний.       — Ах, мне стоило уже привыкнуть к твоему характеру… Но если ты все-таки удручен чем бы то ни было, я знаю, как это исправить.       — Неужели? — съехидничал Штрекер.       Леман из-за своего веселого настроения не заметил тона Штрекера и продолжил:       — Совершенно. Пойдем сегодня на ужин к Мещерским и там приободришься.       — Кто такие?       — Мещерские. Ты не слышал? Они недавно бежали из России и устроились здесь. Княгиня Ирина Федоровна пригласила на ужин чуть ли не всех знатных горожан.       Штрекер уже не слушал. Какое ему было дело до Мещерских и их ужинов? Он тотчас вспомнил, как поутру сновали нервные прохожие под дождем. И вновь его посетило это странное ощущение… Примесь скорби и нищеты.       Леман продолжал рассказывать об этих Мещерских и предстоящем ужине, отчего он захотел выгнать его в толчки.       — …и я хочу, чтобы ты пошел со мной. — наконец закончил улыбающийся Леман.       — Что? — пришел в себя Шрекер, — Мне нечего там делать. Решительно нечего.       — Как же? Ты там нужнее всех. Прокурор с выдающейся карьерой и достижениями…       Штеркер прекрасно понимал, к чему клонит Леман, но подобное умасливание его самолюбия, причем такое явное, не произвели должного эффекта. Глаза Штрекера по-прежнему остались равнодушными. Леман, поняв собственную ошибку, тяжело выдохнул и начал серьезно, даже озабоченно:       — Прошу тебя, Лотэйр, сделай одолжение. Там будет Елена.       — Кто это?       — Фройляйн Елена, дочь Мещерской. Я эту семью давно знаю и отца их видел… А Елена…       — Не продолжай, — сухо прервал Штрекер, откинувшись на кресле, — влюбился.       Леман, тотчас покрасневший, опустил взгляд как мальчишка, отчего ему хотелось расхохотаться. Взрослый мужчина, тридцати пяти лет краснеет, потому что увлекся молоденькой фройляйн. Штрекер еще больше стал его презирать. За одну его только прозаичность.       — И что же? Тебе нужен компаньон, который мог бы избежать неудобных пауз, пока ты будешь тушеваться рядом с ней? — он уже не скрывал своей насмешки.       — Пожалуйста, оставь этот тон. — все еще краснея, как мальчишка, Леман вдруг встал и отошел к окну, — Я прошу тебя как друга. У меня серьезные намерения.       Штрекер еле удержался от надменного восклицания.       — Надеюсь, мне будет не скучно.       Леман обернулся с прежней лучезарной улыбкой и принялся сердечно благодарить.

***

      Штрекер смотрел в зеркало и не понимал, где изъян. Возможно, все его лицо являлось изъяном. И он прекрасно понимал. Этот острый, даже крючковатый нос делали его и так вытянутое, заостренное лицо, более пугающим и строгим. Вглядываясь в собственное отражение, Штрекер вздохнул и через усердие выдавил из себя улыбку. Таким лицом детей пугать, усмехнулся про себя он и ощутил отвращение...        Хотя бы оделся прилично, без шику — он этого не любил. Костюм-тройка, не слишком новый, хорошо на нем сидел. Не зря отдал три тысячи марок, подумалось ему. Вскоре подошла Фрейя и подала серое ратиновое пальто со шляпой. Фрейя, возможно, единственная его прислуга, не вызывающего в нем раздражение. Исполнительная, осторожная и незаметная молодая женщина, лет двадцати пяти с совершенно обычной для немок внешностью: белокурая, светлоглазая и тоненькая, почти невесомая. Штрекер с ней особенно не распространялся, только отдавал поручения, а в его просторной квартире поручений, по его мнению, хватало. Однако Фрейя не разочаровывала: выглаженная одежда, горячий ужин и ни единой пылинки, куда бы Штрекер ни бросил свой взгляд. Премиями, разумеется, он ее не баловал, но платил всегда вовремя, без задержек. Где бы еще она нашла такое место, в такое-то время, спрашивал он себя и оставался доволен.       Штрекер частично знал ее историю: брат и отец ушли на фронт добровольцами и не вернулись. На руках осталась больная мать и единственной кормилицей стала Фрейя. Он считал ее историю до одури банальной. Сколько он таких слышал? И стоило ввязываться в эту войну, думалось ему. Однако отбросил эти мысли и вышел из квартиры.       Под окном его уже ждал Леман. Сев в машину, Штрекер даже удивился. Леман выглядел настоящим джентльменом в своем костюме, который неплохо очерчивал его широкие плечи. Да и «порк-пай» ему оказался к лицу. Штрекер хоть и остался впечатлен, но не восхитился.       — Вижу, ты подготовился, — небрежно бросил он и уставился в окно.       — Хочу произвести впечатление, — пояснил улыбчивый Леман и нажал на газ.

***

      «Груна» — не самый богатый район Дрездена всегда приятно удивлял Штрекера. И сейчас он не пожалел, что согласился на этот ужин, хотя бы из-за того, чтобы снова увидеть этот спокойный район. Штрекер невольно задумался о детстве. Ведь он тоже рос в похожем…       — Приехали. — сообщил Леман, и машина остановилась.       Вырванный из собственных грез, Штрекер сначала взглянул на Лемана, а после вперед, где перед ним раскрылся достойный вид: прибрежный дом на берегу Короллы в классическом итальянском стиле, с каменными угольными башнями и арочными входами. У виллы уже стояло немало машин и Штрекер заприметил знакомых, что входили внутрь. Возможно, вечер и, впрямь, удастся, подумал он и вышел из машины.       Продвигаясь вслед за гостями, которые толпились у входа, Леман и Штрекер вскоре оказались на глазах у хозяйки. Она приветствовала гостей радушной улыбкой. Мещерская выглядела моложавой женщиной в летах. Однако ее светящиеся глаза и широкая белозубая улыбка убавляли ей всякий возраст. Разумеется, одета она была безупречно: черное атласное платье и перчатки. Волосы уложены в гладкую прическу. Всем своим видом она несла величавость и доброжелательность. В ней не было высокомерия, как предполагал Штрекер, из-за ее положения, напротив, даже скромность.       — Княгиня, — сняв шляпу, поприветствовал Штрекер и поцеловал предложенную руку, на пальце которой красовался большой бриллиант.       — Позвольте отрекомендовать, княгиня, — тут вклинялся Леман, — Герр Лотэйр Штрекер. Окружной прокурор Дрездена.       — Прокурор? — удивилась Мещерская, улыбнувшись, — Добро пожаловать, герр Штрекер. Я бесконечно признательна, что Вы посетили наш скромный праздник.       — Ну, что Вы, княгиня? Думаю, Дрезден не видел такого блеска…       Она широко улыбнулась и ее темные глаза сверкнули огоньком. Штрекер понял, что угодил. Она своего не упустит, подумалось ему, когда Мещерская пропустила их в дом.

***

      Штрекер нечасто бывал на таких вечерах, находя их в высшей степени напыщенными. Здесь, в этом кругу свит чиновников и других «верхов», он чувствовал себя плохо. Хотя сам был вхож в подобные места, все же обходил их. Особенно если узнавал, что на вечере будет присутствовать Вольфганг фон Фосс…       Внутреннее убранство виллы Штрекеру понравилось, хоть и без восторга: много света и огоньков, широкие столы, пестрящие яствами, выпивка, учтивые официанты, предлагающие закуски, музыканты, играющие нежные романсы и, разумеется, толпы беседующих гостей.       Еще одна причина, по которой Штрекер терпеть не мог рауты — гости. Он смотрел на них и понимал, что их совершенно не коснулось мрачное пятно развязанной Германией войны, а в дальнейшем нищеты. Они родились в блеске этой жизни, живут и, верно, умрут в ней же. И пусть все падет! Пусть падет Германия или станет изгоем в мировом сообществе; пусть миллионы нищенствуют и умирают; пусть! Они будут по-прежнему танцевать вальс своего золотого века, не желая взглянуть вокруг себя… Штрекера внезапно одолели тоска и презрение. Он презирал этих смеющихся гостей, попивающих шампанское; презирал княгиню, что устроила такой эффектный вечер, дабы удивить других снобов, похожих на нее. Штрекер тоже считал себя снобом, но, по крайней мере, ему хватало ума не демонстрировать свое довольство жизнью на глазах у бедствующего населения. Впрочем, он даже сам остался фраппирован, что думает о каких-то горожанах и их немощности… Отогнав эти мысли, он криво улыбнулся подошедшему официанту и принял бокал шампанского.

***

      — А где же твоя княжна? — спросил насмешливо Штрекер у Лемана.       Тот весь вечер нервничал и ходил сам не свой. Штрекер даже не желал глядеть на него, до того его одолевало омерзение.       — Пока нет… Среди гостей я ее не видел.       — Может, ее украл какой-нибудь расторопный барон?       Заметив озабоченную реакцию Лемана, Штрекер тотчас расхохотался.       — Прошу, Лотэйр…       — Неужто так влюблен, что не можешь дрожь в коленях унять? Жалкое зрелище… Так унижаться из-за низшего существа.       — Женщины для тебя низшее существо?       — Не вижу в них ничего особенного… Ради них слагают стихи, пишут баллады и оды, а ради чего? Ради их красоты? Она увянет через двадцать-тридцать лет. Ради их ума? Я тебя умоляю. Если тебе так уж запала в душу эта княжна, то воспользуйся ею в каком-нибудь темном чулане и забудь.       — Как ты смеешь? — обиделся Леман, — Княжна — существо высшего порядка, а не как ты выразился… Это истинный ангел с небес.       — Да неужели она святая? — не удержавшись, прыснул Штрекер, — Посмотри на себя, ты уже стал ее рабом.       — Пусть. Пусть стал. От раба не оскорбляются.       — Дурак. — шикнул недовольно Штрекер и невольно оскалился, — Твоя княжна такая же обыкновенная девица. Только с титулом. И тот теперь ничего не значит в Германии.       — Оставь, Лотэйр! Прошу тебя! Мне даже жаль, что ты так думаешь… А знаешь, почему ты так думаешь? Потому что ты в своей жизни никого никогда не любил. Ты не способен от своего же малодушия и низости!       Оскорбленный Леман, бросив последнюю фразу, с шумом пошел прочь. Штрекер, необычайно изумленный, лишь выдавил улыбку, глядящим на него с удивленным гостям.

***

      Штрекер уже направлялся к выходу, решительно желая покинуть эту виллу и этот ставший вмиг ему ненавистный раут, однако не успел он выйти за порог, как услышал знакомый голос. Этот женский мелодичный голос… Он бы узнал его из сотни других.       Повернувшись в сторону, он разглядел в окружившей немолодую женщину толпе, Лорелей Бертольд. Она, по обыкновению, пребывала в прекрасном расположении духа и что-то увлечено рассказывала. И как всегда великолепна: прелестное, слегка морщинистое лицо, искрящееся радостью и кокетством, сколько бы ей ни было лет; за долгие годы она сумела сохранить свою стройную, худощавую фигуру и оттого все платья, надеваемые ею, смотрелись как на молодой фройляйн.       Штрекер долго глядел на нее, пока она не обратила внимание. Ее темные глаза встретились с его такими же. И он невольно подумал, отчего все бастарды так похожи на своих незаконных родителей… Лорелей задержала на нем взгляд не более мгновения и вновь вернулась к разговору с другой фрау, продолжая смеяться.       Так случалось часто. Однажды они перекинулись одной-двумя любезными фразами и более не говорили. Слова Лемана вновь прозвучали в его голове и породили нечто похожее на горечь, но Штрекер тотчас одернул себя и запретил себе чувствовать. Куда лучше чувствовать гнев вместо боли… Привычное ощущение растеклось сначала в голове, а после по всему телу. Даже родная мать не удостоила меня слова, думалось ему и пуще разозлился.

***

      Он передумал покидать этот прекрасный вечер, теперь понимал, что поистине прекрасный. Его единственным желанием стало найти княжну. И Штрекер знал, что искать сначала стоит Лемана. Он нашел его у «горки шампанского» мило беседующего с молодой женщиной. Штрекер вмиг догадался, что нашел и княжну.       — Я надеюсь, мой друг не сильно Вас утомил, — громко сказал он и те обернулись.       Княжна оказалась действительно хороша собой. Этакий белый лебедь. В ней было ни сколько красоты, сколько нежности. Завидев Штрекера, она спокойно улыбнулась и любезно кивнула. Это ему понравилось. Кротость. Подойдя ближе, он разглядел ее лицо, лишенное каких-либо острых углов; все ее черты стремились к плавности, что создало впечатление маленького ребенка. Что еще отмечал Штрекер, так это ее темные глаза, почти идентичного цвета, что у него. Она стояла рядом с Леманом, который на ее фоне казался Киклопом не только благодаря росту… Такая изящная, почти миниатюрная княжна, и этот простак Леман. Поравнявшись с ним, Штрекер сравнил себя с Голиафом и это сравнение придало ему уверенности.       — Княжна, — кивнул он ей, — я не помешал?       До чего стало приятно и легко на душе, увидев сверкающий гневными искрами взгляд Лемана. И, как и предполагал Штрекер, повисла пауза, потому что этот тюфяк замолчал…       — Познакомь меня, пожалуйста, — указал Штрекер Леману, словно тот был неразумным младенцем.       Еще не придя в себя от бушующей злости, а теперь уже растерянности, Леман что-то пробурчал, а Штрекер картинно закатил глаза:       — Простите моего друга, княжна. Он слабо понимает в красивых женщинах.       Княжна вновь приняла спокойно и протянула руку.       — Мое имя Елена, герр прокурор.       — О, Вы меня знаете? — он поцеловал тонкую ручку в перчатке и уловил вишневый аромат, исходящий от ее, — Но, прошу Вас, зовите меня Лотэйр.       Штрекер мог быть обходительным, когда этого требовала цель, а миловидная княжна, разумеется, достойная цель…       — Вы уже осчастливили танцем моего нерешительного друга, княжна? — так же игриво спросил он, наблюдая за негодованием Лемана и смятением Елены.       И стало очевидным, что тридцатипятилетний рохля даже не осмелился пригласить потанцевать свою зазнобу… Штрекер лишь рассмеялся и удивился своей удаче.       — Вы сделаете меня счастливейшим из людей, княжна, если не откажите мне.       Леман, конечно, вскипел, однако Штрекера привлекла реакция Елены. Она колебалась. Чего здесь думать, негодовал он про себя. А Елена и, впрямь, стала раздумывать. Какой вздор! Леман и двух слов рядом с ней связать не может… Она еще думает, вновь гневно размышлял про себя Штрекер. Вглядываясь в ее растерянное личико, он ненароком подумал, что… юродивая. Так странно она глядела на него, а после словно одергивала себя и отводила взгляд.       — Ну, так, что же?.. — Штрекер не вынес и спросил; спросил с нажимом, теряя остатки терпения.       — Прошу прощение, герр прокурор. Кажется, я слышала, как матушка меня зовет, — попрощавшись с Леманом, она тотчас сбежала вон.       Ее поступок лишил Штрекера дара речи. Он не то что бы был фраппирован, он был до глубины души возмущен.       — Княжна идиотка, что ли? — задумчиво проговорил он, забыв про присутствие Лемана.       — Что бы ты там ни задумал — держись от нее подальше, — прошипел Леман возле уха Штрекера, схватив того за лацкан пиджака.       — Звучит, как приглашение, — растянулся в наглой ухмылочке Штрекер и отбросил от себя его руку, — теперь можешь не сомневаться, я сделаю все, что захочу с твоей маленькой княжной и именно в том самом чулане, о котором рассказывал…       Леман опешил и теперь обида отразилась на его лице. Сжав свои толстые, мясистые губы, он лишь выдохнул:       — Но почему?..       — Потому что я это могу. — серьезно ответил Штрекер и скрылся в толпе торжествующих гостей.