Глава 13. Клеймение.
13 сентября 2025 г., 18:19
Вечер в гостевом зале виллы Мещерских тянулся, как густой, засахарившийся сироп. Воздух был пропитан ароматом дорогого вина, шоколадных конфет «Бенедиктин» и того самого паркетного воска. Штрекер, совершенно никуда не торопившийся, откинулся на спинку своего бархатного кресла. Его поза была непринужденной, почти небрежной, но в каждом мускуле чувствовалась властная уверенность хищника, который временно прилег отдохнуть в центре своего будущего владения. В руках он держал крошечную фарфоровую чашку с чаем, которая его совсем не волновала… особый интерес был здесь, раскрывающийся перед ним. Княгиня, похожая на увядшую, но все еще гордую орхидею, порхала вокруг него с трогательной, почти жалкой старательностью, предлагая то запеченные каштаны, то яблоки.
— Вы слишком добры, княгиня. Ваше гостеприимство тронуло меня до глубины души, — отвечал он, отрепетированным голосом, в котором не находилось ни капли истинного чувства.
Штрекер вел непринужденную светскую беседу, даже порой шутил, отчего фрау Мещерская приходила в неподдельный восторг. Он говорил о Дрездене времен его юности, о живописи в Галерее старых мастеров, даже о сложностях бюрократической машины — все с той же ледяной, но безупречной учтивостью. Княгиня расцвела и ловила каждое его слово, погружаясь в иллюзию светского приема. Однако не все в этом доме так благоговели перед Штрекером. Его взгляд скользнул по Владимиру. Тот развалился на кресле в углу, щегольски положив ногу на ногу, и с презрительной усмешкой попивал вино. Оно, Штрекер знал наверняка, было куплено в долг. Изредка Владимир вставлял язвительные реплики, которые Штрекер парировал с холодной вежливостью, и тот замолкал. Фрау Мещерская, чтобы угодить гостю, поддерживала его и всякий раз извинялась, ссылаясь на хмель в голове сына. Штрекер натягивал улыбку и кивал, сколько бы сил ему это ни стоило…
Другое дело — Елена. Она сидела на диванчике напротив Штрекера, и свет пламени мягкой тенью ложился на ее перепуганное личико. Держа в руках чашку с нетронутым и остывшим чаем, Елена немного подрагивала почти от каждого шороха… словно птичка, попавшая в одну клетку с хищником. Сердце Штрекера невольно сжалось от ее такого выражения и ему вновь представилась эта сцена на кухне… Ведь она прильнула к нему. Ее тело поддалось и прижалось к нему. Для него это многое теперь значило. Как окончательное подтверждение. Ему не показалось. Она не притворялась. Она пожелала… и пожелала его.
Штрекер, не замечая монолога фрау Мещерской о жизни в Петербурге, откровенно разглядывал напротив сидящую Елену. И всей душой желал поймать ее взгляд… ответ на его, такой особенный взгляд. Ему не терпелось ее успокоить, утешить, дать понять, что именно сейчас с ним она в безопасности. Штрекер видел, как трепещет тонкая вена на ее шее. Изучал каждую ее черту, как коллекционер редкую фарфоровую статуэтку, уже мысленно поставив на полку в своей коллекции.
— Фройляйн, Вы сегодня почти ничего не ели, — не выдержал он вдруг, и его голос, обращенный к ней, потерял привычную холодность, — Не позволите ли предложить вам каштаны?
Это выглядело в крайней степени невежливо. Мало того, что он прервал эмоциональный монолог княгини, так еще и сфамильярничал перед княжной. Но Штрекер не преследовал злого умысла, лишь желал ее взгляда. И, наконец, поймал. Елена взглянула на него так же испуганно, как глядела в первый день, но теперь… тотчас смягчилась. Она перевела взгляд на протянутую миску с запеченными каштанами и невольно покрылась румянцем… Этот жест, хоть такой открытый и фамильярный, лишенный всяких светских условностей, показался ей проявлением участия… Ведь сидела она как тень и никто не обращал внимания на поникшую княжну. Какая-то протянутая миска заставила Елену чуть не заплакать теперь. Прямо здесь при всех. И Штрекер уловил… уловил, как ей не хватает обыкновенного внимания, хотя бы в собственной семье. Несмотря на эти проклятые условности, Штрекер бросился бы к ней сейчас, но княгиня вдруг умильно заговорила:
— Право, Элен. Тебе стоит поесть. А то случится, какой светский прием, так на тебе ни одно платье не сидит…
Елена приняла миску и словно не понимала, что с ней делать. Аппетита у нее не было.
— Благодарю, но я не голодна… — и поставила миску на стол.
В это мгновение со стороны Владимира раздался резкий, ядовитый смех.
— Верно, моя сестра не особенно жалует Вашего внимания, герр прокурор. Даже от сладостей из Ваших рук отказалась. Полагаю, это самый красноречивый ответ… — он бросил уничтожающий взгляд на Штрекера и отхлебнул из своего бокала.
Но Штрекер уже понял. Он видел, как взгляд Владимира, полный ненависти, метнулся от него к Елене и обратно. И в этом самом взгляде Штрекер прочел воспоминание получасовой давности — их поцелуй, который застал Владимир. Внутренняя усмешка, холодная и торжествующая, зашевелилась в груди Штрекера.
— Элен у нас очень застенчива, — тотчас вклинилась фрау Мещерская, стараясь сгладить выпад сына, — право, не понимаю, в кого она такая… Но она крайне польщена Вашим участием, герр Штрекер.
Владимир наблюдал за этой сценой, и его лицо исказила гримаса бешенства. Он резко поднялся, отодвинув стул с оглушительным скрежетом.
— Я устал. Позвольте откланяться, — бросил он сквозь зубы и, не глядя ни на кого, поднялся на второй этаж.
Наступила неловкая пауза. Княгиня замерла, ее лицо побелело. Штрекер же, напротив, казался совершенно невозмутимым. Он даже позволил себе еще одну едва заметную улыбку, на этот раз обращенную куда-то в сторону. Елена несмело подняла на него глаза, и он прочел в них целую палитру, наконец, не скрываемых от него чувств: стыд за брата, страх перед матушкой и растерянность. Это был ее признак доверия. И Штрекер понимал. Он еле заметно кивнул, и взгляд его совсем потеплел.
Старинные настенные часы пробили полночь, и все, словно оживились. Штрекер с деланным смущением посмотрел в окно, где царила одна лишь густая тьма.
— Боже мой, как время летит в приятной компании, — произнес он с нарочитым сожалением, вставая. — Я злоупотребил вашим гостеприимством, княгиня. Мне пора.
— Что вы, что Вы, герр прокурор?! — всплеснула руками хозяйка, — В такую погоду?! Владимир!.. — посмотрела она в сторону лестницы, словно он мог ее услышать, — Ах, он… Элен! Проводи герра прокурора в гостевую комнату и проследи, чтобы там хорошенько растопили!
Это был именно тот ответ, на который он рассчитывал.
— Княгиня, я не могу допустить такого беспокойства… — попытался он возразить с наигранной робостью.
— Я настаиваю, герр Штрекер. Для нас это особая честь… Элен, — скомандовала фрау Мещерская, и Елена тотчас подскочила, — проводи герра Штрекера до его комнаты.
Он последовал за Еленой по широкой, но поскрипывающей дубовой лестнице. Их шаги глухо отдавались в пустующем гостевом зале. Гостевая комната оказалась в конце длинного коридора. Елена отворила тяжелую дверь с узорным гербом, вырезанным на темном дереве.
Комната оказалась просторной, но холодной. Стены были оклеены выцветшими обоями с блеклым голубым узором, на полу лежал потертый, но некогда дорогой ковер с восточным орнаментом. Массивная кровать с балдахином из синего дамаста занимала центр комнаты. В углу стояла голландская печь, а рядом с ней — аккуратно сложенная небольшая поленница сухих дров и щепок для растопки.
Елена последовала к печи, но Штрекер строгим жестом остановил ее.
— Оставьте. Не впервой растапливать. Прошу, идите, — и погодя немного, добавил, — и ничего не бойтесь.
Он снял свой пиджак, бережно повесил его на спинку стула и, оставаясь в жилетке и рубашке с закатанными до локтей рукавами, принялся за дело. Его движения были точными и экономичными: он аккуратно уложил щепки, сверху — полешки помельче, затем ловко чиркнул спичкой. Через мгновение в печи уже задорно потрескивал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени.
Елена стояла у двери, завороженно наблюдая за ним. Видеть этого могущественного, всегда безупречно одетого прокурора за таким простым, почти бытовым занятием было странно и немного смущающе, словно она подглядывала за ним…
Закончив, Штрекер выпрямился и, не оборачиваясь, снял жилет, а затем принялся расстегивать воротник рубашки.
— Решили остаться на шоу? — ухмыльнулся он самодовольно, обернувшись.
Елена, вспыхнув, потупила взгляд.
— Прошу прощения, я… я оставлю Вас, — прошептала она и поспешила ретироваться.
Выйдя в коридор, она шумно выдохнула с долей облегчения и смятения. Ей стало крайне неловко за себя… Она старалась не вспоминать его поцелуй на кухне, но он до сих пор горел на ее губах. И горел одурманивающе…
Подойдя к своей комнате, находящейся в другой стороне коридора, Елена услышала странный шорох… и бормотание, которое тотчас узнала. Владимир. И теперь он находился в ее комнате. Сердце ее упало. Она замерла, вжавшись в стену. За этой дверью находилась ее погибель и теперь она осознавала это так ясно… Ведь Владимир обязательно припомнит то, что увидел на кухне. Паника, острая и безрассудная, подтолкнула ее прочь из коридора. Она почти бегом вернулась в залу и в дверях из кухни заметила Марину с большим пуховым одеялом в шелковом подбое.
— Куда ты идешь? — спросила Елена взволнованно, чувствуя, как бешено колотится ее сердце.
— Да вот, гостю несу одеяло. Барыня распорядилась.
— Отдай мне, Марина, — и, выхватив у старухи одеяло, продолжила более спокойно, — ты устала. Иди спать. За целый день умаялась…
Марина, вздохнув, благодарно кивнула:
— Спасибо, барыня. А то правда, умаялась. Годы-то не те.
— Ну, вот. Иди. Иди к себе.
Дождавшись, пока старуха скроется своей тяжелой поступью где-то на кухне, Елена поднялась на второй этаж и направилась в гостевую комнату.
Штрекер открыл почти мгновенно, словно поджидал. Он остался все в той же рубашке, лишь расстегнутой на еще одну пуговицу. Его взгляд, острый и проницательный, сразу же отметил ее напряженное от страха лицо, слишком быстрый вздох и белый от усилия кулак, сжимающий одеяло.
— Что такое? Вы что-то забыли, фройляйн?
— Одеяло… — выдохнула она, протягивая ему сверток, который был сейчас совершенно не нужен. — Матушка велела… вдруг вам станет холодно…
Он взял одеяло, не глядя на него. Его глаза не отрывались от ее лица.
— Елена, — произнес он мягко и настойчиво. — Что случилось?
— Герр Штрекер… ничего не случилось, — продолжала она, стараясь выглядеть более уверенной, — я… лишь хотела Вас просить.
— О чем? — тут же подхватил он, — О чем просить?
— Можно… можно мне остаться у Вас? Я устроюсь здесь, — она кивнула в сторону кресла, — я ничем не потревожу Ваш покой. Прошу Вас, позвольте мне остаться. Мне… так будет спокойнее.
— Я позволю, если скажете правду. Только так.
И вновь перед ней стоял прокурор Штрекер. И глядел на нее так же, как на свидетеля обвинения, который боится говорить. Но в определенной степени, она таковым и являлась. Сглотнув нервно, Елена тяжело вздохнула и вновь опустила взгляд.
— Владимир… он в моей комнате. Видимо, меня поджидает. Прошу Вас, позвольте мне остаться.
Штрекер остался бесстрастен… Только молча кивнул и пропустил ее. Елена сделала несколько робких шагов и присела на самый краешек кровати. Штрекер не видел в ней испуга или прежнего страха, нет… это было оцепенение. Ей не хватало страха и, наконец, пришло осознание, которое повергло ее в тихий бездонный ужас.
Он молчал и глядел на нее… сочувствующе. Ведь понимал же Штрекер, что княжна, тем более такая, как Елена, не должна была проходить через это… через эту грязь в чужой для нее стране.
— Он ведь придет снова, правда? — сказала она в тишину, нарушаемую только потрескиванием опилок в печке, — Я знаю, что придет… И будет пьян. Вино придало ему решимости, даже Вашего присутствия не побоялся. Или желал отомстить. Застал же он нас на кухне и хотел меня наказать за это… — она опустила голову и тело ее все сжалось. Елена надолго замолчала, — Он хочет мою невинность. Осквернить меня, тогда бы он остался доволен… Но нет. Нет… — ее голос внезапно окреп, и она продолжила, повернувшись к Штрекеру, — Возьмите ее Вы. Возьмите мою невинность. Я знаю, Вы желали княжну, и она у Вас будет. Вы желали меня как трофей и он у Вас будет. Я буду Вашим трофеем. Или Вы думаете, что я не замечаю Ваших взглядов?.. Как Вы смотрите на меня, когда думаете, что я не вижу… Так возьмите. Возьмите все. Сделайте меня своей. Чтобы, когда он все же придет… ему досталось только то, что уже было Вашим.
Она говорила это, а сама вся дрожала, как осиновый лист. Это была не страсть, а жертвоприношение. Отчаянная попытка осквернить себя первой, чтобы оградить от большего осквернения.
Штрекер медленно подошел к ней и присел на корточки, чтобы встретиться с ее пустым, обреченным взглядом. Он даже не понял, как слова сорвались с его губ, решив позволить себе роскошь — не думать.
— Ты ошибаешься, — произнес он тихо. Его голос стал низким, с бархатной хрипотцой, от которой по ее коже побежали мурашки. — Я не просто желаю тебя как трофей. Я — одержим. Тобой. Твоей чистотой. Твоим страхом. Твоей покорностью. Мысль о тебе сводит меня с ума по ночам.
Он протянул руку и кончиками пальцев едва коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза широко раскрылись, в них читался ужас и… примесь любопытства и непонимания.
— Но я не ворон, чтобы клевать падаль, — его пальцы скользнули по девичьей скуле к подбородку и мягко заставили ее поднять голову. — Я не возьму тебя из-под ног твоего брата, как объедки с барского стола. То, что ты предлагаешь… это отчаяние. А я хочу твоего желания. Твоего трепета. Твоей страсти.
Он наклонился так близко, что его губы почти касались ее. Елена почувствовала его дыхание — теплое, с легким ароматом выпитого накануне чая.
— Я не буду твоим первым мужчиной в порыве безысходности, Елена. Я буду твоим единственным мужчиной — в порыве страсти. Когда ты сама придешь ко мне и попросишь об этом.
Он видел, как в ее глазах что-то надломилось. Как ее отчаяние, которое, как она думала, защитит ее, рассыпалось в прах, оставляя лишь голую беззащитную уязвимость. По ее щекам беззвучно потекли слезы.
— Но он… он придет… — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучал прежний, сковывающий ее страх.
— Нет. Никто не придет. Я могу… дать тебе это. Дать безопасность. Спокойный сон. Спокойную жизнь. Если ты позволишь… Позволь мне, Елена. Одно твое слово — и все закончится.
— Я… я согласна. Пожалуйста. Защитите меня…
И Штрекер тотчас притянул ее к своей груди. Елена опустилась с ним на пол, не противясь, позволив ему обнять себя так, как он желал — крепко, словно хотел ее в себя впитать.
Он чувствовал, как ее тело сотрясают беззвучные рыдания, как она болезненно вжимается в него, как ребенок. Штрекер держал ее, гладя по волосам, и чувствовал бесконечное облегчение…
— Тебе нужно поспать… Уже поздно.
Вытерев большими пальцами ее слезы, Штрекер повел ее к кровати и накрыл тем самым пуховым одеялом, что она принесла. Елена, заплаканная, глядела на него, словно он сделал что-то грандиозное… Он лишь улыбнулся:
— Ты позволила мне, Елена. Ты должна привыкать к моей заботе. И не смотреть так…
— Вы не уйдете?.. Правда?
— Не уйду. И буду охранять твой сон…
Он наклонился и запечатлел на ее лбу долгий, теплый поцелуй. В нем не было страсти. Только обещание. Обещание безопасности. Обещание того, что ее больше никогда не тронут. Он побыл с ней немного, пока не убедился, что заснула. Ее ровное дыхание придало ему спокойствия.
Штрекер погасил свет и остался лишь слабый отсвет догорающих поленьев. Присев на кресло, он не сводил с нее сосредоточенного взгляда. Штрекер сторожил не ее сон. Он сторожил свою будущую собственность. И ничто — ни пьяный брат, ни условности, ни ее собственный страх — не могло помешать ему взять то, что он уже считал своим.
***
Штрекеру удалось задремать ненадолго и всего на мгновение, по его ощущениям. Но проснулся он от света, заливавшего комнату. Штрекер нервно моргнул, пытаясь осознать, где он, и взгляд его сразу же встретился с Еленой. Она не спала. Лежала на боку, подперев голову рукой, и глядела на него. Глядела по-особенному… Не с опаской или страхом, а с тихим, глубоким любопытством. В ее глазах читалось недоумение, будто она разгадывала сложную загадку. — Вы не похожи на себя, когда спите, — тихо объявила она, и ее голос, хриплый ото сна, прозвучал в солнечной тишине непривычно спокойно. Штрекер даже не понял. Это была удивительная сцена… словно они каждый день так просыпаются, до того все казалось привычным и естественным. И на его обыкновенно непроницаемом лице промелькнула легкая, почти смущенная ухмылка. — А на кого же я похож? На мирного бюргера? — пошутил он сонным, почти бархатистым голосом. — Нет. Вы… выглядите иначе. Другим. Моложе и… трогательнее. Ее откровение тронуло его, но это чувства он всеми силами подавил. Штрекер выпрямился и встал, окинув ее оценивающим и изучающим взглядом. — Как тебе спалось? — и он присел на край кровати. Теперь их разделяла совсем ничтожное расстояние, но Елену, как он видел, это не пугало. Она не отпрянула и не насторожилась. В ее глазах он читал лишь сонную растерянность и любопытство к нему. — Я не помню, когда спала так хорошо… — призналась она с тихой искренностью и… улыбнулась. Штрекер впервые видел ее такую улыбку. Простую и естественную. Она была не вежливой или светской, а простой, лучезарной. И он тотчас отвернулся… — Что с Вами?.. — почти прошептала Елена с участием. Штрекер мотнул головой, вздохнул, смирив особое волнение в груди. — Нужно переодеться. А то ты так и легла в своем рабочем платье… Где мне найти Вашу служанку? — Зачем Вам? — робко спросила Елена, однако под строгим взглядом Штрекера, тотчас добавила, — По утрам она всегда на кухне. — Хорошо. Я приведу сюда служанку, а ты велишь ей принести тебе новое платье. Из этой комнаты никуда не выходи и дожидайся вашу старуху. И еще: не появляйся одна ни в коридоре, ни в гостевом зале. Всегда кто-то должен быть рядом или неподалеку. Ясно? Елена кивнула и более ничего не сказала. Штрекер выдохнул, ощущая сладостное тепло, разливающиеся по венам. От одной только мысли он приходил в невиданный восторг: теперь Елена желала его контроля и позволяла… А вскоре позволит ему гораздо больше, Штрекер был в этом убежден.***
Утро заглянуло в столовую бледными, размытыми полосами света. Золотистые лучи, пробиваясь сквозь высокое окно с свинцовыми переплетами, касались краев потемневших дубовых панелей и выхватывали из полумрака сверкающий прибор на длинном столе. Стол был накрыт с подчеркнутой, почти театральной торжественностью: белоснежная, хоть и чуть потертая на сгибах скатерть, фарфоровые тарелки — тонкие, словно прозрачные, с золоченым ободком. Рядом стояли крошечные чашки для кофе того же сервиза и массивные, тяжелые столовые серебряные приборы — пережиток лучших времен. Штрекер, спустившийся первым, остановился на пороге, медленно обводя взглядом это пиршество. Завтрак, вопреки всем ожиданиям, оказался не сколько обильным, а изысканным: на серебряном подносе красовались круассаны, в хрустальной вазочке томился абрикосовый джем, на других, более маленьких тарелочках лежали ломтики розового окорока и желтели разного сорта сыры, а в центр стола — аккуратный чайничек, поблескивающий медью. И в его голове звучал лишь единственный вопрос: откуда? Неужто княгиня в очередной раз заложила последние фамильные серьги, спрашивал он себя, находясь в недоумении. Штрекер сделал мысленную пометку поручить Дункле проверить и этот канал. — Ах, герр прокурор! Доброе утро! — фрау Мещерская, уже сидевшая во главе стола, вспыхнула от удовольствия, при виде него. Сегодня она была одета в сложное утреннее платье с кружевным воротничком, и вся светилась неестественной, нервной оживленностью. — Надеюсь, вы проголодались? Наша старуха старалась изо всех сил для дорогого гостя. — Вы меня смущаете таким вниманием, княгиня, — Штрекер с безупречной учтивостью склонил голову и занял место справа от нее. Его взгляд скользнул по круассанам и дымящемся налитом кофе. — Это… поистине княжеский прием. Я чувствую себя не в Дрездене, а в светском Петербурге. Княгиня залилась счастливым румянцем, точно дева на выданье. — О, Петербург. А Вы там бывали? — Бывал… Случалось порой по службе. Вскоре появилась Елена в новом, светло-зеленом льняном платье и заколотыми волосами. Она кивнула матери и Штрекеру в знак приветствия и, не колеблясь, села по левую руку от него. Их плечи соприкоснулись. Он торжествовал внутри себя и продолжил разговор с фрау Мещерской, которая даже не удостоила взглядом пришедшую дочь. Штрекер рассказывал о предстоящей премьере в опере, княгиня ловила каждое его слово. А Елена тихо завтракала и пила кофе. И, наконец, словно гром, появился Владимир. Войдя, он громко отодвинул стул и грузно опустился на место напротив Штрекера. Его лицо серое от похмелья не выражало ничего, кроме раздражения. — Какая идиллия, — просипел он, наливая себе кофе так, что тот расплескался на скатерть. — Прокурор и его… лучшая сотрудница. После завтрака сразу на службу? Штрекер чувствовал, как напряглась Елена. Она почти замерла в привычном страхе и оцепенении. Однако он лишь перевел свой бесстрастный взгляд на ухмыляющегося Владимира. — Разумеется, князь. Ведь служба, как и приличное общество, требует соблюдения правил. В том числе — и правил хорошего тона. Коих, как я вижу, некоторые придерживаются с большим трудом. Теперь повисло гробовое молчание. Княгиня более не щебетала о пустяках, а Елена, будто и вовсе перестала дышать. Владимир, почти пунцовый, сжал вилку с такой силой, что костяшки его руки побелели. — А Вы, герр прокурор, большой знаток тона? В вашей канцелярии, верно, преподают светские манеры между допросами? — язвительно прошипел он. Фрау Мещерская широко улыбнулась, как бы извиняясь за сына. А Штрекер отпил глоток кофе, не сводя с Владимира холодных глаз, словно изучая того, как редкий, неприятный экспонат. — Нет, князь, — ответил он наконец, и его голос прозвучал тише, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — В канцелярии мы изучаем последствия их отсутствия. И, поверьте, картина эта редко бывает привлекательной. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — Но я уверен, Вам это не грозит. Человек Вашего… положения всегда найдет способ произвести нужное впечатление. Пусть и ценой некоторых усилий. Владимир что-то пробурчал себе под нос и уставился в тарелку. Его молчаливая ярость оказалась почти осязаемой. Фрау Мещерская вновь заговорила о премьере оперы, и Штрекер с особенным удовольствием поддержал беседу. Но под столом его рука, лежавшая на колене, медленно, почти невесомо двинулась в сторону. Елена вздрогнула, почувствовав прикосновение его пальцев к своему бедру. Пораженная его неслыханной дерзостью, она не поверила собственным ощущениям. И замерла, не в силах пошевелиться. А Штрекер продолжал любезничать с фрау Мещерской: — Вы совершенно правы, княгиня, — говорил он своим самым ровным голосом, — опера стала невыносимо скучна. Одно лишь подражание итальянцам! Его пальцы, теплые и твердые, легли на ее кожу чуть выше чулка, под тонкой тканью платья, и мягко, почти невесомо сжали. Сердце Елены бешено колотилось. Стыд, смущение, страх — все смешалось в ней. А его пальцы тем временем рисовали невидимые круги на ее коже, утверждая свою власть, свое право на это прикосновение. И Елена понимала, что это отнюдь не ласка. Не любовное прикосновение. Это клеймение. Утверждение. Он помечал ее как свою собственность, и хотел, чтобы Елена знала. Чтобы чувствовала физически, сидя за столом с матерью и братом. Но Елена продолжала завтракать. Всего на мгновение она подняла глаза и встретилась с непонимающим злобным взглядом Владимира. Он что-то чувствовал, угадывал по ее внезапно вспыхнувшим щекам и опущенным ресницам. Штрекер, словно по наитию понявший ее нахлынувшую тревогу, сильнее сжал ее бедро. И странным образом, ее страх и напряжение отступили. Елена перевела взгляд с Владимира в окно и откинулась на стуле. Этот его дерзкий решительный жест ошеломил ее более, чем любые выпады Владимира. Но Елена понимала, что других вольностей он себе не позволит… — Благодарю вас за прекрасный прием, княгиня, — сказал он, и его рука аккуратно выскользнула из-под стола, — и за гостеприимство. Теперь нам пора. Служба, знаете ли… — Так рано? — удивилась фрау Мещерская, приподнимаясь со своего места, — Еще даже семи нет… — Служба обязывает, княгиня. — Штрекер одобрительно кивнул Елене, которая последовала за ним, — Дела не терпят отлагательств… Он сделал небольшой, но властный жест рукой, указывая Елене путь к выходу. Та, опустив глаза, послушно направилась к двери в переднюю. Владимир, мрачно водя ложкой по чашке с кофе, поднял на них прежний злобный взгляд. Он видел, как они уходят вместе, словно единое целое. Видел и покорность сестры, и уверенную власть в осанке прокурора. Его пальцы так сильно сжали ложку, что она гнулась с тихим скрежетом. Однако этот его взгляд поймал Штрекер. И лишь хмыкнул. — Благодарю, княгиня, — вновь и вновь повторял Штрекер, порой бросая быстрый, как удар хлыста, взгляд на Владимира, — разумеется, я посещу Вас снова! Но а теперь пора, а то, верно, княжна, уже заждалась меня в передней…
