Испытание невинностью

      Сегодня Штрекеру не спалось. Думал, свалится с ног после раута, но, дойдя до постели, так и не сомкнул глаз. И лишь одна мысль томила его душу… мысль о княжне. Для него она так и осталась княжной; кем-то, кто бесконечно выше него. Штрекер прекрасно осознавал свою нелепость перед ней накануне, однако всей силой своего существа смирял это волнующее чувство в груди; не давал ему растечься по венам и по его сердцу… Штрекер не намерен был капитулировать. И считал это в высшей степени слабостью… Упасть от пули в лоб; от смертельной болезни; сгинуть в нищете под мостом, но никак не от собственных чувств к женщине. Пусть даже он пылал бы лихорадкой, но не признался бы…       Всю ночь пролежал, глядя в потолок. К утру услышал, как Фрейя гремит ключами, и решил подняться. Скоро на службу. Пока Штрекер возился в ванной, Фрейя привела в порядок его костюм и начистила ботинки: их негласная договоренность. Всякий раз, когда он выходил из ванной, в его спальне уже висел чистый костюм, а у изножья кровати — ботинки. В столовую Штрекер выходил уже одетым и полностью собранным. Как хозяин он не позволял себе разнузданности, а разнузданность для него уже являлись хотя бы неопрятный вид и взъерошенные после сна волосы. В столовой Фрейя подала два жаренных яйца, кофе и буттеркухен. Есть ему не хотелось, оттого он равнодушно косился на дымящиеся кофе с пирогом и продолжал читать газету.       — Еще одна девушка… — пробурчал он, — нашли в воде.       Фрейя, выходя из кухни, с миской фруктов немного поморщилась:       — Только прошу, герр Штрекер, не показывайте мне…       Он только ухмыльнулся и дождался момента, когда Фрейя наклонится к нему положить салфетку, и тотчас развернул газету страшной фотографией убитой.       — Герр Штрекер! — почти взвизгнула она от ужаса и отскочила.       А он лишь залился раскатистым грудным смехом, который нападал на него нечасто. Но ему отчего-то хотелось рассмеяться, как мальчишке.       — Фрейя, никак не ожидал от Вас такой впечатлительности…       Она, еле оправившись от жути увиденного, нервно поправила свой белый чепчик и вновь вернулась на кухню. Штрекер еще смеялся, глядя на нее, но теперь тише и размышления его улетели далеко… вспомнив ее. Он думал, что Елена тоже отскочит от этих фотографий, взвизгнет, но она все молча сносила… сносила и его характер, ведь он понимал же это. Княжеская кровь, подумал он и кивнул себе в подтверждение. Она держалась и это вызвало в нем уважение, однако он совсем не хотел ее уважать… Рассуждая и даже фантазируя об их возможных отношениях, если он цели все-таки своей добьется, уважать он ее не желал: ласкать, ублажать ее душу и тело — разумеется, но не уважать, как человека, как женщину. Уважать только потому, что княжна? Или… ее стойкость? Штрекер ухмыльнулся. А ведь именно стойкость и заслуживала всякого уважения! Он понимал, что заслуживала! Но совсем не хотел… ведь не хотел видеть ее ровней и, пускай, что княжна… Он желал ее слабой, нуждающейся в нем, даже капризной, чтобы бросалась к нему в момент страха, но она не бросалась. Даже сейчас предположив, если бы перед ним была не Фрейя, а Елена. Он уже предполагал ее реакцию: сдержанную, даже холодную. Она бы не взвизгнула. Она бы не отскочила. И… к прискорбью его, не бросилась к нему в надежде защиты. Елена стояла бы гордо и принимала смиренно. Штрекер даже раздражился ее такой независимости. И не услышал за своими рассуждениями звонок в дверь и голоса в передней. Он всполошился слишком поздно и на пороге в столовой стояла фрау Бодлер: в меховой шубке, кожаных перчатках и фетровой шляпке с пряжкой. Она глядела на него благоговейно с легкой полуулыбкой. Штрекер, уже не изумленный, демонстративно закатил глаза и чуть отвел их в сторону.       — О, только Вас мне не хватало…       — Ты не рад меня видеть, сынок?       Ему хотелось выругаться на ее последнем слове, но он все же нашел в себе силы подняться и помочь ей раздеться.       — Совсем не ожидал Вас увидеть… — бормотал он недовольно, придерживая ее шубку.       Отдав верхнюю одежду и шляпку Фрейе, Штрекер отодвинул стул ради фрау Бодлер и позаботился, чтобы она удобно устроилась.       — Позавтракаете со мной?       — О, нет, спасибо, дорогой. Аппетита у меня нет.       Штрекер сел на свое место и рассмотрел мать: совсем обычное платье со сдержанным рисунком и несколько украшений. Не в духе светской фрау Бодлер…       — Отчего Вы пришли? Вас дети еще не занимают?       Фрау Бодлер шире улыбнулась его колкости, но дипломатично промолчала.       — Я пришла к тебе, мой дорогой. Давно у нас не было таких визитов. И я подумала, что сегодня — отличная возможность.       Штрекер поддался ее настроению и улыбнулся в ответ:       — Сюда бы еще фон Фосса с его молокососом или Ваших Бодлеров… а то скучно вдвоем сидеть.       Она невольно потупила глаза и вновь проглотила колкость. И Штрекер знал, что она так и сделает из-за одного своего миролюбия.       — Я желаю говорить, Лотэйр. Но, прошу, оставь свою язвительность.       Штрекер лишь фыркнул и уставился в сторону. Ему не хотелось смотреть на нее и уж тем более слушать. Что бы она сказала?.. Все одно — Штрекер поступит по-своему. Он никогда не внимал увещеваниям матери и считал себя правым. Ибо о чем могли говорить бастард и мать, отославшая его к чужим людям? Фрау Бодлер это понимала и вела себя с сыном аккуратно, а Штрекер — всячески избегал. Только умом он понимал, что перед ним его мать, а сердце не давало отклика. Ни отклика, ни чувств… Он глядел на незнакомую женщину, имевшую свою жизнь, в которой его никогда не было… его и не хотели. И по злобной случайности, он являлся ее плотью; она родила его много лет назад и это единственное, что их связывало. Не более.       Фрау Бодлер сохраняла с ним вежливый и ласковый тон, если им удавалось побыть наедине. Гордилась и восхищалась его успехами: сначала — университетскими, а после — служебными. Отправляла поздравительные открытки с каждой новой победой, пока он был еще неопытен; поздравляла с каждым праздником и посылала подарки. Фрау Бодлер желала быть его матерью и делала это, как позволяли обстоятельства. Однако вместе с тем и понимала, что ее никогда не было в минуты его болезни или боли; а, может, тоски по первой любви… Она не знала его переживаний и страхов. Не знала его вкусов — лишь отдаленно. Не знала его товарищей по университету и как складывались их отношения… Из этих мелочей, но чрезвычайно важных, и создалась эта многолетняя пропасть. Пропасть почти с рождения — фрау Бодлер только успела подержать его на руках и тотчас отдала служанке…       И теперь она смотрела на него, на своего ребенка, который уже стал мужчиной… смотрела и винила себя. Как бы ей хотелось быть ему матерью, настоящей матерью, но Судьба, на которую она никогда не роптала, распорядилась по-своему.       — Так о чем Вы хотели говорить? — спросил Штрекер уже в нетерпении.       В груди фрау Бодлер невольно защемило. Он желал, чтобы она ушла и не докучала. Штрекер имел на это право, она понимала, но с болью в сердце.       — Я не задержу тебя надолго, сынок… Однако я прошу отнестись к моим словам серьезно.       — Вам не удалось меня заинтересовать, но я слушаю…       — В обществе стало известно, что ты взял на службу княжну Мещерскую.       Лицо Штрекера осталось бесстрастным.       — И что с того?       — Ничего… — ответила она с еле сдерживаемой улыбкой, — Я рада, что ты наконец заинтересовался женским полом… Княжна — достойный выбор. И в обществе о ней сложилось благоприятное мнение. Она умеет со всеми ладить, дружелюбна и кротка. Правда, за ней нет ничего… но это неважно. Думаю, ты вполне можешь позволить себе женщину, а не ее приданное.       — Ах, Вы об этом желали говорить? — засмеялся скрипуче Штрекер, даже не взглянув на мать, — Какое Вам дело? Княжна состоит у меня на службе и ничего другого я в отношении нее не преследую.       — Не пытайся обмануть меня, сынок. Мы оба знаем правду. Я чувствую… чувствую это твое напряжение. И понимаю отчего оно. Я говорила вчера с Еленой и она мне в высшей степени понравилась. Угодила, как твоей матери. Мы оба знаем твой характер…       — Мой характер?.. — тут же прервал Штрекер нервозно и вскочил со своего места, — Не рассуждайте об этом. Я подозреваю, что Вам неизвестно, где я провел свое детство и не стоит меня увещевать по поводу княжны. Я не в отрочество вступил, где только начинаю постигать высокие чувства и планирую читать стихи Рильке своей зазнобе. Что это? Не слишком ли Вы опоздали со своими материнскими наставлениями?       Фрау Бодлер вздохнула, но не дернулась. Хоть она не воспитывала сына, как того желала, но прекрасно изучила его характер. И теперь, спустя столько лет, в нем до сих пор говорила обида…       — Ты считаешь, что я забыла, где ты рос?.. Вот она разгадка. Поверь, меня мучает это каждый день… Каждый божий день думать о том, что я не стала для своего ребенка матерью. Не была рядом… но так случилось. Так вышло, сынок. Я ничего не могла поделать… Ты можешь не верить мне, но я делала все возможное ради тебя. Не только по причине своей виновности, но и потому, что ты — мой сын.       Штрекер опять фыркнул и сел за стол. Он не желал продолжать и ждал, пока фрау Бодлер кончит.       — Мне скоро на службу и я спешу. Прошу побыстрее…       Его тон теперь звучал не прокурорски-угрожающим, а сухим с нотками раздражения, словно с ним снова завел непринужденный разговор «четыре-на-шесть».       — Всем давно известен твой жестокосердный нрав, сынок… Однако если желаешь заполучить княжну — смени тактику. Именно тактику. И цель свою смени… Полагаю, хочешь удовлетвориться невинностью княжны и оставить, но не будь вахлаком. Может, у тебя и нет титула и достойной фамилии, но теперь у тебя есть положение, слава и власть. Это уровень князя. И ты достоин быть с княжной.       Штрекер терпеливо выслушал и невольно сдвинул брови.       — К чему Вы это?       — Несмотря на бедственное положение княжны, на нее, так или иначе, засматриваются благородные семьи. Такие семьи, в которых есть и титул, и деньги. — помедлив, фрау Бодлер добавила несмело, — И сыновья помоложе… Насколько мне известно, у княжны не сложились отношения с матерью, а ее братец — бонвиван с карточными долгами. А еще ты, дорогой… Наверняка, ты бываешь с ней бестактен. Презираешь за то, что она — княжна. И совсем не осознаешь свою силу. Ведь в таких скованных обстоятельствах ты мог стать ее отдушиной… но с безусловным уважением. Перед тобой все-таки княжна, помни об этом: она не станет роптать, а подчиниться и сохранит достоинство. Тебе этого у нее не отнять. И не подавить тебе ее… А я, полагаю, ты только и желаешь, чтобы сломалась. Нет, такая не сломается. Потому что еще молода. В ней горит кровь, противоречия и гордость. Да, именно гордость не позволит ей склонить головы. Но так не заставляй ее. Но я… — фрау Бодлер кашлянула и вздохнула, — я понимаю, откуда это. Думаешь, упрекнет тебя?.. Скажет эти страшные слова для твоего самолюбия, уязвит и тебе нечем будет возразить? Гордо вскинет голову и ткнет тебя? В какой угодно ссоре распалится и выскажет, что перед тобой княжна. И будет права. Ты это понимаешь, сынок. И я понимаю. Оттого она мне и приглянулась. Елена не станет упрекать, потому что не осознает своего титула. Она с ним родилась и воспитывалась, но воспитывалась не как наши на выданье… Русских дворянок сызмальства учат кротости и, Боже сохрани, они заикнутся о своем благородном происхождении. Но ведь… не все таковы, правда, Лоти? Я по твоему скептическому взгляду вижу… Однако я еще приберегла «козырь в рукаве». Нам обоим знакома фрау Мещерская. Полагаю, она в особых представлениях не нуждается, хотя и ее я имею силы понять: потеряла положение, все имущество на родине, мужа расстреляли… конечно, она изо всех будет стараться устроить жизнь своих детей. Однако Елена… совсем непохожа на нее. Сынок — отражение матери, но не дочь. Мало того, не осознает свой титул, так ещё пошла работать… И до меня дошли слухи, но теперь я понимаю, что это чистейшая правда: дескать, Елена продала часть драгоценностей, чтобы оплатить похороны той зверски убитой девушки и ее сестры, наложившей на себя руки проститутки.       Фрау Бодлер замолчала, наблюдая за меняющимся откликом сына: от равнодушного скептицизма к искреннему изумлению. Штрекер молчал, анализируя услышанное. Его взгляд блуждал по обеденному столу, и лоб оставался напряжен.       — Княжна и без того кротка и не упрекнет тебя… — продолжила фрау Бодлер, — у нее даже в мыслях подобного нет. Будь с ней поласковее. А то ведь фрау Мещерская своего добьется: продаст ее подороже, а ей и повезет. Попадется молодой, с титулом да добрым нравом. Что тогда будешь делать? Тебе взамен нечего предложить, кроме своей ригидности.       Тут фрау Бодлер встала и жестом велела сыну оставаться на месте, когда он захотел подняться. Штрекер кивнул и даже с большим облегчением, чем планировал. Это заметила и фрау Бодлер. И только разочарованно потупила взгляд, но ничего не сказала.       — Как бы ты того ни желал, но я твоя мать. И как бы ты ни верил, но я желаю для тебя добра. Княжна — выгодная партия. Душой и телом удалась. Отнесись к ней со всей серьезностью. Она ведь не только страсть удовлетворит, но и сердце. И только глупец этого не поймет, а ты у меня умный мальчик…       После этих слов она вышла в переднюю. По звукам и некоторым обрывкам фраз, Штрекер понял, что Фрейя помогает матери одеться и отворяет дверь. Наконец, дверь захлопнулась. Но он не почувствовал желаемой легкости от ее ухода. Только тяжесть на веках и в душе… Будто и без слов матери мне дум о княжне мало, с нетерпением подумалось ему и тотчас засобирался на службу.

***

      Погода встретила его промозглым, пронизывающим саваном. Свинцовое небо, низкое и гнетущее, словно вдавливало Дрезден — его родной и любимый Дрезден — в сырую мостовую. Холодный дождь, не ливень, а мелкая, назойливая изморось, затягивал все в серую, дрожащую дымку. Он не стучал по крышам, а шелестел, оседая на шинелях прохожих и черных лакированных цилиндрах, заставляя даже каменных грифонов на фронтонах зданий скукожиться от сырости.       Штрекер, несмотря на погоду, решил отказаться от машины и освежить разум после длительной тирады матери за завтраком. Он не анализировал ее слова, как было всегда, а лишь принял к сведению, что вовсе не означало его безукоризненное следования им. Мать, не игравшая в его жизни весомой роли, уважались им лишь формально и не влияла на его решения совсем. Штрекера это устраивало, а что думала фрау Бодлер его не интересовало. У нее для более сильной опеки были ее законнорожденные дети… А от ее внезапного участия у него лишь поднималось раздражение. Словно какая-то престарелая соседка, с которой он порой здоровался при встрече, возомнила себя важной фигурой в его жизни. Штрекер только хмыкнул. Он всегда так делал, когда мать проявляла заботу или другое участие. Все это для него ничего не стоило, ведь он даже не был вхож в ее дом, только если по приглашению. А приглашения от нее он получал не часто… Он понимал, что мать ему чужая, и был уверен, что и она это понимает да только боится признаться, чтобы не чувствовать вину. Однако он никогда не упрекал ее в неискренности. Напротив, знал, что фрау Бодлер делает все от сердца, но это были лишь крупицы. Подарки несколько раз в год на праздники и редкие встречи, на которых они не могли поговорить тепло и откровенно. Фрау Бодлер вынужденна была играть роль благочестивой супруги высокопоставленного чиновника, гостеприимной хозяйки для благородного общества Дрездена, любящей матери своим детям и всячески прятать его, незаконнорожденного сына… Единственное, на что он мог рассчитывать, увидев ее на каком-либо рауте или званом вечере, это вежливая полуулыбка и легкий кивок. Он это принял и понимал, что ничего в этой устоявшийся системе не изменить. Однако наедине фрау Бодлер не стеснялась в проявлении к своему бастарду. Но на этот раз отвергнутой становилась именно она.       Штрекер продолжал свой путь привычным маршрутом, не обращая внимания ни на прохожих, ни на раздражающую морось. Его длинное чёрное пальто, уже тяжелое от влаги, развевалось подобно крылу ворона. Он не прятался от непогоды под зонтом, как другие; Штрекер, словно вбирал ее в себя, становясь ее частью — таким же холодным и неумолимым. Прохожие встречались редко: спешащие, сгорбленные, кутующиеся либо в потертое пальто, либо в шерстяной платок. Он видел этих людей — мелких лавочников, почтальонов, горничных с красными от ветра руками — и отводил взгляд. Торговка, старушка с трясущимися морщинистыми руками, с корзиной увядающих цветов жалобно просила «милостивого герра», но Штрекер прошел мимо, не удостоив ее даже раздраженным вздохом. Две машинистки, выбежавшие перекурить под карнизом, о чем-то перешептывались и тотчас замолкли, словно их голоса срезало лезвием, едва он поравнялся с ними. Он и не обратил внимания; его не волновало…       Дойдя до Дворца Правосудия, Штрекер наконец почувствовал себя взбодренным. Только здесь, где царил теплый спертый воздух и пахло воском для паркета, старыми фолиантами и сырым сукном мундиров, он ощущал себя лучше. Дежурный жандарм, на которого он никогда не обращал внимания и появлялся здесь лишь в некоторые дни, когда ему не задерживали жалованье, вытянулся в струну, отдавая честь с чрезвычайным уважением, словно перед ним стоял сам кайзер. Штрекер прошел, не ответив на приветствие, лишь кивнув скупым, почти незаметным движением головы.       Не замечая приветствий асессора Шмидта и кивков секретарей, он прошел в кабинет. Едва Штрекер успел снять свое мокрое пальто, как дверь с тихим скрипом приоткрылась. В щель просунулась бледное, с приторной улыбочкой лицо Дункле.       — А, это ты? — небрежно бросил Штрекер, усаживаясь на кресло. — Ты как таракан — всегда появляешься из щелей, когда тебя не ждут. Что-то важное?       Дункле протиснулся в кабинет и выпрямился. Штрекер чуть не рассмеялся в голос. Этот его сюртук, который был в два раза больше размера субтильного Дункле… Но Дункле с важным видом чрезмерно занятого человека заложил папку за спину с бумагами.       — Доброе утро, герр прокурор! Я видел, как Вы вошли, и подумал, что Вы, возможно, сразу пожелаете ознакомиться с дополнениями к делу Шульце и… кофе! Я уже распорядился, чтобы Вам принесли кофе. Крепкий, какой Вы обычно пьете.       Штрекер медленно поднял глаза на него. Взгляд был его свинцовым и хладнокровным…       — Ты распорядился? Интересно, кому? Кому ты можешь распоряжаться в моем кабинете? Твоя обязанность — выполнять мои распоряжения. Молча и немедленно. Или ты возомнил себя чем-то большим, чем моим псом?       Дункле съежился еще сильнее, будто пытаясь исчезнуть внутри своего сюртука. Его пальцы судорожно сжали папку.       — Н-нет, герр прокурор… Я лишь хотел быть полезным…       — Полезным? Твоя полезность — только суета. Оставь бумаги и уходи. И кофе мне не нужен. От тебя лишь голова разболелась.       — С-сию минуту, герр прокурор… Прошу прощения! — запинаясь, пробормотал Дункле, шлепнув папку на край стола и почти бегом покидая кабинет, стараясь не задеть порог.       Дверь закрылась. Штрекер повернул кресло к высокому окну, за которым продолжал моросить дрезденский дождь. Он был дома. С привычными чувствами и укладом. И всеми силами отгонял от себя назойливые мысли о… нет, он не желал даже мысленно произносить ее имя. По крайней мере, хотя бы на короткое время.

***

      Весь день Штрекер не выходил из кабинета и методично справлялся с одним делом за другим. Елену он не видел и не желал, предвосхищая свою реакцию… Вновь станет мямлить как мальчишка. Однако ее отсутствие не осталось незамеченным — кабинет звучал иначе: лишь скрип перьевой ручки, шелест бумаг да мерный стук маятника напольных часов, что был предподнесен ему в подарок от судьи Копфа за ошеломительную свою победу над Вольфом.       Ему доложили, что Елена работает в архиве, разбирая старые судебные дела. Мысль о ней, о ее сосредоточенном лике, склоненном над пыльными фолиантами, мелькнула где-то на периферии сознания, но была тут же отброшена как нерациональная. Чувства и душевный отклик решительно не могли овладеть им хотя бы здесь. Эти стены Дворца Правосудия защищали его от всякого рода чувств. Да и само их проявление здесь считалось чуть ли не преступлением. Он так решил и заставил остальных смириться.       К полудню появился Леман. Штрекер еле удержался, чтобы не закатить глаза на его физиономию. Однако старший комиссар имел непосредственное отношение к окружному прокурору и от своих обязанностей им было не деться. Леман выглядел немного увереннее обычного, но Штрекер вмиг распознал его напускное поведение.       — Выходит, у Вас ничего нет, герр комиссар?       Штрекер нарочито сохранял холодную и неприступную субординацию. Леман поддержал.       — Тогда передавайте дело в канцелярию, что ещё остается? — продолжал Штрекер.       Он даже не предложил ему присесть, и Леман продолжал стоять в дверях. Однако Штрекер ещё помнил про княжну и длинный язык своего бывшего приятеля. Он делал ему великое одолжение, только принимая его у себя…       — Уже передали. Дело Алисы Келлер закрыто.       — Оно будет закрыто, когда суд вынесет обвинение. И подсудимый будет сидеть в тюрьме. Однако… судить этого пьяницу, — Штрекер не удержался от сардонического смешка, — даже кощунственно. Сам себя не помнит, а его обвиняют в убийстве, причем таком зверском. Вы бы в своей полиции еще душевнобольного обвинили в убийстве, лишь бы застойного дела не иметь.       Штрекер следил за меняющимся выражением Лемана: тот покраснел от возмущения и раздул ноздри, точно разъяренный бык. Штрекер только повеселился.       — У нас есть доказательства, герр прокурор! Есть улики. Мотив — на почве пьяного кутежа. И он последний, кто видел убитую живой! Насколько мне известно, суду нужна ясная картина произошедшего, так я ее Вам предоставил. Извольте предъявить обвинение подследственному.       — Картина произошедшего? Картина? — усмехнулся Штрекер без тени веселья на лице, — Это не картина, а карикатура! У полиции нет прямых доказательств, только предположения. И Вы предлагаете мне строить линию обвинения на предположении? Да судья расхохочется! Конечно, на этого босяка Беккера, едва стоящего на ногах, легко переложить ответственность, ведь он даже себя не помнит от рома! Но неужели Вы и впрямь думаете, что такие аккуратные, почти хирургические разрезы на теле жертвы способен совершить Беккер? Это дело рук мясника!       Леман, сдерживая нарастающий гнев, нахмурился. Его щеки залила краска.       — Что Вы хотите сказать, герр прокурор? Что мои люди схватили первого попавшегося?       Штрекер покачал головой с легкой улыбкой:       — Скорее, удобного. Того, на кого легко переложить ответственность. Но я понимаю… война идет, людей не хватает, кто-то не возвращается, а те, кто все же вернулся, калеки. Ведомство давит и требует быстрых результатов. Я понимаю. Но не потерплю халтуры!       — Это не халтура! — вспылил Леман, — Улики против него…       — Улики, которые подбросил бы и ребенок! И к тому же только косвенные! Но, так или иначе, дело уже в нашей канцелярии. И мне придется его вести. Быть режиссером этой театральной постановки! Потому что ваше полицейское ведомство так боится нераскрытых дел и кого угодно готово предъявить к обвинению! Черт бы вас всех побрал! Это уже не правосудие, а кистень! Да, кистень!       Леман, багровый от злости и унижения, резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Штрекер, хоть и распалившийся собственным монологом, все же остался удовлетворенным.

***

      К вечеру Штрекер совсем утомился. Дункле он снова отослал к Херцу, чтобы тот докучал ему. Видеть он никого не желал, но к нему никто и не заходил, даже… Штрекер не желал об этом думать. Не желал признавать, что под конец дня его мысли вернулись к известному предмету его дум…       Она даже не зашла ко мне, подумалось ему невольно и он вздохнул. Намного тягостнее, чем хотелось. Умом Штрекер хотел так и оставить и понимал, что поступает правильно, но щемящее в груди чувство заглушало всякий голос разума. По вечерам он всегда плохо соображал… Но ведь она при мне служит, рассуждал он, и я имею право желать ее видеть в любое время рабочего дня! Штрекер с особым энтузиазмом согласился с этой идеей и послал за Еленой. Предлог был самый что ни на есть невинный — принести папку с архивной справкой по давно закрытому делу. Время тянулось нещадно медленно или ему так казалось в это мучительное мгновение.       Наконец, Елена появилась на пороге его кабинета. Штрекер сохранил свое привычное прокурорское выражение сухого бесстрастия. Но только от одного ее присутствия в его душе потеплело, словно за окном были не промозглые сумерки, а солнечный июльский день. Елена стояла перед ним в своем привычном льняном платье, и он впервые задумался о том, не холодно ли ей было в нем здесь. Ведь Дворец Правосудия отапливался дровами всего два раза в день и до третьего этажа, где Елена проводила весь свой рабочий день, тепло почти не доходило.       Однако в ней что-то изменилось. То ли в лице, то ли в походке, Штрекер пока не различал, только чувствовал. Скованность. Штрекер крепче сжал зубы. Он помнил свое неподобающее поведение на рауте фрау Бодлер и проклинал себя за несдержанность. Следовало соврать о плохом самочувствии, проскользнула мысль у него в голове. Однако лгать он ей не мог… и не мог объяснить себе почему.       Елена подошла к его столу и положила перед ним папку.       — Что-то ещё, герр Штрекер? — ее голос дрогнул.       Штрекер, лишь косо поглядывая на нее исподлобья, поднял голову и взглянул открыто. Как напряженна, точно струна… Ее взгляд был устремлен куда-то вперед, за его спиной, в сумерки за окном. Он был отстраненным, пустым…выжженным.       — Что-то не так, фройляйн? — спросил аккуратно Штрекер.       Он старался держать привычную дистанцию, этот стальной каркас формальностей был его единственной защитой от бури чувств, которые она в нем вызывала. И хоть следовал он этой стратегии, как и зарекся, но ее состояние, взгляд не могли не взволновать…       — Фройляйн?       Елена только теперь вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и глаза ее встретились с его.       — Да, герр Штрекер. Нет, ничего… Право, ничего.       — Не лгите. Я по Вашему взгляду вижу… Скажите, что не так.       Штрекер встал и медленно, не спеша, обошел стол, стараясь не спугнуть ее. Его тень накрыла ее, высокая и давящая. Он видел, как напряглись ее пальцы, сжимая ткань своего льняного платья.       — Право, ничего… — прошептала она, боязливо отступая на шаг. — Все хорошо…       — Я вижу… вижу, что что-то не так. Это… — он помедлил, справляясь со стыдом, — это из-за меня? Вчера на рауте я, верно, напугал Вас… не стоило мне так говорить.       — Нет, герр Штрекер. Все в порядке. Это совсем не из-за Вас…       — Тогда из-за кого? — он вновь сделал шаг к ней.       Елена испуганно взглянула на него, но не от того, что Штрекер приблизился, а потому, что поздно осознала… она взболтнула лишнего и Штрекер поймал ее. Как истинный прокурор.       А он уже был рядом. Он почувствовал исходящую от нее дрожь, словно от пойманной птицы. И когда Штрекер, почти против своей воли, поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, Елена резко дернулась назад, с испугом, который резанул его по живому. В ее глазах был не просто испуг, а настоящий, животный, панический ужас.       И в этот миг вся его стратегия дала трещину, а после — рассыпалась в прах. Штрекер более не мог оставаться безразличным к ней, к ее этому взгляду… оттого и снова сделал шаг ей навстречу и продолжил:       — Это он? — его голос сорвался, стал низким и хриплым, — Владимир? Он что-то сделал? Что-то ужасное?       Он знал, что давит. Он и хотел этого, но не из-за злобы, а для ее же облегчения. Ведь княжна не расколется… и впервые согласился с мнением матери. Но ее состояние теперь было таким хрупким — ещё немного и сорвется. И Штрекер решил позволить быть этому срыву, вопреки ее усилиям удержать себя.       — Владимир обесчестил Вас?       Ее сжатые губы задрожали. Она попыталась отрицать, покачать головой, но вместо этого из ее горла вырвался сдавленный, надрывный стон. И усилия ее рухнули. Слезы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком. Елена зарыдала, горько, безутешно, закрывая лицо руками.       — Он… он сказал… — обрывисто шептала она, — он придет сегодня ночью и я стану его. Он сказал, что я принадлежу ему, как женщина, потому что я тоже Мещерская… И никто этого не услышит… Каждый вечер он дает матушке снотворное… и она не услышит…       Ее тело содрогалось от каждого надрывистого рыдания. Елена была уничтожена, раздавлена, доведена до края.       — Я… я не вынесу… Не могу… Уж лучше умереть!..       Впервые женские слезы не вызывали в нем брезгливости и раздражения. Глядя на рыдающую Елену, он чувствовал… тяжесть. Да, именно тяжесть за нее. Что такое хрупкое создание переживает все это; пропускает через себя грязь этого жестокого мира. И ведь Штрекер тоже был тому причиной. Его внезапно пронзило отвращение к себе… не к Владимиру и его отвратительной похоти, а к себе. Словно он желал ее обесчестить… а ведь он желал. Со всей своей низостью, где-нибудь в темных чуланах или в подвале с крысами, чтобы боялась… чтобы была в ужасе, как сейчас. Но Штрекер не был негодяем. Хотя бы не настолько. Да, он осознавал свой хладнокровный цинизм и равнодушие, но не был же он столь одиозным…       Но теперь ему было не до рассуждений с собственной совестью. Штрекер резко шагнул вперед и, твердо схватив ее за плечи, обнял. Жестко, почти по-мужски, прижав ее голову к своему плечу, чувствуя, как ее слезы растекаются по ткани его пиджака. Он не спрашивал разрешения. Ему оно было без надобности… пусть даже если бы и оттолкнула. Однако Елена не оттолкнула…       — О, княжна… — его голос, всегда такой твердый, звучал приглушенно и с непривычной нежностью, — тебя никто не осквернит. Никогда не осквернит. Никто не прикоснется… Почему ты не сказала мне сразу? Если бы сказала, то не разрывалось бы твое сердце теперь. Всегда нужно говорить. Всегда… Слышишь?       Она плакала, вцепившись пальцами в его спину, как тонущий хватается за спасательный круг. Ее рыдания были единственным звуком в огромном, мрачном кабинете… И только Штрекер был счастлив. Наконец, осознание пришло к нему и разлилось по всему телу мягкой истомой. Вот она, в его объятиях, хрупкая рыдающая женщина, которую он желал не только телом, но и… сердцем. Елена не закрывалась от него, льнула сама, сжимала его пиджак в своих маленьких кулачках, а он не мог насытиться мгновением. Если бы оно продлилось вечно…