Испытание невинностью

      В воскресенье мать принялась готовиться к рауту фрау Бодлер уже с раннего утра. Марина хлопотала по платью фрау Мещерской и костюме-тройке Владимира, его ботинках и галстуке. Елена не стала частью этого балагана: позавтракала остатками ужина на кухне и ушла в свою комнату. Для нее удачей стало уже то, что она не встретилась с Владимиром. Обещание свое матери она помнила и выбрала платье сама, начистила свои туфли. В обыденных делах Елена чувствовала себя почти счастливой: не вспоминать ни Штрекера, ни встречу с Рутценом, ни беспокоиться о близости Владимира. С матерью она не виделась и не желала ее видеть, ибо что бы они друг другу сказали?.. Только неловко молчали, а мать снова равнодушно отводила бы глаза… Нет, лучше целый день со сворой собак, подумалось ей, когда отглаживала свое шелковое платье. Это платье она хорошо помнила еще со Смольного института — именно в нем Елена встретила отца на Рождество… тогда он и подарил то, дорогое ее сердцу, сапфировое кольцо. А теперь же… даже нитки жемчуга не найти. Однако Елена не роптала об этом. Разумеется, украшений к ее платью не хватало, как заключительного штриха, но не сокрушаться же… и все же желала, совершенно желала, вернуть отцовское кольцо как память и дань уважения к усопшему… Взглянув на свой пустой безымянной палец, она вздохнула и решила надеть сегодня черные перчатки. К ее светлому шелковому платью, они подойдут непременно.       К половине шестого она оказалась совершенно готова и вышла в переднюю. Елена предполагала встречу с Владимиром, но надеялась, что при матери он станет себя вести немного скромнее. Сама же она в общении с ним избрала тактику терпения и презрительного равнодушия: никак не реагировать на его взгляды, даже не робеть и смущаться. И все же перед выходом помолилась Всевышнему и спрятала крестик под платье.       В передней ее как будто поджидал уже одетый Владимир. Костюм и особенно этот серый цвет с отливом чрезвычайно подчеркивали его привлекательность. Он выглядел таким статным и холеным молодым человеком, что с решительной легкостью поразил бы все общество молоденьких девиц на выданье… Однако Елена осталась равнодушной. Она даже не взглянула на него, что, верно, его даже обидело и он ей нарочито вежливо заметил:       — Я даже не удостоюсь Вашего взгляда, княжна? Чем же я так провинился?       — Оставь этот тон, Владимир. А то раут еще не начался, а я уже утомилась…       — О, какая щепетильность… — усмехнулся он, — но насколько я помню, ты работаешь у Штрекера и должна уже привыкнуть к этому… Говорят, он не очень-то вежлив со своими подчиненными. Не знал, что ты любишь жестких мужчин… Верно, в этом моя ошибка, что я всегда так любезничал с тобой…       — Можешь сколько угодно говорить гнусности, Владимир. Но в одном ты прав — я, скорее, его захочу, нежели тебя.       Улыбка тут же исчезла с его лица и выражение глаз стало жестким и даже злобным, отчего Елена только улыбнулась. Впервые он не внушал ей того леденящего, пленяющего страха, из-за которого она не могла даже пошевелиться… после встречи с Рутценом, этим чудовищем, Владимир казался ей капризным мальчиком.       Наконец, спустилась в своем темно-бордовом велюровом платье мать и взглянула на своих детей: на Владимира — с гордой улыбкой, а на Елену слегка снисходительно.       — Нам уже пора, матушка? — спросил Владимир и улыбнулся своей дежурной для матери улыбкой, — Иначе опоздаем…       — Да, идем, — чуть помедлив, мать взглянула на Елену и достала из своего кружевного ридикюля кольцо, — возьми, Елена. Я не смогла его продать… Я знаю, оно дорого тебе, как память об отце. Пусть останется…       Елена приняла кольцо и сначала глядела на мать непонимающе, словно та изъяснялась на другом языке, а после — слезинка скатилась по ее щеке.       — Матушка, — сказала она, почти задыхаясь, — Вы не представляете, как оно дорого мне. Спасибо…       Мать, кивнув, улыбнулась немного теплее обычного. Елена с особым удовольствием надела кольцо на палец и даже чуть-чуть рассмеялась от счастья и неверия своим глазам. Теперь ты всегда будешь со мной, проскользнула эта мысль, когда Елена садилась в машина вслед за матерью.

***

      Раут фрау Бодлер праздновался в ее собственном поместье, подаренным супругом. Елена, разумеется, не знала ни саму фрау Бодлер, ни то, что именно она праздновала, но полагала, что для подобных вечеров повод таким важным особам не требуется. А особа, фрау Бодлер, действительно оказалась важная: супруга президента рейхсбанка, которого, по слухам, скоро упразднят в его должности и полномочиях, однако положение, как и за Мещерскими, за ней сохранялось; помимо этого сама фрау Бодлер происходила из обеспеченной и уважаемой семьи Мюнхена, слава которой дошла и до Дрездена. Поговаривали, что фрау Бодлер обладает веселым и добродушным нравом, помогает нуждающимся и даже выступала с ободрительными речами перед родственниками погибших на войне солдат, однако, как предполагала Елена, ее сыновья на эту войну не пошли…       По дороге в поместье фрау Бодлер, мать рассказывала про хозяйку вечера и увещевала детей быть сегодня, как можно более почтительными и любезными. Владимир пообещал и улыбнулся своей той самой обаятельной улыбкой, отчего мать, выглядевшая во время своего рассказа обеспокоенной, наконец облегченно вздохнула; Елена только молча кивнула. Она всегда была любезной с незнакомцами, оттого увещевания матери особенно не воспринимала.       По приезде в поместье, которое буквально искрило из каждого уголка праздником, Мещерские встретили старых знакомых: мать радушно поприветствовала их, словно являлась хозяйкой вечера; Елена улыбнулась, а Владимир увлек одного из знакомых мужчин разговором. Елена немного держалась в стороне и осмотрелась: ухоженная лужайка, гирлянды золотых лампочек, оплетающие вековые вязы, большой фигурный фонтан, бивший кристальными струями, несмотря на холодную погоду. Газоны, подстриженные до бархатистой безупречности, почти утопали в коврах розовых и белых лепестков роз, набросанных ветром, точно его украсил известный декоратор. Это словно был не сад, а настоящей фантазией заядлого сказочника. Веселые гости, шедшие друг за другом в поместье и что-то шумно обсуждая, даже не замечали такой откровенной роскоши, которая, верно, была для них обыденностью… Она дала себе обещание, глядя на радостных гостей и дорогое убранство, стать частью этого. По крайней мере, так будет честно, ведь она дала обещание матери.       Вскоре они вошли в поместье вместе со своими знакомыми. Елене тотчас ударил свет в глаза, до того здесь было так светло. И звуки… Звуки! Шум гостей, их громкие разговоры и смех оглушали Елену, и, чуть отвлекшись, она потеряла мать из виду в разгоряченной весельем толпе. Однако одиночество совсем не пугало ее, даже напротив… Музыка почти ошеломляла и гостям приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Оркестр, расположившийся на террасе, выдыхал известные джазовые ритмы, заставляя пульс биться в унисон скрипки, пианино, саксофонов. Голос джазовой певицы, исполняющей модную ныне песню и чоканье бокалов напоминали Елене настоящее Рождество. Пары кружились в поместье или под открытым небом, платья с золотистой бахромой мелькали, словно крылья экзотических птиц, а мужские фраки сливались в один и мужчин как будто не различали.       Елена старалась слиться с таким весельем, но оставалась по-прежнему одинокой. Она не хотела ни шампанского реки, ни безудержных танцев, после которых кружится голова, ни флирта безупречных внешне мужчин. Отчего фрау Бодлер решилась на такое торжество, походившее на самое настоящее императорское шествие, она так и не поняла. Особенно в такую минуту, когда положение Германии едва не доходило до бедственного. Но гостям, этим бриллиантам общества, и дело не было — только веселье, только шампанское и танцы.       Каких-либо знакомых она среди толпы веселящихся гостей не видела и впервые вспомнила о Штрекере. Он бы тотчас отвел ее в тихое место и перед ним все стали бы расступаться, точно перед этим самым императором, в чью честь организован раут. Или превратил это разгоряченное торжество в мир порядка и справедливости, как он и привык. Елена улыбнулась этой мысли… за последнее время она часто ловила себя на мысли о нем, самых разных, конечно, и любопытных.       Проходя сквозь толпу, она невольно ловила взгляды гостей. Вот оно — настоящее чудо раута фрау Бодлер. Женщины в бисерных платьях, которые звенели при каждом их шаге; мужчины с идеально гладкими волосами и острыми, как бритва, улыбками. Известные политики с масляными улыбками, знатные люди с титулами, забывшие о своем положении, кинозвезды с нарисованными бровями и нарочито яркими красными губами, в которых всегда оставался янтарный мундштук. Все они смешались, будто в вавилонском танце: смех был слишком громок, поцелуи — слишком быстрыми, признания — слишком откровенными…       В воздухе витал аромат «Шанель №5» и дорогого табака, сливавшийся с запахом жасмина и вина. Елена мягко отказывала мужчинам в танце и подходившим официантам с подносами шампанского. Вскоре она привыкла и к шуму, и к разбушевавшимся гостям. Лишь наблюдала, но часто отвлекалась на сияющий в свете сапфир. Она с особым благоговениям глядела на него, словно отец ей улыбался…       — Элен! Элен! — восклицал известный ей голос.       Елена обернулась и увидела смеющуюся в компании мать. Она отступила от них на шаг, попутно успев взять бокал шампанского с подноса мимо идущего официанта.       — О, к счастью, я нашла тебя…       — Что-то случилось, матушка?       — Разумеется. Когда Владимир на рауте и есть игорный стол — всегда что-то случается. Прошу, присмотри за ним… Не давай играть слишком много, иначе мы не выберемся из его долгов.       Фрау Мещерскую окликнула ее компании, и она, тотчас повернувшись, сказала им что-то со смехом.       — Меня уже ждут, Элен. Мне пора… — секунду помешкавшись, она наконец выговорила, — Присмотри за братом, Элен. Это необходимо для нас…       Не дождавшись ответа, мать тут же отправилась вместе с ждущей ее толпой и смешалась с остальными гостями. Елена и не хотела отвечать, словно ее ответ хоть немного волновал мать… Она вздохнула и стала раздумывать, где ей теперь искать Владимира.

***

      Пробираясь сквозь толпу, она искала средь незнакомых лиц брата. Но ее получасовые попытки каждый раз терпели фиаско. Найти Владимира среди веселящейся толпы становилось невыполнимой задачей. Даже Штрекер был более милостив… В каждом мужчине с привлекательной внешностью и обаятельной улыбкой она видела Владимира и всякий раз — ошибалась.       — Отчего такая красавица не веселится вместе с гостями? — послышался женский голос позади, и Елена тотчас обернулась.       Перед ней стояла уже преклонного возраста женщина. Первое, что она заметила — искрящиеся благодушием серые глаза. Ее нельзя было назвать старушкой, особенно в таком откровенном платье: открытые плечи и декольте. Однако годы пожалели ее кожу и морщинки виднелись лишь у уголков глаз. Видимо, она часто улыбалась, подумала про себя Елена и сразу догадалась, кто стоял перед ней.       — Полагаю, Вы — фрау Бодлер? Мы с Вами незнакомы.       — Это верно. Однако я Вас знаю, княжна. Я была у вас на рауте. Славный выдался вечер. Ваша мать, княгиня, особенно мне понравилась… И я хотела познакомиться с Вами официально. Позвольте представиться — фрау Лорелей Бодлер, хозяйка этого скромного раута…       Елена почтительно кивнула ей, как и полагалось приветствовать старших, но позволила себе заметить:       — Какая модестия, фрау Бодлер. Вы называете этот раут «скромным»?       — А почему бы и нет? Это скромный раут… Вы, верно, не бывали в резиденции Вильгельма Второго?       — Нет, фрау Бодлер…       Ее тонкие губы, покрытые нежного оттенка красного блеска, чуть приподнялись. Даже в такой полуулыбке ее лицо становилось чрезвычайно дружелюбным и открытым.       — Вам здесь не по душе, княжна? Или Вы кого потеряли? У Вас такой обеспокоенный вид…       — Да, Вы верно угадали. Я ищу своего брата Владимира… но пока не могу.       — Владимира? — приподняла тонкую бровь фрау Бодлер, — Князь Мещерский? О, по-моему, я видела его на третьем этаже, в игорном зале. Если желаете — я провожу Вас. Быть может, он там?       — Вы очень добры, — Елена улыбнулась в ответ и последовала за ней.       Пока они поднимались по лестнице, их встречала все так же разгоряченная толпа, но теперь при виде хозяйки вечера, приветственно кивала, а мужчины целовали руку. Елена не отставала и при этом ощущала ее пристальный, изучающий взгляд, словно та пыталась что-то для себя понять…       — Я слышала, Вы состоите на службе у герра прокурора…       — Да, это так. А почему Вы узнали?       — Почему? — улыбнулась она, — Новости в Дрездене разлетаются быстро. А, впрочем, я рада, что Вы у Штрекера. У него хоть и тяжелый нрав, но все же…       — Что?.. — не удержалась и спросила Елена. Фрау Бодлер помедлила и остановилась.       — Ничего, княжна. Я лишь хотела сказать, что Штрекер человек ответственный и лишать работы в кризис Вас не станет без весомой на то причины…       Елена проследила за ее многозначительным и даже воодушевленным взглядом. И ничего не поняла… ни оценивающего взгляда фрау Бодлер, ни ее полуулыбки. Они продолжили путь на третий этаж, но Елену не покидало странное ощущение особого участия фрау Бодлер… Оказавшись, наконец, на третьем этаже, где действительно было весьма спокойно, — несколько официантов с закусками, разговаривающие на диванчиках женщины и игорный зал для мужчин — фрау Бодлер остановилась.       — Прошу простить меня, княжна, но я не могу лишать внимания остальных гостей, — с улыбкой проговорила она и вновь внимательно взглянула ей в глаза, — я рада была с Вами познакомиться лично. В свете про Вас говорят только хорошее и я согласна с каждым утверждением. Оставайтесь такой, несмотря ни на что.       — Взаимно, фрау Бодлер, — несколько растеряно ответила Елена и смутилась еще больше, когда та, потянувшись к ней, оставила осторожный поцелуй на щеке.       — Прощайте, княжна.       И тотчас исчезла из поля зрения. Елену вновь пребывала в замешательстве: конечно, в искренности намерений фрау Бодлер, она не сомневалась, но это особенное отношение внушили ей только настороженность… Отогнав все странные мысли, Елена набралась решимости и вошла в игорный зал. Здесь вновь предоставлялся простор для всех развлечений: широкий стол из редкого дерева; его поверхность казалась идеальным полем темно-зеленого сукна, мягкого и бесшумного, как бархат. А над ним висел из патинированной бронзы абажур, льющий светло-янтарный свет на лица напряженных или веселых игроков. Елена сделала два шага вперед, и запах дорогих сигар, что раскуривали мужчины, и коньяка тотчас ударил ей в нос — такой землистый и сладковато-пряный аромат. Воздух здесь был почти наэлектризован; напряжен до звона в ушах, несмотря на смешки и разговоры. Глядя на игроков издалека, она разглядела не только Владимира, но и еще нескольких мужчин: ухмыляющийся старик, на мизинце которого сверкал крупный бриллиант; мужчина средних лет, но уже лысеющий, напряженно следил за другими и порой поглядывал на свои карты; совсем молодой человек, почти юнец, наблюдал с истинным интересом и детским любопытством за ухмыляющимся стариком и что-то ему говорил. И… Штрекер. Он выглядел решительно удовлетворенным и сидел напротив Владимира. Безупречная нейтральность на лице и сила в теле. Он был уверен, как никогда. Как если бы он предчувствовал победу в суде. Это выражение Елена запомнила. Он выглядел так только раз — во время его ошеломляющей победы. Лица Владимира она не видела, — он сидел к ней спиной — но по одной его позе ощущала тщательно скрываемую напряженность. Всего через мгновение она встретилась со Штрекером глазами; его взгляд был слегка удивлен, но позже — даже потеплел.       — О, нас решила посетить прелестная княжна, — негромко объявил он.       Мужчины тут же обратили на нее внимание, но всего на секунду. Игра оказалась важнее. Елена подошла ближе к наблюдающему за ней Владимиру и улыбнулась присутствующим.       — Господа, рада видеть. Я пришла навестить брата. Матушка волнуется…       Владимир только глубоко вздохнул и отвернулся. Одного его вздоха хватило, чтобы Елена поняла, что брат изрядно пьян. Штрекер только наблюдал и остался в высшей степени доволен…       — Ну что, князь? Сыграем еще? Или же хватит с Вас? И так уже проигрались до конца…       Владимир поежился и гордо откинулся на стуле. Он ненавидел проигрывать и уж тем более — это признавать. И главное — оказия состояла в том, чтобы проиграться Штрекеру! Он намеренно выводил его и заставлял ставить все больше, пока совсем не разорил Владимира. В картах Штрекер всегда поступал именно так: находил «жертву» и забивал в угол, пока тот не выложит весь свой кошелек. И Владимир выложил, а азарт только разгорячился. И уходить теперь — во время игры, когда никто еще не кончил — было унизительным для княжеского достоинства. Владимир осовел от проигрыша и выпитого коньяка. Его нервы пришли в совершеннейшее расстройство, а приход Елены — только рассердил. Он кинул взгляд куда-то в сторону и заметил на пальце сестры кольцо. В мгновение осознав, что сапфировое кольцо могут принять за ставку, Владимир бесцеремонно потянулся к ее руке.       — Владимир… — шептала она дрогнувшим голосом, — что ты делаешь?       Он с силой притянул ее к себе и стал стягивать кольцо. Елена, видя фраппированные и изумленные взгляды, старалась мягко оттолкнуть его, сопротивляться, однако Владимир лишь грубо пихнул ее в бок локтем и, наконец, снял кольцо. С лихорадочным видом кинув его на стол, он гордо, словно уже выиграл, огласил:       — Играю.       Штрекер, решительно удивленный, хмыкнул и слабо кивнул.

***

      Это была очевидная победа для Штрекера, но немного особенная. Развязность князька, уже изрядно набравшегося, изумили даже его… Однако и здесь ему на руку. В последнее время, он чувствовал, что у него с Еленой не ладилось общение, а выпад ее распутного брата, как рассуждал он, поможет вернуть прежнюю близость. Как только Елена появилась в игорном зале, он уже предчувствовал… Да и Владимир оставался собой до конца. Стянуть кольцо с руку сестры и бросить на стол — невообразимая низость, которою Штрекер ожидал и обрадовался. Он предполагал неприязнь со стороны Владимира и любил порой его дразнить, например, рассказать о том, какие у него ладные деловые отношения с Еленой. Штрекер только и делал, что нахваливал ее перед Владимиром с намеренным страстным огоньком в глазах. От этого Владимир больше налегал на коньяк, мрачнел и искал ссоры. Но после сокрушительного фиаско совсем затих и пожелал кутить среди женщин. Штрекер только усмехнулся и покинул игорный зал… Теперь ему нужна была Елена. Помня ее любовь к уединению, он остался на третьем, самом тихом этаже, и бродил по комнатам. Подозвав одного из уставших официантов, он спросил:       — А что там? — Штрекер указал в конец коридора, на самую дальнюю комнату.       — Библиотека, герр прокурор.       Штрекер удивленно взглянул на рассеянного юнца с подносом и вновь заговорил уже прокурорским тоном:       — Откуда ты меня знаешь?       — Распоряжение фрау Бодлер. Если Вы ищите княжну Мещерскую, она как раз там, — он указал в конец коридора, — в библиотеке.       Тотчас с силой пригвоздив юного официанта за его помятую рубашку, Штрекер тихо прорычал:       — Откуда ты знаешь, что я ищу княжну?       Юнец совсем потерялся и, прижав пустой поднос к себе, заикающимся голосом ответил:       — Я… я… Фрау Бодлер так приказала… велела наблюдать за княжной и Вами, а если вы потеряетесь, помочь найти друг друга… Это все…       Штрекер отпустил официанта и отступил на шаг. Ему было и невдомек, что фрау Бодлер, эта потрясающая светская дама, супруга и мать двоих законнорожденных детей, способна тонкое внимание к нему… Обстоятельства тотчас сложились в его голове: фрау Бодлер, заведомо знала о работе княжны у Штрекера, и познакомилась с ней. Та, разумеется, ей приглянулась и теперь фрау Бодлер желала… Штрекер отмел эту мысль и, учтиво кивнув испуганно глядевшему юнцу, прошел в библиотеку.       В библиотеке было прохладно и тихо, словно в склепе или глубоком лесу. Только далекое тиканье маятниковых часов нарушало идиллию… и Штрекер. Он открыл дверь, и она скрипнула. Однако Елена, что стояла у окна, не обернулась. Верно, задумалась… Он часто замечал за ней такое задумчивое настроение…       Штрекер не понимал, откуда взялось волнение, точно перед экзаменом… Он вздохнул тихонько и огляделся. Как и все в поместье Бодлер, библиотека впечатляла своей величественностью: полки сложены из темного дуба, достигавшие сводчатого потолка. Их резные карнизы и колонны напомнили ему архитектуру готического собора в миниатюре. Лестницы-стремянки на массивных колесах, более походили на башни, на которые даже страшно было взобраться. Но главное — содержание. Книги, словно восседали на полках, как мудрые совы на ветках; он заметил фолиант в кожаных переплетах и… признал это великолепие, как бы ни хотел. Библиотека фрау Бодлер была подстать ее хозяйке… Штрекер позволил себе залюбоваться.       — Это Вы, герр Штрекер? — почти недоумевающе спросила Елена.       Отвлекшись на это очарование, он и не заметил, как она обернулась и обнаружила его присутствие. Пальцы вдруг похолодели и дыхание сперло. Однако Штрекер все же выпрямился и стал казаться еще выше.       — Я искал Вас, княжна, — стараясь придать голосу более благородный оттенок, проговорил он.       Елена выглядела поникшей. Он понимал ее и давить не стал.       — Я хотела побыть одна. Здесь совсем не слышно шума… даже странно.       Штрекер кивнул, не желая нарушать ее настроение. Он мог допустить для нее все — и все бы простил… Подошел осторожно, как хищник к запуганной лани. Лишь бы не испугалась, не дернулась, подумал он и сделал еще шаг. Елена приняла спокойно, только наблюдала за ним. Поравнявшись с ней, Штрекер долго изучал ее лицо; она взгляд не отвела — тоже глядела, но мягче, опустошеннее… как расстроенный ребенок. До чего ему не терпелось… даже сейчас, здесь бросился бы к ней. Какая же это мука при таком желании смирять его в крови. А ведь она бурлит, как кипящее масло, и не дает возможности даже на одну простую логическую мысль…       — Какие сегодня сумерки… — выдавил он почти мучительно.       Елена молчала и только склонила голову… и ее тонкая шея открылась его жадному взору. Он проклял все на свете. И вдруг прошла волна от груди до живота и ниже… Не жаркая, а густая и напряженная, как натянутая струна. Кровь, казалось, загустела и потекла иначе — быстрее, гулко ударяя в виски, пульсируя в кончиках пальцев. И странно… он прежде не ощущал — стук собственного сердца. Тяжёлый учащенный стук под ребрами, словно барабан, бьющий тревогу…       — Княжна, я… — стал мямлить Штрекер, как ребенок не выучивший урок, — погода сегодня… ничего, правда?       Елена вновь не ответила, но теперь немного повернулась в его сторону… заинтересовавшись.       Уловив ее малейшее движение, у него тотчас сбилось дыхание. Стараясь дышать ровно, он ловил воздух мелкими, почти незаметными глотками, но в горле стоял ком — сухой и жаркий. Глубокий вдох казался невозможным, грудь словно сдавило невидимыми тисками. Он ловил себя на том, что задерживал воздух, а потом выпускал его чуть слышно, стараясь не дрогнуть. И вновь этот тяжёлый учащенный стук под ребрами…       — Княжна, я… — начал он в который раз. И, сгорая от стыда собственных чувств, тотчас достал из кармана брюк выигравшее кольцо и вложил ей в руку, — Вот. Это Ваше кольцо. Примите обратно.       Елена, решительно изумленная импульсивностью Штрекера и вновь увиденному кольцу, отступила от него на полшажка. Он глядел на нее непонимающее и, к несчастью своему, залился краской, как истинный мальчишка.       — Но как?.. — только смогла выдохнуть Елена.       — Это же Ваше кольцо, так? Забирайте. Ваш брат мне проиграл, а эта безделушка мне без надобности… — Штрекер тараторил, словно боялся забыть выученный текст, и вновь вспотел; испарина появилась на его лбу внезапно…       — Герр Штрекер, — ее голос смягчился и чуть дрогнул; она растрогалась, — Вы… Я даже не знаю, как Вас благодарить.       Штрекер нервно усмехнулся, прекрасно понимая, какую остроту мог бы выдать. Но только промолчал, достав платок из потаенного кармана пиджака, утереть взмокший лоб.       — Просто приходите завтра на работу…       Штрекер отвернулся, дабы не видеть ее улыбающегося лица, иначе бы не стерпел, не сдержался… Он отступил, чтобы уйти, но она заговорила:       — Герр Штрекер… Я… Простите, что я тогда назвала Вас «самодуром»… Это было невежливо.       Ему захотелось рассмеяться — нервно и надрывно… Но еще больше зацеловать ее, чтобы задохнулась им.       — Я это заслужил… — прокашлявшись, хрипло прошептал он, — Вы назвали меня так весьма справедливо. Но мне приятно, что Вы нашли в себе силы признать свою неправоту…       Штрекер ощущал ее приближение, чувствовал спиной, кожей и всем своим существом. И боялся этого… впервые боялся.       — Нет! — резко воскликнул он, — Не приближайтесь… Иначе что-то плохое может произойти.       Она остановилась. Ей не стоило объяснять… она все понимала. И ему от этого чувства стало еще постыднее. Штрекер вылетел из библиотеки, точно пуля, проклиная себя за собственную слабость…