Испытание невинностью

      «Ты — честь, ты — стать, ты — княжеской крови» — когда-то эти слова ей говорила классная дама в Смольном институте, в котором юная Елена провела свое детство и юность. Хоть она и происходила из княжеского рода по одному только отцу, князю Всеволоду Петровичу, этого положения не ощущала. Возможно, это случилось и оттого, что после выпуска из Смольного института была вынуждена бежать. Елена не была приверженкой «белого» движения, как многие ее одноклассницы, но подчинилась воле матери. Несмотря на расстрел отца и выселение из родного гнезда, — Мещеры— Елена не желала покидать революционную Россию. Лишенная титула, но привыкшая к труду, она уговаривала мать остаться и попытаться приспособиться… но княгиню было не переубедить. Она всегда хотела или всего, или ничего. Или всю Мещеру с положением княгини, или покинуть страну почти нищей. «Ведь предлагают же нам две комнаты, матушка…» — говорила Елена, упрашивая ее.       А теперь они здесь. В Дрездене. В любимом немецком городе Достоевского; в таком зеленом Дрездене… В воспоминаниях Елены, этот город всегда представлялся ей сказочным или похожим на красочную иллюстрацию из какой-либо театральной вывески. Однако ее никогда не посещала мысль остаться здесь… Но Елена не привыкла роптать на судьбу. Ее так выучили. Ведь она, так или иначе, даже без титула княжны, остается ею внутри.       Матушка возжелала Дрезден. А Владимир хотел Париж. Они спорили по нескольку раз в день, но не пришли к миру. Оттого дражайший братец, даже не попрощавшись с оставшимся родными, уехал во Францию. Мать была в ярости, но спустя неделю простила своего любимца, благородно и по-матерински отправив ему сумму в пять тысяч марок. Елена тогда ничего не сказала. Надела свое пальто, шляпку с вуалью и вышла из дома. Длительный променад по городу привел ее к вокзалу. Рассудив немного, Елена быстро решила и отправилась до пригорода. Цель же она преследовала единственную, оттого и приехала сюда, в центр швейного производства Германии.       Герр Хохберг даже не понял, чем Елена интересуется. Этот плотный и лысеющий мужчина невысокого роста оценивающе оглядел ее и спросил еще раз. Ухмыльнувшись, он наконец понял и, обговорив еще несколько минут, дал ей работу. Возвращалась Елена уже улыбающаяся.       Однако же мать восторгов ее не разделила.       — Княжне не пристало работать! — восклицала она, удерживая в тонких пальцах мундштук, — Ты — Мещерская. По значимости рода мы уступаем только Юсуповым! Нет… Ты не станешь работать.       — Но у нас нет средств к существованию, матушка. Как Вы можете так рассуждать? Наш титул теперь — ничто. А денег, что остались с продажи моих драгоценностей, не хватит, чтобы продолжить платить за эту виллу. Да и не лучше ли найти жилье скромнее?       — Не говори мне такое, Элен. Мы, Мещерские, не можем себе позволить жить в нищете.       — Да, мы не можем. Оттого я и иду на работу к герру Хохбергу. Это такая удача найти работу сейчас, когда Германия претерпевает кризис…       — Моя дочь не станет работать белошвейкой, — откинувшись, словно усталости, прошептала княгиня.       — Но тогда Вам будет нечего отправлять Вальдемару в Париж…       И больше мать ничего не сказала. Прикрыла глаза и сделала вид, что не слышала.

***

      Елена уезжала ранним утром, а возвращалась за полночь. С матерью она почти не виделась и нарочно избегала всяких встреч, чтобы не слышать упреки. Но мать все уже успевала уколоть: присылала Марину, их старую горничную, с уничижительной запиской… Елена, читая первые строки, тотчас рвала записку и передавала ее Марине. Однако укоры ненадолго прекратились с одним ночным приходом Елены, а вместе с ней месячной зарплатой. Но и здесь мать осталась недовольна, теперь из-за количества денег.       — На этого холуя работает княжна Мещерская и он платит так мало?! — возмущалась мать за чашкой вечернего чая.       Но все же деньги приняла и первым делом, как догадывалась Елена, отправила половину Владимиру в Париж.       Мать не особенно распространялась с дочерью об их делах и принимала решения самовольно. Даже при жизни отца она поступала так, что Елена порицала, но держала мысли в своей душе. И вот теперь случилось тоже самое: как-то утром Елена не обнаружила в своей шкатулке жемчужную брошь, подаренную бабушкой из-за границы. Вещь, конечно, несколько любительская, но приятная ее сердцу. Елена не любила надевать украшения: камни и драгоценный металлический блеск не украшали ее детской и невинной внешности. И все украшения ее хранились в шкатулке, в которую она редко заглядывала, а здесь решилась заглянуть. После она рассуждала почему… Видимо, чутье подсказало, понимала она, когда узнала, где оказалась брошь. Мать без ее ведома продала брошь на аукционе и выудила пятьдесят тысяч марок, сказав, что эта вещица была ей преподнесена императрицей Марией Федоровной. В обман, безусловно, поверили, поскольку княгиня, будучи в чужеродном обществе, все же добилась признания княжеского положения, пускай и утерянного.       Конечно, мимо Елены это происшествие не осталось. Однако она и разгневаться не успела, как мать первая накинулась на нее. Дескать, она зарабатывает, как может и получила денег больше, чем Елена не заработает за год. Ссора не успел распалиться, как раздался телефонный звонок. Это был Владимир. Все еще яростно смотря на дочь, мать взяла трубку и ласковым голоском защебетала…       Елена осталась в оскорбленных чувствах, до которых никому не было дело. Словно она была пустым местом. Хотя так она себя и чувствовала. Матери никогда не были интересны ее переживания. Лишь отец уделял ей внимание и всегда посещал на праздниках в Смольном институте. А теперь она чувствовала себя выброшенной на обочину собственной семьи. Как отца похоронили в общей могиле, где-то за Петербургом, так, верно, и ее.       Пару дней мать делала вид, что виноватой является Елена и не говорила с ней. Однако та и без того не желала никаких разговоров, лишь вечером дойти до постели и заснуть.       Елена уходила раньше, чем мать просыпалась, и завтракала сама чем придется на кухне. Старуху Марину она жалела и не поднимала с постели в такую рань. Однако в один из дней, мать все же решила удостоить вниманием дочь и проснулась в одно время с ней. Княгиня, как и прежде, делала вид, что виновата Елена, а та поглядывала на мать с тревогой, не вынося этой молчаливой пытки.       — Почему Вы так меня наказываете, матушка? — не выдержала Елена за завтраком, — Зачем изводите?       Мать с довольством проигнорировала.       — Вы желаете видеть меня виноватой? — продолжала она, — А за что? За то, что брошь моя была дорога? Ведь она досталась мне от покойной бабушки, Вашей матери…       Княгиня и бровью не повела. Только выпила чай и вышла из-за стола, вновь не замечая жадный, ищущий ответа, взгляд Елены. Оставшись одна, она, словно испустила дух и заплакала. Резко дернувшись от чужого прикосновения, Елена увидела перед собой старуху Марину, чье лицо было полно сострадания.       — Моя милая княжна, не печальтесь. — вкрадчиво и тихо начала она, поглаживая Елену по плечу, — Вам нужны душевные силы. Оставьте свои терзания…       — Как же, Марина? Отчего она так со мной?       — Иногда люди поступают плохо, чтобы не чувствовать вину перед Вами.

***

      Как ни странно, Елене нравилась работа в цеху. Разумеется, у нее болели глаза и порой пальцы, но она прилежно исполняла заказы, запрашиваемые герром Хохбергом. Работа и сиюминутные хлопоты и неурядицы, возникающие с бельем, отвлекали ее от семейных дел и воспоминаний об отце. Вскоре всякие обидные чувства к матери и вовсе притупились.       Спустя две недели княгиня объявила об уже назначенном рауте в их вилле. Елена не противилась, ибо понимала, что ее мнение не имеет веса для матери. Та лишь слабо улыбнулась ей и приказала Марине снять мерки для нового платья.       На тот раут, где Елена должна была сиять, по разумению матери, она опоздала, однако выученный за много лет этикет и умение держать себя выручили ее и здесь. Гости лишь улыбнулись и не заметили. Весь оставшийся вечер Елена, как положено ее призрачному положению, угождала гостям и развлекала их беседами и вниманием. Мать осталась довольна. После окончания раута, у Елены оставался еще один час, прежде чем она вновь окажется в Радебойле.

***

      Сегодня вновь было дождливо. Чулки порвались. А оксфорды прохудились. Кое-как добравшись на работу в дырявой обуви, Елена, не успев сесть за швейную машинку, была вызвана к герру Хохбергу. Проходя по длинному темному коридору, она уже предчувствовала неладное. Поправив передник, она вздохнула раз и постучалась к нему в кабинет.       Кабинет его был скромен и несколько обшарпан. Словно здесь даже не убирали, хотя уборщица, фрау Гуммель, драила полы до блеска. Хохберг, завидев вошедшую Елену, взглянул на нее мельком и угрюмо кивнул на стул напротив себя.       — Работаешь ты хорошо, Елена. — начал он сухо, — Но сокращений нам не избежать. Сейчас и так кризис… Теперь и русских мигрантов приехало… Вас тянуть еще. Там уволят некоторых и тебя, как уже понимаешь.       — Но… прошу Вас, герр Хохберг. Мне нужна эта работа. Вы же сами сказали, что работаю я хорошо и…       — Знаю, знаю, — он вдруг скривился и потянулся за помятой сигаретой на столе, — если бы не это… Я же сказал, что работаешь хорошо, но… своим работать негде. Сначала своих устроить нужно, а после, что уже останется…       Елена задумалась лишь на миг, а после встала смирено и сказала:       — Я поняла, герр Хохберг. Я благодарна, что Вы дали мне эту работу. Месяц только начался и расчета не будет.       Он лишь помотал лысой головой, подтверждая ее слова. Кивнув, Елена вышла из его кабинета.

***

      Возвращалась Елена на электричке в разбитых чувствах, однако понимала, что даже мысленное роптание не приведет ее к улучшению. Сойдя на перрон чужой станции, она стала подыскивать малолетних парнишек, которые всегда торговали газетами. На перроне их нашлось несколько.       — А карты у тебя не найдется? — отсчитывая мелочь, спросила Елена.       — Вам всей Германии или только городов? — вежливо и деловито сказал конопатый парнишка.       — Всей, — улыбнулась Елена и отсчитала ему больше озвученной цены.       — Фройляйн, но это много, — протянув карту, чуть ли не возмутился он.       — Это тебе на обед в пекарне.       С улыбкой Елена затерялась в толпе. Вскоре найдя лавочку, она принялась изучать близлежащие города. Фрайталь оказался самым большим и именно туда она купила билет.

***

      Уже смеркалось и Елена была выбита из сил. Фрайталь хоть и крупный город, но совсем безнадежный. Мест не хватало для собственных горожан и, безусловно, иноземку, русскую мигрантку, никто видеть не хотел. К тому же Фрайталь из-за частых дождей превратился в сплошное грязное месиво и ее прохудившиеся намоченные оксфорды хлюпали от луж.       Приехала она уже вечером и желала, чтобы именно так, дабы никто не заметил. Сойдя с электрички, Елена ощутила на себе легкие капли, которых со временем стало больше. Хлынул ливень, и она успела вымокнуть до последней нитки.       — Матушка! — позвала Елена, войдя в дом.       Она тотчас сняла промокшую шляпку и перчатки. Попутно стягивая и влажное пальто, Елена прошла в гостиную и застыла в изумлении. В их просторной гостиной мать с присущей ей учтивостью подавала бокал шампанского герру Штрекеру, который вальяжно развалился на диване. Они оба тотчас обратили внимание на стоящую в проеме Елену, которая, не стесняясь их, вытирала мокрое от дождя лицо. Выражение матери вмиг стало напряженным и строгим. Лицо же герра Штрекера тронула слабая улыбка. Он встал и кивнул Елене:       — Княжна.       Елена же оглядела его даже боязливо и недоверчиво, словно смотрела не на прокурора, уважаемого в городе человека, а на таракана.       — Скажи же что-нибудь, Элен. — вежливо прошипела мать, — Словно лягушку проглотила.       Герр Штрекер подошел к Елене, а она с великим усилием воли осталась стоять на месте.       — Позвольте Ваше пальто. Вы так промокли.       Его низкий тембр и тихий голос успокаивал, но она продолжала глядеть в его ледяные глаза. И ледяные они были не от цвета, совсем напротив, а от того, что они замерли. Его взгляд пустой, ничего не выражающий, пугал ее.       — Вы, матушка, не говорили, что герр Штрекер навестит нас.       Это прозвучало грубее, чем рассчитывала Елена, за что мать удостоила ее холодным взглядом. Герр Штрекер, напротив, выглядел потерянным и даже озадаченным.       — Простите, княжна. Я не желал приносить неудобств, но… я никак не мог Вас застать и Ваша матушка любезно предложила мне выпить шампанского.       — Зачем я Вам понадобилась?       — Элен! — строго выговорила мать, словно перед ней стоял ребенок, — Оставь нашего гостя.       Герр Штрекер лишь растерянно улыбнулся и, чуть наклонившись к Елене, тихонько проговорил:       — Я никак не хотел быть причиной Вашего расстройства. Я сейчас же уйду.       — Куда Вы пойдете? На улице дождь. Хотя бы на меня посмотрите…       — Вы вся дрожите, — прошептал он то ли взволновано, то ли волнующе.       Елена отшатнулась от него, испугавшись этой внезапной близости. Герр Штрекер стоял перед ней и долго рассматривал ее лицо, пока не стало неловко. Молчание тяготило Елену, но не Штрекера, полного уверенности в своем контроле положения.       — Говорили ли Вам, княжна, что Вы хороши собой?       Она чуть не задохнулась от изумления его свободы, с которой он ее спросил. Его совершенно не смущало присутствие матери и приличия. Однако Елена тотчас пришла в себя и выпрямилась. Несмотря на его возвышающуюся фигуру над ней, она собрала остатки сил и проговорила бодро:       — Вашей «Фриной» я не стану. Ищите себе немку.       Елена знала, что мать осталась фраппированной ее дерзостью, но, так или иначе бы, не угодила вовсе. Штрекер лишь на мгновение нахмурил брови, а после раскатисто рассмеялся.       — Вам стоит почаще говорить комплименты, княжна. Вы очень остроумны.

***

      Переодевшись в сухое и нарядное платье, Елена вышла к гостю. Мать и герр Штрекер уже что-то обсуждали, чего она не знала: то ли музейную выставку, то ли аукцион. Единственное, что она для себя отметила — необыкновенное чувство меры у Штрекера: он поддерживал разговор и выводил его в такое русло, которое приятно собеседнику. Не зря же он прокурор, промелькнула мысль у Елены, и она заметила, как его темные глаза скользнули по ее лицу. Он желал ее рассматривать, отчего ей становилось неловко. Да что у него за манера?.. Елена даже хотела оскорбиться, но мать, словно почувствовав ее настроение, не меняла приятной темы со Штрекером.       — А где же Вы бываете, княжна? Вас в Дрездене не видно… — с улыбкой спросил он, когда мать, наконец, договорила.       — Княжна путешествует, — тотчас вклинялась княгиня, — в некоторые маленькие городки…       На Елену что-то находит, она чувствовала и не понимала. Волна злости и негодования? Или все же прежняя обида дала о себе знать?.. Но очевидно стало для нее единственное — она до жути сердилась на мать. И хоть выучили Елену сдержанности и покорности, приторный тон матери вывел ее окончательно. Она вдруг подняла голову и смело взглянула на Штрекера… и только теперь разглядела его интерес во взгляде. Интерес мягкий, ненавязчивый, даже слабый. Как мягкое течение ручейка весной, когда лед только начал сходить… Да только Елена уже давно не была «весной». Скорбь забрала ее из девичьего сердца и оно опустело.       А ведь она подозревала, что он ждет кокетства. Ждет игривого ее тона. Располагает к этому. А Елене было нечего предложить, и она предложила правду.       — Я не была ни в каких других городах, кроме Радебойля и Фрайталя. А не видели Вы меня по причине моей работы в бельевом цеху в Радебойле, но теперь кризис… И работы нет.       Елена знала, что мать вновь пребывала в ужасе. И отчего-то улыбнулась этому. Разумеется, она понимала, что выглядела странно: рассказать о работе белошвейкой, которой она лишилась и улыбаться после. Однако у нее не осталось сил притворяться тем, кем она больше не являлась. Вести учтивую беседу, как княжна, а на деле быть белошвейкой. И Елена выбрала быть вторым. Для нее самой так честнее.       Штрекер же был удивлен, но его удивление ограничивалось лишь приподнятыми бровями. Его лицо, отстраненное, хоть и улыбающиеся, не выражало ничего, кроме понимания. Елена не заметила насмешки или брезгливости. А после тот и вовсе улыбнулся:       — Так Вам нужна работа? Я, признаться, не знаю Ваших способностей… но, прошу, не думайте, что я предлагаю Вам быть моей «Фриной».       Мать нелепо рассмеялась, стараясь заполнить пустоту, а Елена лишь опустила взгляд. Внезапно в носу защипало и ком подкатил к горлу. Она не желала глядеть на него, не поднимала взгляд, ибо знала, что расплачется окончательно. Ведь понимала же она, что он глядел на нее так же. Его отношение не изменилось, и он глядел легко, без тени смущения и какой-либо неловкости. И разговор продолжался.       — Я же раньше считал, что княжнам не пристало работать, но… — он вновь улыбнулся, — жизнь умеет удивлять.       Мать тотчас подхватила и принялась расхваливать Елену за ее успехи в Смольном институте. И теперь же она вспомнила о воспитании и… скромности. Елене стало неловко за то, как мать говорит об ее знаниях, а ей приходится лишь кивать.       — Неужели? — удивлялся Штрекер, не сводя с Елены глаз, — Семь языков? Какие же?       Княгиня тут же повернулась к дочери и слегка толкнула ее локтем.       — Элен, может ты сама расскажешь? А то как воды в рот набрала…       — Разумеется, — не подняв взгляда на собеседника, она продолжила, — мне известны английский, французский, немецкий, итальянский, испанский, греческий и латынь. Русский я никогда не считала.       — Даже восемь, — заключил Штрекер, — и Вам с таким познаниями в белошвейки? Какое кощунство… Но будьте покойны, я похлопочу за Вас.       — Нет. — сиюминутно взглянув на него, отчеканила Елена, — Я не желала бы никого смущать. Работу я сама найду, не беспокойтесь, герр Штрекер.       — Вы горды, — констатировал он, — но и помощь нужно принимать, раз предлагают. Поверьте, мне это не в тягость. Право, я никогда прежде не встречал полиглота. Я, увы, к языкам не способен, а те, кто может сразу на нескольких, мне представляются полубогами… Я искренне восхищен, княжна.       Стоило из вежливости предложить ему звать ее просто по имени, однако Елена этого не сделала. Хоть и знала, что он ждал... Ждал ее расположения.       Говорил он складно и производил благоприятное впечатление и все же настораживал… Словно Елена видела перед собой змея, мягко гипнотизирующего, и медленно окутывающего своим змеиным хвостом. Но несмотря на это... она на мгновение ощутила мимолетное желание поддаться.