Испытание невинностью

      Когда его черный «Опель» тронулся, оставляя позади виллу Мещерских, Штрекер одновременно ощутил напряжение и удовлетворение. Он остался в высшей степени доволен вчерашним вечером и утром. Настроение его заметно улучшилось, однако напряжение, появившееся внезапно, как дождь в летнюю погоду, даже обескуражило. Штрекер старался понять отчего, но причина сидела с ним по правую руку… Он смотрел на дорогу, однако все его существо было обращено к ней, к ее профилю, к непокорным прядям волос, выбившимся из-под шляпки, к рукам в перчатках, сжатым на сумочке.       Машина накренилась на повороте, и ее плечо на мгновение коснулось его. Штрекер почувствовал, как по его спине пробежала судорога возбуждения. Вспомнил, как утром положил руку ей на бедро — не лаская, а метя, клеймя, как ставят клеймо на драгоценной собственности. Елена вздрогнула, но не отстранилась. Соглашалась… от страха, от отчаяния, а вдруг… от желания? Штрекер крепче вцепился пальцами в руль. От одной мысли, что она сама желает, желает его защиты и его самого, он заходился жаром, и сердце сжималось с особой силой…       — Вы что-то задумали, — вдруг начала она, и ее голос показался ему неестественным. Елена чуть прокашлялась и продолжила, — я знаю. Вы затеяли какую-то игру, но… я не понимаю. Чего Вы желаете добиться? Какую цель преследуете?       — Тебе не нужно понимать, Елена. Я сделаю все сам. Теперь это моя обязанность…       — Обязанность?       — Да. Моя обязанность — защищать тебя от чего бы то ни было. Ты сама дала согласие на это…       — А что же Вы попросите взамен? Меня?       Елена сказала это открыто, даже просто, словно рассуждала о погоде или чем-то обыденном. Верно, она давно об это думала и приняла как данность… Штрекер хмыкнул.       — Только если сама попросишь. Если захочешь… Я не стану ничего предпринимать без твоего согласия…       — В самом деле? — слегка улыбнулась она, но ей было невесело, — Сегодня утром Вы были весьма откровенны… под столом.       Он рискнул повернуть голову. Елена смотрела в окно, но он видел отражение ее больших глаз в стекле. И видел, как быстро бьется пульс на ее шее, у самого края высокого воротничка ее льняного платья. Этот пульс сводил его с ума. Он представлял, как прикоснется к нему губами, как почувствует под ним жизнь, которую теперь считал своей обязанностью оберегать. И своей привилегией — взять.       Его пальцы вновь сжали руль так, что кожа на перчатках натянулась. Возбуждение, тяжелое и сладкое, разливалось по низу живота. Он хотел заставить ее смотреть на него. Хотел сорвать с нее эту маску холодной собранности и увидеть то же безумие, что пожирало и его. Он желал ее не как донжуан — мимолетно и легко. Он желал ее с мрачной, прокурорской одержимостью, с намерением изучить, владеть и вершить суд над каждой ее эмоцией.       — Так ты будете знать, что я всегда рядом. — ответил он своим обыкновенным тоном, собирая остатки воли, — Вам нечего боятся. И не стоит Вам более об этом думать…       Вскоре машина подъехала к Дворцу правосудия. Елена слишком поспешно вышла, не оставив Штрекеру шанса на галантность. Но он принял спокойно, как если бы обиженный ребенок показывал свою независимость. Штрекер даже улыбнулся и последовал за ней.                   

***

      Они появились рано, даже жандарма Ганса еще не было видно. Елена придумала себе какое-то неотложное дело и тотчас поднялась в архив. Она скрылась на верхнем этаже так быстро, что Штрекер и заметить не успел. Он, не говоря ни слова, прошел в свой кабинет. Раздевшись, Штрекер приступил к изучению некоторых лежащих дел на столе. Однако все его мысли теперь вихрем кружились вокруг одного имени… Его пальцы медленно барабанили по кожаной кладке стола. Это бегство, эта пантомима страха и отторжения лишь распаляли его. Елена согласилась. Она приняла его. А теперь пыталась отыграть назад? Нет, он не позволит ей, ведь начало конца Мещерских являлось ближе, чем кто-либо предполагал. Штрекер взялся за дело и не отступит.       Тихий и вкрадчивый стук в дверь прервал его рассуждения. И Штрекер, потирая глаза, позволил войти. На пороге появилась сгорбленная, точно услуживающая, фигура Дункле. Он вошел, согнувшись в почтительном полупоклоне, и замер у стола, потирая костлявые руки.       — Герр прокурор, вы изволили интересоваться делами князя Владимира Мещерского, — начал он, и в голосе его звучала сладковатая нотка охотничьей собаки, почуявшей дичь, — Я позволил себе провести некоторые предварительные изыскания.       Штрекер кивнул, не предлагая садиться. Дункле существовал для того, чтобы стоять.       — Прошу без лишних предисловий, Дункле. — тотчас потребовал Штрекер.       — Как скажет герр прокурор. — раболепно кивнул Дункле и продолжил, — Князь, как и полагается фату и повесе, имеет долги. Карточные, у ростовщиков, в дорогих магазинах. Но… все они исправно оплачиваются. И что примечательно — не по мере поступления счетов, а раз в два месяца, и всегда крупной, очень крупной суммой.       Штрекер перестал барабанить пальцами. Его взгляд сузился, стал острым и колким.       — Источник?       — Вот именно что загадка, герр прокурор! — почти прошипел Дункле, наклоняясь ближе, так что от него потянуло запахом дешевого одеколона и старого пота, — Самые первые долги, еще два месяца назад, оплатил некий герр Штеффенс. Лично, наличными, у того самого ростовщика Бернштайна на Шефергассе.       — Штеффенс? — переспросил Штрекер, — Кто такой?       — Я, разумеется, навел справки, — поспешил добавить Дункле. — Чиновник Вильгельм Штеффенс, переведенный недавно из Мюнхенского финансового управления в наше Саксонское министерство финансов. Особа приближенная, с широкими полномочиями. Снял родовое поместье Габсбургов на Принц-Альбрехт-штрассе. Ведет обычную жизнь богатого чиновника.       — Повеса, беглый князек Мещерский и высокопоставленный мюнхенский чиновник… — задумчиво проговорил Штрекер, кивнув самому себе, — Что у них общего? И какая невероятная щедрость у Штеффенса оплачивать долги Мещерского… а они ведь немаленькие. Немедленно установите за обоими слежку, — отрезал Штрекер, его голос приобрел стальной, служебный лязг, — князя и Штеффенса. Мне нужно знать каждого, с кем они встречаются. Каждую письменную весточку. Каждый их шаг. Возьми людей из сыскной полиции, но без лишнего шума. Это дело тонкое, Дункле. Очень тонкое.       — Слушаюсь, герр прокурор! — Дункле вытянулся, готовый уже к выходу.       — И, Дункле… — голос Штрекера вновь стал привычным прокурорским, — Дело той утопленницы. Что там удалось выяснить?       Лицо Дункле сморщилось в униженной гримасе. Он беспомощно развел руками.       — Герр прокурор, простите великодушно… Комиссар Леман никого не подпускает. Ни на шаг! Дело запечатано, протоколы допросов исчезли, даже место происшествия было оцеплено его людьми, а не нарядами с участка. Я… я не имел возможности приблизиться. Леман говорит, что все ясно — самоубийство. И точка.       Штрекер медленно поднялся из-за стола. Его тень накрыла перепуганного Дункле.       — «Не имел возможности»? — повторил он ледяным шепотом. — В прокуратуре Саксонии нет таких дел, куда бы мои люди не имели возможности «приблизиться». Ты понял, Дункле?       — Да, герр прокурор! Я… я приложу все усилия! — запинаясь, пробормотал Дункле и, получив кивок, почти выбежал из кабинета, поправляя на ходу съехавший воротничок.       Штрекер остался один. Он подошел к окну, глядя на серые крыши Дрездена. Утопленница. Леман. Высокопоставленный баварский чиновник, оплачивающий долги князя. И она. Елена. В центре этой паутины. Штрекер пока не понимал, но знал наверняка, что истина откровется ему.       — Потяни за ниточку и потянется клубок… — проговорил он так же задумчиво.             

***

      Штрекеру оказалось невероятно тяжело принять это решение, однако именно фрау Бодлер могла оказать ему удивительную по своему весу помощь. Недолго думая, Штрекер отпер нижний ящик стола и вынул оттуда черный, лакированный телефонный аппарат без единой опознавательной таблички. Провод от него уходил не в общую канцелярию, а в особую линию, проложенную по настоянию фрау Бодлер. Она старалась заботиться о сыне хотя бы в этой мелочи; дескать, если ему понадобиться помощь, он всегда может к ней обратиться. Но не напрямую… их не должны были слышать и перехватить разговор. Последовал бы скандал, а фрау Бодлер дорожила не только своими детьми, но и положением в обществе.       Набрав номер, он услышал тихие, ровные гудки без раздражающих восклицаний телефонисток: «Чего изволите?». Она не брала трубку, и Штрекер стал выходить из себя, понимая, что фрау Бодлер, эта блестящая светская дама, в это время могла быть где угодно: в своем Зимнем саде, на завтраке у одной приятельницы-чиновницы, в собственном будуаре, выбирая из сотни колец в своей янтарной шкатулке… Штрекер пожалел, что решился набрать этот номер и хотел было уже повесить трубку, как ее сняли и послышалось знакомое и мягкое:       — Да? Сынок, это ты?       — Это я. — слишком сурово ответил Штрекер и вздохнул.       — Как я рада, Лоти! — счастливо воскликнула фрау Бодлер, — Я думала, что ты никогда не позвонишь мне, но… я так рада слышать тебя.       Он понимал и чувствовал ее искренность, но, по обыкновению своему, проигнорировал и начал:       — Мне нужны сведения об одном чиновнике, недавно обосновавшемся в Дрездене. Вильгельм Штеффенс. Его перевели из Мюнхенского финансового управления сюда. Вам известно что-либо об этом человеке?       — Штеффенс? Да, я знакома с ним… но зачем тебе? Ни за что не поверю, что он замешан в каких угодно неправедных делах. Он производит весьма приятное впечатление.       Штрекер продолжил ее игнорировать и продолжил:       — Значит, приятное? Расскажите о нем, как о человеке. Каков он в обществе? Что из себя представляет? Есть ли семья и кто они?       — Сынок… что-то случилось?       — Просто ответьте. И сейчас Вам звонит не Ваш бастард, а прокурор.       В трубке послышалось молчание и легкий всхлип. Он не желал ее расстраивать, но и пойти против себя не мог. Штрекер являлся ее бастардом; незаконнорожденным сыном; ее ошибкой страсти, которая имела последствия. И он знал, что уколол…       — Пожалуйста, расскажите мне о нем. Все, что знаете, — добавил он немного мягче.       — Да, конечно… — фрау Бодлер тяжело вздохнула, — Но разве ты сам не познакомился с герром Штеффенсом? Он был на моем рауте и, кажется, тоже сидел за игорным столом. Тогда Елена искала своего брата, князя Владимира, и я отвела ее к вам, на второй этаж. После я видела Штеффенса в компании князя… Я не решилась к ним подойти, но услышала, как герр Штеффенс спрашивает об Елене. Очень уж он был тогда ею очарован… Но у него, верно, слабость к русским женщинам. Ведь любовница из Петербурга была и чуть не расстроила многолетний брак Штеффенса. Но бедная Грета, его супруга, простила, чтобы не остаться опозоренной в глазах общества. Тогда у нее была дочь на выданье и сын на службе, еще не добившийся чина…       — Признаться, не помню его… — говорил Штрекер, стараясь придать голосу непринужденности, однако ее слова об Елене звенели у него в мозгу, — Может, и знакомился. Так, значит, у него семья? И теперь? Не сбежала ли его жена?       — О, нет. До сих пор живут. Насколько мне известно, она приехала вместе с ним в Дрезден. Общество их приняло тепло, даже очень. Чета Штеффенсов на хорошем счету.       — Благодарю, фрау Бодлер. Теперь мне пора. Прощайте.       — Но…       Штрекер тотчас положил трубку, не дослушав ответа. Кровь ударила в виски и слова матери вновь загудели… Штеффенс был, безусловно, связан с Владимиром и восхищен Еленой. Дыхание вырывалось из его груди прерывисто и хрипло. Он встал, и его движение было резким, сбивающим со стола кипу бумаг. Он не обратил на это внимания. Прошелся по кабинету, сжимая и разжимая кулаки. Картина стояла перед ним как живая: тот самый баварец смотрит на Елену. Смотрит с восхищением. А после обсуждает это с князьком, который тогда, на рауте, проигрался… Возможно, именно Елена являлась целью, сама того не подозревая.

***

      Канцелярии уже к полуобеденному часу почти потонула в серости света. Стало темнее и тускло. За окном на противоположной улице зажегся первый газовый рожок бледным, мерцающим светом. В кабинете Штрекера было тихо, пыльно и тепло, благодаря чугунной печи, потрескивавшей в углу. Воздух наполнился густым и знакомым запахом — старой бумаги, столярного клея от переплетов, дешевого эрзац-кофе и несмываемой пыли.       Штрекер, сосредоточенный на деле, привычно сидел за своим дубовым столом. Дело о хищении армейского сукна — цифры, рапорты, показания свидетелей расплывались перед глазами, сливаясь в утомительный, бездушный узор. Перьевая ручка в его руке замерла над листом.       Мысли его, однако, были не здесь. Они упорно, против его воли, уползали этажом выше — в архив. Туда, где среди стеллажей, уставленных папками с судьбами, сидела Елена. Он представлял ее за работой — прямую, негнущуюся, с профилем, словно высеченным из мрамора своего происхождения. Княжна… Ее пальцы, трогающие пожелтевшие листы, казались ему осколками иного, погибшего мира — утонченного, церемонного и уже невозможного. Его бедная княжна, которая, по его разумению, должна была блистать на балах и касаться лишь подаренных ей драгоценностей, сидела в той ничтожной каморке. И все же… его охватило злобное удовлетворение. Ведь теперь он рассуждал о ней, как о своей. Она, его княжна, осталась при нем. Под его взором и покровительством. Ох, это сладостное чувство… каково это быть покровителем самой княжне, существу высшего происхождения. И покровительствует кто? Он, бастард, незаконнорожденный и отвергнутый сын двух господ… Однако Штрекер удовлетворился бы этим ранее, но не теперь. Елена разожгла в нем особую бурю, которая не под силу была даже ей самой. Разожгла и оставила тлеть… Но нет. Он уже все про себя решил — не отпустит он ее.       Вдруг дверь в кабинет отворилась без стука — осмелиться на такое мог лишь старый курьер Фриц, отслуживший в канцелярии со времен Бисмарка.       — Документы из криминальной полиции, герр прокурор, — сипло проговорил он, кладя на край стола папку.       Штрекер даже не поднял глаз.       — Положи. И выйди, — голос его прозвучал прокурорски и не допускал возражений. — Дверь закрой.       Фриц, не проронив больше ни слова, ретировался, стараясь ступать бесшумно.       Штрекер отложил перьевую ручку. Он взял новую папку, вскрыл ее. Дело о спекуляции. Обыденная грязь военного времени. Он пробежал глазами строки, но в голове стучало иное: видел он, как Елена встает, чтобы достать дело с верхней полки, как тень от ресниц ложится на ее бледную щеку…       Внезапно дверь снова распахнулась. На пороге замер асессор Кернер, молодой, полный рвения выскочка с большими голубыми глазами, торчащими ушами и рыжими веснушками на лице.       — Герр прокурор, я по делу Шульце! Мы нашли нового свидетеля, который может…       — Кернер, — Штрекер перебил его, не повышая тона, — Вам знакомо понятие «субординация»? Или вас не обучали этому в университете?       — Но, герр прокурор, это чрезвычайно важно! — попытался настаивать асессор.       Штрекер медленно поднял на него взгляд. Его глаза, холодные и темные, впились в молодого человека.       — Важнее, чем стук в дверь и доклад по форме? Вынести мне свое «чрезвычайно важно» без должного соблюдения процедуры? Вы что, на рынке?       Кернер побледнел.       — Виноват, герр прокурор. Разрешите доложить?       — Нет. — отрезал Штрекер, — Выйдите. Зайдите завтра. И научитесь сначала стучать. Вы поняли?       — Я… да, герр прокурор. Понятно.       Асессор, пятясь, выскользнул за дверь, стараясь закрыть ее бесшумно.       Штрекер вновь решил сосредоточиться на деле… Нет, не смог работать! Ее образ так и стоял перед глазами. В конце концов, не выдержал и направился на этаж выше.       Он толкнул тяжелую дубовую дверь в архив. Та самая каморка под крышей встретила его ледяным дыханием. Здесь пахло пылью давно закрытых дел и сыростью разрушающейся штукатурки. Елена, закутанная в свое тонкое пальто, сидела за столом, заваленным папками с потертыми корешками. Она писала, но перьевая ручка в ее побелевших от холода пальцах двигалось медленно, неуверенно. При его появлении она вздрогнула и подняла голову. Губы ее слегка посинели.       — Герр Штрекер…       — Фройляйн, — он закрыл за собой дверь, — здесь невозможно работать, право… Настоящий ледник.       — Я уже привыкла, герр Штрекер. Это… ничего.       И в ее лице не оказалось ни тени лжи. Она и, впрямь, так считала, хоть и ежилась от холода. И здесь не дала слабины. Штрекер ощутил гордость и странное щемящее чувство тотчас броситься к ней — согреть и зацеловать.       — Я должна закончить опись, герр Штрекер, — продолжала она тихо.       — Вы закончите в моем кабинете. — перебил он, — Я распоряжусь, чтобы поставили стол для Вас. И печь уже растоплена.       Елена вдруг задумалась, и ее личико стало таким озадаченным, что Штрекер не удержался от легкой полуулыбки.       — Но… это неуместно. Что скажут…       — В нашей канцелярии говорят то, что я считаю нужным, — отрезал он, и в его тоне не было места для возражений. Он шагнул к вешалке, снял ее пальто и шляпку. — Идите. Сейчас же.       Она встала изо стола, постояла мгновение в нерешительности, потом, покорно опустив голову, последовала за ним. Штрекер провел ее по коридору в свой кабинет. По дороге он успел распорядиться их жандарму о новом столе в его кабинете, и Ганс успел лишь кивнул.       В его кабинете было по-настоящему тепло. Пахло жаром раскаленного железа печи и кожей. Языки пламя за решеткой весело плясали, отбрасывая на стены уютные тени. Штрекер повесил ее пальто и шляпку на вешалку рядом со своим пальто. Вскоре Ганс и еще один из его коллег затащили в кабинет небольшой стол и поставили напротив печи. Молча откланявшись Штрекеру, они ретировались. Штрекер кивнул на стол:       — Отныне Вы работаете здесь. Вам здесь будет лучше. Прошу Вас…       Елена, прижимая к груди папку, в которой писала, осторожно присела за стол. Он скрупулезно следил за ее настороженным, сменившимся немного расслабленным выражением. Ей неловко принимать от него помощь, он понимал, но теперь и в ней что-то изменилось. Елена привыкала к нему. Осторожно, но приняла.       — Благодарю Вас, герр Штрекер, — наконец, отозвалась она, — Вы очень добры.       — Это самое малое, что я могу сделать, Елена. И теперь ты в безопасности…       Они стали работать вместе, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, скрипом его перьевой ручки и шелестом ее бумаг. Но тишина эта была натянутой, как струна. Штрекер чувствовал ее присутствие каждой клеткой своего тела. Он видел, как свет лампы играет в ее волосах, как изгибается ее шея, когда она склоняется над бумагами. И каждый раз, когда он поднимал на нее взгляд, его пронзала двойная стрела: жгучее воспоминание об ее отчаянном предложении себя прошлой ночью и ядовитый укол ревности при мысли о Штеффенсе. Этот баварец осмелился смотреть на нее. Восхищаться ею. Его пальцы сжимали ручку так, что костяшки белели. Он вспоминал слова фрау Бодлер снова и снова… И ему непременно хотелось подойти, прикоснуться, заявить свои права на нее. Ведь княжна была только его… Но он сдерживался, заглушая желание железной волей.       Внезапно дверь открылась снова и появился курьер с конвертом из министерства юстиции. Штрекер сразу узнал его по одному только мундиру, словно парадному, и конверту из плотной светлой бумаги с изображением кайзера. Курьер, мальчишка лет двадцати, протянул конверт и кивнул.       — Герр прокурор Лотэйр Штрекер, — рапортовал он официально, — Вы должны немедленно явиться в министерство юстиции.       Штрекер встал, нахмурившись, принимая конверт. Это было приглашение от статс-секретаря. Его взгляд упал на Елену, снова съежившуюся от внезапного сквозняка.       — Хорошо, я буду.       Курьер кивнул и тотчас вышел. Штрекер встал изо стола, накинул пальто и вышел. Елена, вздохнув, вновь принялась за опись. Однако совсем скоро, минут через десять, на пороге появился Штрекер. От него пахло холодным воздухом. А в руке он держал плетеную корзину, накрытую чистой салфеткой, которую тотчас поставил на край ее стола, и вновь поспешно вышел. Этот резкий жест, точно вихрь, поразил ее, оставив в недоумении. Однако к подобным выходкам Штрекера Елена постепенно привыкала. Из корзины доносился слабый, но такой желанный запах — копченой колбасы и свежего хлеба. Урчащий живот и любопытство победили. Елена с опаской окинула взглядом закрытую дверь, словно думала, что Штрекер снова появится, и принесенную корзину. Она медленно откинула салфетку. В корзине лежала завернутая в тряпицу небольшая фляжка. Елена открыла ее и тотчас восхитилась чуть пряным ароматом куриного бульона. А рядом с фляжкой — еще теплый ломоть темного ржаного хлеба, густо намазанный маслом, крутое яйцо, очищенное, и несколько ломтиков копченой колбасы, от которой исходил дымный аромат. И записка, написанная аккуратным, слегка угловатым почерком: «Никуда не выходите из кабинета. Вы должны пообедать. Это приказ.». Елена не смогла сдержать улыбки. Такой настоящей и… первой за все время в Дрездене. Однако улыбка вмиг сменилась тихим рыданием от одного лишь осознания, что о ней кто-то помнит…

***

      Тяжелый служебный «Опель» Штрекера медленно катил по промокшим от осенних дождей улицам Дрездена. Золотисто-багряная листва платанов гнила под колесами экипажей и сапогами прохожих, превращаясь в коричневую жижу. Воздух был насыщен влажной прохладой и запахом тлеющих листьев. Над Эльбой висели низкие серые туманы, скрывая контуры церкви Фрауэнкирхе. Война чувствовалась и здесь, в самом сердце Саксонии: на полупустых прилавках, в тревожных взглядах горожан и в настороженной спешке чиновников.       Министерство юстиции встретило Штрекера мрачной, имперской помпой. Высокие потолки, темный дуб панелей, портреты кайзеровских сановников в золоченых рамах. Здесь пахло воском, старыми бумагами и непоколебимой бюрократией. Его вызвал статс-секретарь фон Хольц по поводу одного щекотливого дела о военном поставщике, наживавшемся на армии. Штрекер, погруженный в свои мысли, шел по длинному коридору, его каблуки гулко отдавались на каменных плитах. И, повернув за угол, он почти столкнулся с высоким, подтянутым мужчиной в безупречно сшитом темном костюме. Незнакомец вежливо отступил, дав дорогу.       — Ах, прошу прощения, — произнес он мягким, бархатным баритоном с легким баварским акцентом.       — Ничего страшного, — сухо кивнул Штрекер, стараясь скрыть мгновенное напряжение.       — Герр Штеффенс, финансовое управление, — представился тот, улыбаясь учтивой, светской улыбкой. Его лицо, правильное, даже красивое, с проседью у висков и внимательными, немного холодными глазами, не понравилось Штрекеру, — Кажется, мы встречались на рауте у фрау Бодлер?       Штрекер замер лишь на мгновение, но тотчас нашелся и нарочито выпрямился, чтобы казаться выше.       — Прокурор Штрекер. Канцелярия прокуратуры во Дворце правосудия. — отрезал он, не протягивая руки. Его зоркие глаза исследовали лицо Штеффенса, — Вы заблудились, герр Штеффенс? Финансовое управление в соседнем квартале.       Улыбка Штеффенса не дрогнула, но в его глазах мелькнула тень.       — О, нет, я именно сюда. Межведомственное совещание по вопросам финансирования новых тюремных учреждений. Скучная бюрократическая волокита, — он легко махнул рукой, словно извиняясь за свое присутствие в этих стенах, — К слову, рад снова видеть Вас. И я остался в таком приятном впечатлении… Не знал, что в Вашем суровом ведомстве найдутся такие, — он сделал небольшую, едва заметную паузу, тщательно подбирая слова, — деликатные сотрудники. Я о Вашей помощнице княжне Мещерской. Удивительно… ни за что бы ни подумал, что княжна станет работать в прокуратуре Дрездена. Но обстоятельства поистине умеют удивлять…       Он говорил крайне аккуратно, почти академично, избегая прямых комплиментов. С расчетливым, холодным интересом… Но Штрекера ему провести не удалось. Именно эта самая «аккуратность» выдали в Штеффенсе разгорающейся интерес. Внутри Штрекера все оборвалось. Кровь ударила в виски с такой силой, что в ушах зазвенело.       — Такая трагическая судьба, — продолжал Штеффенс, — быть вырванной из собственной стихии, касты, можно сказать… О ней нужно позаботиться.       — Да, трагическая, — ледяным тоном согласился Штрекер, не сводя с него глаз. — Но у нас в Саксонии принято заботиться о нуждающихся. И тщательно разбираться в мотивах тех, кто предлагает свою помощь.       Штеффенс, казалось, не заметил угрозы. Его улыбка осталась неизменной, лишь в уголках глаз заплелись новые морщинки — не от веселья, а от напряжения.       — Как и подобает правовому государству. Было приятно повидаться, герр прокурор. Не сомневаюсь, что наши пути еще пересекутся. По куда более приятным поводам.       Он кивнул и пошел дальше по коридору, его прямая спина и уверенная походка разозли Штрекера сильнее. Штеффенс мнил себя кем более весомым, чем являлся на самом деле. И Штрекер знал, что не оставит его в покое, пока не наденет на него наручники.                         

***

      Серый осенний свет лился из высокого окна кабинета Штрекера, ложась на стол Елены. Она старалась сосредоточиться на бумагах, но тепло от печи и остаточное воспоминание об его заботе делали ее рассеянной. Внезапная тень в дверном проеме заставила ее вздрогнуть.       В дверях стоял комиссар Леман. Грузная его фигура в потрепанном пальто казалась инородной в этом строгом кабинете. Его глаза, обычно умные и дружелюбные, сейчас были серьезны, а взгляд, упав на Елену, на мгновение смягчился неподдельной теплотой, которую он тут же поспешил скрыть.       — Фройляйн, — он почтительно кивнул, — герра прокурора нет?       — Его вызвали в министерство, — тихо ответила Елена, чувствуя необъяснимую тревогу, — что-то случилось?       Леман помялся на пороге.       — Да… Нашелся свидетель по делу Алисы Келлер. Помните, то чудовищное убийство в Старом городе?..       Сердце Елены упало… Она вмиг вспомнила ту непомерную скорбь от смерти Гретхен и Алисы, что несла с собой все эти недели. Она крепче сжала зубы, чтобы не дать накатывающим рыданиям вырваться. Ей хватило сил только на легкий кивок. Леман продолжил:       — Я хотел попросить Штрекера отложить заседание, потому что обнаружились новые обстоятельства. Но без него…       — Вы можете обратиться к секретарю суда герру Хаазе. Он направит Ваше прошение сразу к судье…       Лицо Лемана немного расслабилось, словно он сбросил тяжелую ношу, и еле заметно улыбнулся:       — Благодарю Вас, фройляйн, я…       — Герр Леман, — начала она тише и подошла к нему, — прошу, если это возможно, возьмите меня с собой на допрос свидетеля. Вы же его еще не допрашивали?       Тот лишь мотнул головой, нахмурившись:       — Вас, фройляйн?.. Но там не самое… как бы это сказать?.. Не самое привлекательное место для Вас.       Елена, не слушая, накинула на себя пальто и шляпку.       — Если Вы о переулке в Старом городе, где собираются падшие женщины, то я была там и не раз. И, думаю, герру Штрекеру будет интересно узнать о показаниях нового свидетеля. А я их передам без всей этой бюрократии, что ускорит дело. Во всяком случае, это моя служебная обязанность.       Леман, изумленный, смерил Елену понимающим взглядом. И кивнул.                               

***

      Экипаж Лемана оказался не старым, а настоящей реликвией, похожей на движущуюся развалюху. Выцветший темно-зеленый кузов облезал пятнами, обнажая ржавую жесть. Кожа сидений, когда-то дорогая, теперь была потрескавшейся и заштопанной грубыми нитками. От нее, как и от самого Лемана, пахло дешевым табаком и потом. Стекла в окнах дребезжали и были мутными от столетий грязи, через которые с трудом проглядывал угасающий осенний день.       Когда лошадь, фыркая, окончательно остановилась, Елена поняла, что дальше они пойдут пешком. Они стояли на краю Старого города, где узкая улица резко уходила вверх, превращаясь в зловонный, темный переулок, зажатый между двумя почерневшими от времени и копоти домами. Воздух здесь был густым и сладковато-тяжелым, пахнущим прелой листвой, нечистотами и жженым сахаром из ближайшей фабрики. Елена помнила этот переулок; помнила, как здесь, почти у входа обнаружили тело Алисы… Тяжело вздохнув, Елена вышла и поправила подол платья. Ее «оксфорды» и так прохудившиеся, утонули в липкой грязи.       Леман тяжело спустился на мостовую, похлопал возницу по плечу и жестом предложил Елене следовать за ним. В сумерках переулок, длинный и крутой, походил на раскрытую пасть. Мостовая была вымощена булыжником, но многие из них отсутствовали, образуя лужи зловонной жижи. С двух сторон нависали стены домов, настолько близко поставленные, что с некоторых балконов на противоположных сторонах, казалось, можно было перешагнуть. Некоторые окна оказались забиты досками или завешаны грязными тряпками вместо занавесок.       Их встречали взгляды. Из полуоткрытых дверей, из-за занавесок на окнах первого этажа, из темных арок подворотен на них смотрели женщины. Их лица были замазаны густым слоем дешевых белил и румян, пытавшихся скрыть синяки под глазами, морщины и следы болезней. Платья — яркие, рваные, не по сезону легкие — обтягивали тощие или расплывшиеся тела. Одни смотрели с равнодушием, другие — с немым вопросом, третьи — с открытой враждебностью. Шепоток за их спинами было не разобрать, но Елена чувствовала их на своей коже, как физическое прикосновение.       Сердце ее бешено заколотилось. Елена погрузилась в воспоминания, как появилась здесь впервые. Ей казалось, что тогда переулок выглядел иначе… не таким, как теперь. Здесь стало угрожающе, опасно. Словно грязь стала грязнее, уличные девки — распутнее, а мужчины, покупавшие их, развязнее. Елена не понимала, отчего теперь ей так чудится. Однако ответ оказался совсем близко. Эти воспоминания стали окрашены в мрачный, скорбный цвет потери. Она потеряла Гретхен и Алису. Оттого и здесь стало темнее. Небо над этим переулком затянулось для нее в вечный траур и напоминание об ужасном опоздании. Елена вновь стала винить себя, что не сумела спасти; не сумела прийти, когда Гретхен нуждалась в этом… Слеза медленно скатилась по ее щеке, и Елена тотчас ее смахнула, чтобы не заметил Леман.       Вскоре он остановился у неприметной двери, почти сливавшейся с грязной стеной. И постучал условным стуком — три коротких, один долгий. Через мгновение дверь приоткрылась, и в щели блеснул настороженный глаз.       — Это я, Леман, — тихо сказал он, — открывай, Марта.       Цепочка с лязгом упала, и дверь отворилась, впуская их в кромешную тьму и удушающую волну вони. Запах был сложным, многослойным: прогорклый жир, дешевый одеколон, пытавшийся перебить запах немытого тела, влажная штукатурка и смесь чего-то кислого и больного.       Марта, одетая в грязное шелковое кашне, оказалась женщиной, на вид которой можно было дать и сорок, и шестьдесят. Ее когда-то светлые волосы, собранные в неопрятный узел, были тусклыми и жирными. Лицо испещрено глубокими морщинами, прорезавшими толстый слой косметики. А губы подкрашены кричащей красной помадой, смазавшейся за края. Но глаза… глаза оставались острыми, как у загнанного зверя, полными животной опаски и усталой, циничной мудрости.       Она жила в одной комнатушке, служившей всем сразу. В углу стояла походная керосинка, на ней дымилась кастрюлька с чем-то темным. Рядом — умывальник с заляпанной раковиной. Но главным предметом была огромная кровать с просевшим матрацем, застеленная когда-то ярким, а теперь засаленным и рваным покрывалом.       — Опять пришел, — хрипло просипела Марта, закуривая самокрутку дрожащими руками. — Я уже все сказала твоим жандармам.       — Скажешь и мне. — Леман остался стоять, заняв почти все свободное пространство, — И еще раз расскажешь фройляйн здесь. Про тот вечер. Про Алису.       Марта оценивающе посмотрела на Елену, и в ее взгляде мелькнуло тень насмешливого сожаления.       — Барышня забрела не в те края. Место тут нечистое.       — Рассказывай, Марта, — нетерпеливо бросил Леман.       Марта вздохнула, выпуская струйку дыма.       — Что рассказывать-то? Видела я их. Возле фонаря у выхода из переулка. Он — ну, тот, с усиками, красивый такой, в дорогом пальто. На иностранца похож… Она — Алиса… — голос Марты дрогнул, и она снова съежилась, чтобы скрыть слабину, — Он ее к машине своей тащил. А она упиралась, плакала даже, слышно было. Говорила: «Отстань, я не поеду, я боюсь». А он… — Марта замолчала, ее глаза стали пустыми. — Он смеялся. Сказал ей что-то по-своему, непонятно. А потом… силком ее потащил. Я испугалась. У них там, у господ, свои дела. Там… в машине его, еще голоса доносились. Я не разобрала, правда. Но понятно, что на нашем говорили. Я тогда убежала. Больше ее не видела.       Елена слушала, и каждая фраза вонзалась в нее, как отточенный нож. «Красивый, с усиками… в дорогом пальто… на иностранца похож…». В ушах стоял звон. Перед глазами плыл образ — надменное, холодно-красивое лицо Владимира. Его изысканные усики. Его дорогое английское пальто. И привычная манера говорить по-русски, когда он особенно возбужден. Алиса боялась его. Как и Елена. Они обе оказались его жертвами, только Елена лишь по чистой случайности еще оставалась жива, а Алиса… за нее некому было заступиться.       Леман задавал еще вопросы, но Елена уже не слышала ответов. Она стояла, опираясь о косяк двери, чувствуя, как стены этой крошечной каморки смыкаются вокруг нее. Весь ее мир — Смольный институт, воспоминания о бальных платьях и запахе жасмина в родовом имении — рухнул в одночасье, погребенный под ужасающей, чудовищной правдой.       Ее брат. Князь Владимир Мещерский. Не просто повеса и расточитель. Он оказался последним, кто видел Алису живой. Он силой тащил ее к своей машине. И теперь Алиса мертва.       Тошнота подкатила к горлу. Горький привкус страха и отвращения наполнил ее рот. Елена смотрела на замызганный пол, на щель, откуда дуло холодом, и понимала, что ад — это не пламя. Ад — это ледяное, всепоглощающее знание, что кровь, текущая в ее собственных жилах, может быть столь же темной и липкой, как грязь в этом переулке.             

***

      Тяжелые башенные часы на Цвингере пробили шесть раз. Их звон глухо прорвался сквозь стены министерства. Штрекер вернулся в свой кабинет, скинув с плеч мокрое от осенней измороси пальто. Первое, что он разглядел в полумраке, — аккуратно сложенные на соседнем столе бумаги. Второе — нетронутую плетеную корзину, из которой все еще исходил слабый запах теплого хлеба и копченостей.       Он замер. Тиканье настенных часов внезапно стало оглушительно громким. Штрекер подошел к корзине, откинул салфетку. Все было там: хлеб, яйцо, фляжка. Нетронутое. И записка с его приказом, которую он тотчас смял…       В дверь постучали. Тихо, почти подобострастно.       — Войдите, — бросил Штрекер, не оборачиваясь.       Дверь скрипнула, пропуская асессора Кернера.       — Герр прокурор, — начал он, заламывая руки. — Я… я хотел доложить о фройляйн…       — Говорите, Кернер, — Штрекер повернулся к нему, и его взгляд, холодный и тяжелый, заставил асессора съежиться.       — Я… я видел, как она уходила. Часа в четыре. С комиссаром Леманом. Они… они весьма оживленно беседовали.       Кернер умолк, сглатывая. Штрекер не шевельнулся. Только его взгляд стал еще холоднее, еще непроницаемее. Желание Кернера выслужиться после сегодняшней трепки оказалась Штрекеру полезной.       Штрекер жестом приказал Кернеру идти, и тот тотчас скрылся за дверью. Он остался один. И не зажег свет. Сидел в растущих сумерках, и каждая минута, отмеряемая часами, капала в его сознание раскаленной смолой. Семь. Канцелярия затихла, чиновники разошлись. Восемь. Половина девятого. В без четверти девять он уже не сидел, а стоял у окна, сжимая раму так, что пальцы немели. Его гнев преобразовался в нечто твердое, ледяное и очень острое. Леман, думал про себя Штрекер, и его лакейские, влюбленные глаза…       Их шаги в пустом коридоре он услышал около девяти. Дверь открылась, впуская желтый свет из коридора и их двоих. Штрекер не двинулся с места.       — Где вы были? — его голос прозвучал ровно, но угрожающе.       Леман, увидев его фигуру в сумерках, сделал шаг навстречу, словно желал заслонить собой Елену. Она же стояла неподвижно.       — Герр прокурор, позвольте объяснить. Это касалось дела Алисы Келлер. Нашелся важный свидетель в Старом городе. И фройляйн…       — Я не Вас спрашиваю, комиссар! — Штрекер перебил Лемана, и его спокойствие треснуло, обнажив шипящую ярость. Он шагнул из темноты. — Как Вы посмели таскать мою помощницу по тем самым злачным переулкам, где режут друг друга за грош?! Вы с ума сошли?!       — Герр Штрекер, — вступилась Елена, хоть и голос ее звучал слабо, — Это моя вина… Я сама уговорила герра Лемана взять меня с собой на допрос свидетеля. Это было важно… для меня.       — Молчать! — рявкнул Штрекер и от его восклицания Елена отшатнулась, словно от пощечины. Он перевел гневный взгляд на Лемана, — Вы превысили полномочия, комиссар. А теперь — вон. Немедленно. И не приближайтесь к фройляйн даже в радиусе мили…       Штрекер шипел, точно змея перед броском, сверля ледяным взглядом нахмурившегося Лемана. Елена повернула к нему голову и мягко кивнула:       — Простите, герр комиссар. Герр прокурор сегодня не в духе. Прошу Вас, простите его. И благодарю за помощь.       Штрекер замер. А Леман, пораженный ее удивительно ровным голосом и достоинством, только слабо кивнул. Он вышел, попутно бросив на Штрекера возмущенный взгляд, и плотно закрыл за собой дверь.       Стало совсем тихо. Елена прикрыла глаза от усталости и головной боли. Поездка с Леманом вымотала, а слова Марты так и звучали в ее мозгу. Но она продолжала держаться… держаться ровно, спокойно, как и полагало княжне. Штрекер сверлил ее напряженным взглядом, и повисла тягостная тишина. Теперь он глядел побеждено, разочарованно. Это был взгляд мужа, поймавший супругу за изменой. Однако Елена и бровью не повела. Не прятала глаза, не сжалась… уже стало неважно.       — Ты получила мой приказ? — наконец прозвучал его голос, такой ровный и тяжелый.       — Получила.       — И что же? Он не имеет никакого значения? — он сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее, — Так?       — Нет… — она попыталась собраться с мыслями, — Дело оказалось срочным. Свидетель по делу Алисы…       — Я не спрашиваю о деле! — его голос на мгновение сорвался, выдав напряжение, но он тут же овладел собой, — Я спрашиваю о моем приказе. О твоем неповиновении. О том, что ты предпочла пойти с ним, вместо того чтобы остаться здесь, в безопасности.       Он видел, как она вздрогнула от его восклицания. Отступила на шаг. Он испугал ее.       — Поверьте, герр Штрекер, я не преследовала цели Вас оскорбить, — ее голосок чуть дрогнул, — но дело Алисы… это важно.       Штрекер, уже распаленный собственным гневом, подошел к ней осторожно, как хищник подкрадывался к добыче.       — Ты заставила меня волноваться… — процедил Штрекер. Он подошел к ней еще ближе, и Елена ощутила тепло его тела и аромат одеколона, — Я забочусь о тебе… предлагаю защиту, но ты предпочитаешь шляться по этим грязным переулкам с Леманом…       — Я… — выдохнула она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я лишь делала свою работу.       — Твоя работа — быть здесь! Рядом со мной. Где ты в безопасности. Где я могу оберегать тебя. Видеть тебя. Знать, что с тобой все в порядке. Почему ты этого не понимаешь?       Он замолчал, внимательно глядя на нее, и его взгляд стал вдруг уязвимым.       — Я не знаю, что еще сделать, чтобы заслужить твое расположение. Как еще подступиться, чтобы ты не вздрагивала от моего прикосновения, как от удара. Чтобы ты видела во мне не тюремщика, а… — он запнулся, подбирая слова, — человека, который значит для тебя нечто большее, чем какой-то уличный полицейский. Я хочу быть важнее, Елена… Ведь я не враг тебе, а единственный твой союзник.       Елена, чьи глаза уже давно наполнились слезами, силилась, чтобы они не упали на щеки. Но те предательски потекли на ее лицо. Штрекер, наблюдая за ее меняющимся выражением, поднес пальцы к ней и осторожно вытер слезы, не размазывая их, а собирая, точно драгоценные камни.       — Я так устала… — не выдержала Елена, всхлипывая, — очень устала. Неужто не будет света в этой кромешной тьме?..       — Будет. Я могу показать его… и я ничего для тебя не пожалею. Никогда. Ты никогда не будешь знать усталости впредь, — он осторожно провел по ее волосам, наблюдая за ее реакцией, — если бы ты позволила… Если бы стала послушной… Покорись же. Покорись.       — Вы… Вы пугаете меня. Порой Вы походите на душевнобольного, на одержимого… Я боюсь Вас. Вы как Василиск, способный уничтожить меня одним взглядом. Обратить в пепел…       — Я для тебя такое чудовище?.. — прошептал он у самого ее уха.       Елена сглотнула от его горячего дыхания на своих волосах и тяжело вздохнула.       — Не чудовище…       — Я никогда не сделал бы тебе больно, — перебил он вдруг, — я хочу только защитить. Ты… ты дорога мне.       Елена замерла, и весь мир сузился до его лица, до его глаз, в которых вдруг не осталось ни холода, ни ярости, ни привычной маски непроницаемого прокурора. Перед ней стоял человек. Раненый, уставший, признающийся в своей слабости. И в этой слабости он внезапно стал страшнее и могущественнее, чем во всей своей прежней силе.       Внутри нее, словно что-то оборвалось. Тот самый «Василиск», чей взгляд, как ей казалось, мог испепелить, смотрел на нее теперь с такой обнаженной, почти невыносимой нежностью, что у нее перехватило дыхание. Это было хуже его гнева. Страшнее любой угрозы. Потому что против гнева можно было бороться, а против этого — нет.       — Я прошу Вас… — прошептала она прерывисто, — я хочу. Сама хочу. Хочу забыться с Вами. И ни о чем не вспоминать. Только Вы сможете это сделать. И я хочу, чтобы это были Вы.       Его губы тотчас нашли ее с такой стремительностью, что Елена не успела даже вздохнуть. Это был не вопрос, а утверждение, жадное, властное, полное долго сдерживаемой страсти. Он пил ее, словно утолял жажду, вбирая в себя весь ее страх, всю ее истощающую усталость. И она отвечала — сначала робко, потом все смелее, цепляясь за него, как за единственную твердь в бушующем море.       И вдруг — он отстранился. Резко, почти грубо. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза, горящие в полумраке, впивались в ее заплаканное лицо.       — Ты… ты боишься меня сейчас? — его голос был хриплым, прерывистым, — Скажи правду. Боишься?       Она смотрела на Штрекера, вся дрожа, с распухшими от его поцелуя губами, и качала головой, не в силах вымолвить ни слова. После, собрав остатки сил, выдохнула:       — Нет. Нет… Я не боюсь. Я хочу… я хочу еще.       Этих слов стало достаточно. И с его губ сорвался низкий, сдавленный стон — звук облегчения, триумфа и чего-то бесконечно глубокого. Он снова прильнул к ней с новой, отчаянной лаской, целуя ее лицо — веки, виски, мокрые от слез щеки, подбородок.       — Я с ума сходил, — шептал он меж поцелуев, — Когда тебя не было… когда не знал, где ты… с кем ты… Боже, Елена…       Штрекер прижимал ее к себе так сильно, что кости болезненно заныли. Но он желал лишь единственного — вобрать ее в себя, спрятать, уберечь.       — Я никуда не отпущу тебя, — его губы жгли ее кожу, а слова впивались в сердце, — Никогда. Слышишь? Никогда. Ты принадлежишь мне. Я смогу уберечь. Смогу защитить…       Штрекер не договорил, снова найдя ее губы, и этот поцелуй был глубже, страстнее, откровеннее… Елена отдавалась его огню, захваченная этим вихрем, как и желала. Теперь существовали лишь жар его тела, вкус его губ и власть этих объятий…