Испытание невинностью

      Неделю спустя, в один из тех ноябрьских дней, когда свет, казалось, не струился, а сочился сквозь запотевшие стекла Дворца правосудия, словно сквозь слепые глаза утопленника, в кабинет Штрекера вошел человек, чье появление всегда вносило струю ледяного, служебного воздуха. Это оказался судебный следователь герр Кольбе — мужчина с фигурой, напоминающей обрубок векового дуба, и лицом, высеченным из гранита усердием и скукой. Его усы, подстриженные с педантичной точностью, и пронзительный, ничего не выражающий взгляд делали его похожим на бухгалтера, ведущего счет не деньгам, а человеческим грехам. Он являлся, пожалуй, единственным, к кому Штрекер питал нечто, отдаленно напоминающее уважение — к его безжалостности к делам.       Дункле, присутствовавший в кабинете, при его появлении вытянулся в почтительной, почти раболепной позе, словно пудель, завидевший более крупного пса.       — Штрекер, — произнес герр Кольбе без предисловий, его голос прозвучал глухо и ровно, как стук каблуков по каменному полу тюремного коридора. — По делу Штеффенса. Один из соучастников, барон фон Хаггерн, раскололся. В обмен на пожизненное заключение вместо веревки, он дал показания о захоронении. За городом. В лесу под Коссвигом.       Штрекер, до этого часа сидевший в кресле с видом человека, размышляющего о тщете всего сущего, медленно поднял голову. Его собственные демоны, копошившиеся в его черепе все эти недели, на мгновение отступили.       — И?       — Он признался в убийстве княжны Бельской. Анны Бельской. Русской эмигрантки, пропавшей в октябре, — герр Кольбе выдохнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее профессиональное удовлетворение алхимика, нашедшего нужный реагент. — Но мне нужны Вы на месте. Формальности. Опознание, если останки… поддадутся опознанию. И Ваша подпись на протоколе осмотра. Без прокурора это будет не более чем прогулка по лесу с лопатой.       Штрекер встал. Движение его оказалось резким, полным внезапно вернувшейся энергии. Дункле, уловив этот порыв, уже засеменил, готовый сопровождать его, как тень.       — Дункле, — Штрекер остановил его жестом, холодным и отсекающим. — Останешься.       Дункле замер, и лицо его выразило немое недоумение. Штрекер повернулся к герру Кольбе:       — Я поеду с Вами, — сказал он. И затем, после паузы, в которой слышалось тиканье напольных часов добавил, обращаясь к Дункле через плечо, — И вызови сюда фройляйн. Она поедет с нами.       В кабинете повисла тишина. Герр Кольбе лишь чуть приподнял густую бровь. Дункле побледнел. Штрекер же стоял, глядя в окно, где ноябрьский ветер гнал по небу клочья грязной ваты туч. Он снова был прокурором. Следователем. Охотником. И его добыча, его боль, его наказание и искупление — все это теперь воплощалось в одной-единственной, хрупкой фигуре, которую он приказывал вызвать к нему, словно вещественное доказательство по делу, в котором сам был и обвиняемым, и судьей.

***

      Дверь в ее ледяную обитель скрипнула с той особой, церемонной медлительностью, что свойственна всем дурным вестям. На пороге, залитый унылым светом ноября, застыл Дункле. Его фигура, худая и прямая, казалась вырезанной из темного картона. На его лице, обычно бесстрастном, играла тонкая гримаса надменности.       — Фройляйн, — произнес он, и его голос прозвучал, как скрип пера по сухой бумаге. — Герр прокурор требует Вашего присутствия. Немедленно.       Сердце Елены совершило в груди нелепый, болезненный кульбит — не радость, но некое щемящее, трепетное оживление, столь же неожиданное, сколь и унизительное. За все эти недели ледяного забвения, этой пыточной тишины, он ни разу не вспомнил об ее существовании. И вот теперь — «требует».       Она вошла в его кабинет, и воздух здесь показался ей густым и тяжелым, словно пропитанным электричеством надвигающейся грозы. Штрекер стоял у окна, спиной к ней, его темный пиджак сливался с тусклостью, наползавшей на Дрезден. Все в его позе дышало отстраненностью и холодным величием скалы, недоступной ни ветрам, ни человеческим слабостям.       — Вы желали меня видеть, герр прокурор? — ее собственный голос прозвучал тихо и робко, но в этой робости оттенилась нить достоинства, которую она сумела выковать в своем изгнании.       Штрекер медленно повернулся. Его лицо было бледной маской, лишенной каких-либо чувств. Но едва его взгляд скользнул по ее фигуре — по простому, поношенному платью, по бледным, почти прозрачным щекам, по рукам, все еще сохранявшим следы архивной пыли, — в глубине его глаз, этих темных озер, мелькнула крошечная, мгновенная искра. Словно кто-то чиркнул зажигалкой в кромешной тьме.       — Да, — произнес он ровно и холодно. — Нам предстоит поездка. Вы нужны для опознания. Дело княжны Бельской. В лесу нашли тело.       Штрекер сделал паузу, наблюдая за ней. Наблюдая, как она замирает, как тень боли и сострадания пробегает по ее лицу. Он видел все — и бледность, и усталость, и ту странную, болезненную радость, что таилась в глубине ее взгляда при виде его. И это зрелище — зрелище ее немого страдания и внезапной странной радости — жгло его изнутри, распаляя ту самую жгучую, болезненную страсть, которую он тщетно пытался похоронить под грудой официальных бумаг.       — Вам не кажется, фройляйн, — продолжал он, и в его голосе зазвучала ядовитая, колкая нотка, — что Ваше излишнее… участие… в судьбах заключенных несколько диссонирует с готовностью сопровождать меня на место, где лежит настоящая, а не вымышленная жертва?       Он говорил, стараясь уколоть ее, ранить, отомстить за те недели мучительной тоски, что он испытывал в ее отсутствие. И каждый мускул его лица напрягся до предела, сдерживая бурю. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались так, что ногти впились в ладонь. Он дышал ее близостью, этим знакомым, терпким ароматом бедности и женской слабости, смешанным с запахом старой бумаги, и эта смесь оказалось опьянительнее любого коньяка.       А она стояла, сдерживая дрожь, и чувствовала, как воздух между ними сгущается, становясь плотным и звенящим, как натянутая струна. Елена видела блеск его глаз, слышала легкую хрипотцу в его, старающемся быть холодным, голосе, и понимала — с мучительной, сладкой ясностью, — что его равнодушие было ложью. Ложью, за которой скрывалась та же буря, что бушевала и в ней. И в этом молчаливом, наэлектризованном признании заключалась и пытка, и странное, извращенное блаженство.

***

      Поездка в «Опеле» стала для Штрекера особой формой пытки, изощренной и сладостной. Пахло кожей, мокрой тканью ее пальто и ею самой… Этот аромат сводил его с ума. Он сидел, уставившись в запотевшее стекло, по которому стекали грязные слезы ноябрьского дождя, но все его существо оставалось сосредоточено на том узком пространстве, что отделяло его от нее. Он чувствовал исходящее от Елены тепло, слышал тихий звук ее дыхания. Его пальцы сжимались с такой силой, что могли бы раздавить камень. Ему хотелось протянуть руку, ощутить под пальцами тонкую кость ее запястья, впиться в ее бледные, безмолвные губы, заставить их издать хоть какой-то звук — крик, стон, что угодно, лишь бы разрушить эту невыносимую тишину, эту стену отчуждения, что была тоньше бумажного листа и прочнее стали. Однако Штрекер оставался недвижим, изваяние в дорогом пиджаке, с лицом, обращенным к промокшему миру за окном.       Машина остановилась на опушке леса, такого же голого и промозглого, как скелет мертвого животного. Им предстоял долгий путь пешком. Ветер, холодный и влажный, хлестал по лицам, забираясь под одежду. Елена шла, подобравшись, ее руки, засунутые в карманы, дрожали — и от пронизывающего холода, и от страха перед тем, что им предстояло увидеть. Она старалась не подавать вида, но Штрекер видел все — и мелкую дрожь ее плеч, и то, как она кусала губу, чтобы зубы не стучали.       Наконец они вышли на поляну. Место это оказалось унылым и безотрадным: несколько кривых сосен, почва, превратившаяся в липкую, черную грязь, и группа мужчин, стоявших вокруг свежевырытой ямы. Воздух пах сырой землей, разложением и формальностью.       Их встретил герр Кольбе, кивнувший Штрекеру своим обычным, безэмоциональным кивком. А рядом, под присмотром двух унтер-офицеров, стоял он — барон фон Хаггерн. Тот, чьи показания привели их сюда. Вид его был жалок до отвращения. Некогда, должно быть, щеголеватый, он теперь напоминал мокрую, перепуганную курицу. Его дорогой, но помятый костюм был в грязи, лицо — серо-зеленое, с безумными, бегающими глазками, в которых читался животный, ничем не прикрытый страх. На его тонких, аристократических запястьях поблескивали стальные наручники, выглядевшие на нем столь же нелепо, как и на манекене в витрине.       Штрекер окинул его взглядом — быстрым, брезгливым, исполненным ледяного презрения. Вот он, хищник, думал Штрекер, пока у него были деньги и власть, он воображал себя богом, а, лишившись всего, трусливая, дрожащая букашка, готовая на все, лишь бы спасти свою жалкую шкуру.       Рядом с герром Кольбе стояли несколько офицеров из комиссариата — грубоватые, с озабоченными лицами люди в шинелях, с которыми он, видимо, предпочитал иметь дело. Елена, разглядывая их, удивилась отсутствию Лемана, ведь он являлся комиссаром…       Офицеры принялись за работу с мрачной, методичной решимостью. Лопаты с противным чавкающим звуком вгрызались в липкую, почти черную глину, смешанную с прелыми листьями. Ноябрьский ветер, пронизывающий до костей, шелестел голыми ветвями, словно торопя их. Наконец, лопата одного из офицеров звякнула о что-то твердое, но глухое. И вот, из холодной, алчной утробы земли показалось нечто.       Это оказалась не смерть, а ее карикатура, ее злобный памфлет. Тело, вернее, то, что от него осталось, было завернуто в пропитанную землей и невыразимыми жидкостями простыню. Когда ее откинули, открылось то, что заставило даже офицеров на мгновение замереть. Это была молодая женщина, вернее, ее оболочка. Лицо, когда-то, должно быть, миловидное, стало обезображено не разложением, а людской жестокостью. Одна глазница оказалась пустой, черной впадиной, вторая — прикрыта опухшими, посиневшими веками. Кожа, где ее еще можно было опознать, цвета грязного воска, покрытая сине-багровыми пятнами и следами укусов лесных тварей. Волосы, некогда русые, спутались в один грязный, мокрый комок, вплетенный в глину. И… ее шея. На ней, помимо темной полосы удушения, зияла длинная, неровная рана, более походившая на рот, беззубый и немой, из которого когда-то хлынула жизнь. Ее руки были скрючены и неестественно вывернуты, пальцы сломаны, ногти сорваны. Платье на ней разорвано в клочья, обнажив грудь, на которой кто-то вырезал грубый, кощунственный символ.       Герр Кольбе стоял неподвижно, его гранитное лицо не дрогнуло ни единой мышцей. Он изучал останки с тем же бесстрастием, с каким изучал бы схему расположения мебели на месте преступления. Его офицеры, бледные, но собранные, старались смотреть куда-то в пространство над ямой.       И тогда раздался звук. Это был барон фон Хаггерн. Не крик ужаса, не стон раскаяния, а сдавленный, похожий на икоту, смешок. Его трясущееся тело вдруг перестало дрожать. Он вытянул шею, его глаза, до этого бегающие и испуганные, застыли, в них вспыхнул странный, влажный блеск. На его губах, синих от холода, появилась уродливая, блаженная улыбка. Он смотрел на свое творение, и в его взгляде читалось не отвращение, а сладострастное воспоминание, темная, неприкрытая радость от вновь пережитого мгновения совершеннейшей власти над беззащитным существом.       Штрекер оставался бесстрастен. Его лицо вновь казалось маской. Однако на останки он даже не глядел… Взгляд его был прикован к Елене. Он наблюдал. Видел, как кровь отливает от ее лица, оставляя его мертвенно-белым, как бумага. Видел, как ее зрачки расширяются от ужаса, как горло сглатывает судорожный спазм. Как ее пальцы, спрятанные в складках пальто, сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти должны были впиться в ладони. Она смотрела на эту растерзанную юность — княжна Анна была, судя по останкам, почти девочкой — и в ее глазах стояла невысказанная жалость, смешанная с всепоглощающим ужасом.       Слезы, острые и соленые, подступили к ее глазам, застилая зловещую картину пеленой. Но она знала — знала по тому жгучему, неотрывному взгляду Штрекера, что он ждет этого… И Елена крепилась. Сглотнула комок в горле, заставляя себя дышать глубже, вопреки тошноте, подкатывающей к горлу от сладковато-трупного смрада. Она не заплакала. Не отвернулась. Она смотрела, словно отдавая последнюю дань уважения княжне Анне, мысленно шепча молитву, чтобы ее измученная душа наконец обрела покой.       И тогда Штрекер, не сводя с нее глаз, сделал два тихих шага вперед. Он остановился у нее за спиной, так близко, что Елена почувствовала тепло его тела сквозь холодный воздух. Он наклонился, и его губы почти коснулись ее уха. Его шепот был едва слышен, но он прозвучал для нее громче любого крика, проникая прямо в мозг, в самое сердце:       — Это могла быть ты.

***

      — Судебный доктор Остхофф оповестил, что задержится, — произнес герр Кольбе своим глухим, лишенным интонаций голосом, словно сообщая об опоздании поезда.       Штрекер фыркнул — короткий, презрительный звук, более красноречивый, чем любая тирада. Остхофф с его вечными желудочными коликами и любовью к комфорту являлся для него воплощением служебной несостоятельности, жуком, ползающим по телу Правосудия.       Тем временем герр Кольбе, не обращая внимания на эту немую реплику, закончил выводить своим убористым, безличным почерком последние строки в протоколе. Он подошел к Штрекеру, протянул ему папку и перьевую ручку. Тот принял их с тем же бесстрастием, с каким принимал утренние газеты, и начертал в отведенном месте свою фамилию — резкую, угловатую, похожую на след от удара кинжала. Затем герр Кольбе повернулся к Елене. Его взгляд, лишенный всякого выражения, скользнул по ее бледному лицу.       — Вам надлежит расписаться здесь, фройляйн, — сказал он, указывая ручкой на строку с печатным текстом: «Понятая». — В удостоверение того, что Вы присутствовали при эксгумации и опознании трупа Анны Бельской и не имеете замечаний к составлению протокола.       Фраза эта, решительно бюрократическая, холодная и стерильная, повисла в воздухе, создавая чудовищный диссонанс с тем, что лежало в яме всего в нескольких шагах. «Не имеете замечаний». К изувеченному лицу, к сорванным ногтям, к тому немому крику, что застыл в пустой глазнице. Елена молча взяла перьевую ручку. Она ощущалась холодной и тяжелой. Ее пальцы дрожали, но она, стиснув зубы, вывела свое имя прямо под его разящей подписью.       Штрекер все это время наблюдал за ней с пристальностью хирурга, следящего за пульсом пациента на операционном столе. Он видел бледность ее пальцев, легкую дрожь в запястье, но видел и то, как она, закончив, отдала ручку Кольбе с почти механическим, вымученным достоинством. Она держалась. Не сломалась.       И Штрекер резко отвернулся, его взгляд упал на хмурое, затянутое свинцовой пеленой небо, с которого начал сеять мелкий, колючий дождь.       — Погода, как и местные достопримечательности, отвратительна, Кольбе, — огрызнулся он, и в его голосе зазвучало знакомое, стальное нетерпение. — Мы здесь не на пикнике. Пора.       И, не дожидаясь ответа, он круто повернулся и зашагал прочь от ямы, от этого места печали и грязи, уводя с собой свою молчаливую, дрожащую добычу, свою боль, свою муку и свою странную, неизбывную гордость за нее.

***

      Молчание в кабинете было густым и тягучим, как патока. Пыль, взметнувшаяся было при их возвращении, вновь осела на толстые корешки фолиантов. Штрекер, стоя у своего стола, испытывал противоречивое чувство — некое горькое, едкое горение, в котором причудливо сплетались гордость за ее стоицизм и яростное негодование от того, что этот стоицизм был направлен против него. Ему отчаянно хотелось вновь задеть ее, уязвить, продлить эти мучительные, но единственно возможные для них мгновения общения.       — Я ожидал от Вас большего, фройляйн, — произнес он, и его голос прозвучал холодно и оценивающе. — Большей… сдержанности. Ваши эмоции — роскошь, которую мы не можем себе позволить в нашем ремесле.       Елена стояла, такая же бледная, ее взгляд устремился куда-то в пространство за его спиной, где призрак княжны Анны все еще трепетал в воздухе.       — Для меня это впервые, герр прокурор, — тихо ответила она, сохраняя остатки самообладания. И затем, осмелев, впервые за этот день прямо взглянув на него, добавила: — Вы ко мне слишком строги. Но я понимаю… почему.       Задел. Добился все-таки. Уголки его губ медленно, почти против его воли, поползли вверх, складываясь в гадкую, кривую улыбку.       — О, понимаете? Какая проницательность. Вы, должно быть, изучали меня по ночам, как я изучаю протоколы. И что же Вы там разглядели? Доброго самаритянина?       Елена не дрогнула, приняв и эту колкость.       — Я была удивлена, — парировала она с той же тихой, но внезапно обретенной твердостью, — не увидев сегодня Лемана. Комиссара Лемана. На таком деле его отсутствие кажется… странным.       Имя это, брошенное в тишину кабинета, подействовало на Штрекера, как удар бича. Кровь ударила ему в лицо, залив щеки густым, нездоровым румянцем. В глазах, словно из-под пепла, вспыхнула знакомая, ядовитая искра ревности.       — Леман? — его голос прозвучал остро, как лезвие бритвы. — И зачем Вам, скажите на милость, этот упитанный болван? Раньше? Теперь? Чем он мог бы Вам помочь? Угостил бы сигарой? Провел экскурсию по участку? Спас бы Вас от Штеффенса? — Он сделал многозначительную паузу, которая оказалась тяжелой, как надгробная плита. — Нет. Это сделал я. Только я.       Елена хотела возразить, найти какие-то слова, но они застряли в горле. Он был прав. Ужасающе, кощунственно прав. И ее молчание он воспринял как капитуляцию. Штрекер подошел ближе, его шаги были бесшумны на толстом ковре. Он склонился над ее поникшей фигурой, внимательно изучая изгиб шеи, каждую ресницу, отбрасывающую тень на бледные щеки.       — Я был готов на все, — проговорил он голосом вдруг утратившим всю свою язвительность, став глухим и горьким, полным той самой боли, что таилась и в ней самой. — На все. Но ты… ты так и не смогла ринять этого. Принять меня.       Слова его, тяжелые и точные, как свинцовые печати, упали в гробовую тишину кабинета. И в Елене, под спудом ледяного ужаса и отчуждения, что-то дрогнуло. Противоречивые, давно подавляемые чувства, будто подземные воды, прорвались сквозь толщу страха. Она вспомнила ту тоску, что глодала ее все эти недели в ледяном архиве — тоску не по свободе, а по присутствию, по тому напряженному, опасному теплу, что исходило от него. Вспомнила и тот «бархатный склеп», приготовленный для нее с таким тщательным, таким безумным обожанием. И поняла страшную правду: она никогда не боялась комнаты. Она боялась того, что эта комната значила для него.       Елена собралась с силами, подняла голову, и слова пошли из самой глубины ее израненной души.       — Я никогда не хотела того «бархатного склепа». Не хотела той клетки… Я хотела… — голос ее дрогнул, она сглотнула подкативший к горлу ком, — я хотела Вас. Не за Вашу защиту. Не за то, что Вы могли дать. А за то… что было между нами. То тепло, что я… — она снова запнулась, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться, — я даже от матери не получала… А Вы… С Вами я чувствовала.       Она посмотрела на него, и в ее глазах стояла такая бездонная, такая горькая правда, что у него вдруг перехватило дыхание.       — Но оказалось, — продолжила Елена, и каждое слово давалось ей с мукой, — что я была нужна Вам лишь как экспонат. Чтобы заточить в Вашем личном музее. Как Вашу реликвию.       Штрекер стоял, пораженный. Его собственная, вывернутая наизнанку логика, его обожание, его забота — все это предстало перед ним в внезапно ослепительном и уродливом свете. Он медленно, словно во сне, пересек кабинет и схватил ее за плечи — но не с той прежней, сокрушающей силой, а почти бережно, с отчаянной, дрожащей осторожностью.       — Скажи, — его голос прозвучал хриплым, напряженным шепотом. — Скажи, почему ты на самом деле отказала. Почему?       Елена, раскрасневшаяся, возбужденная, почти задыхаясь, выплеснула ему в лицо:       — Потому что я поняла! Поняла, что Вам нужна не я! Вам нужна была пленница в Вашей тюрьме! А я, глупая мечтательница, навоображала!.. — и ее голос сорвался. — Почему… почему Вы не можете любить меня?.. Просто любить… как я…       Она не смогла договорить. Рыдания, долго сдерживаемые, прорвались наружу — беззвучные, сотрясающие все ее тело. Она стояла перед ним, беззащитная и сломленная, и в этом была такая пронзительная, такая обжигающая правда, что весь его лед треснул в одно мгновение.       Штрекер смотрел на нее, и его самого трясло от нахлынувшей, сокрушительной волны чувств — тоски, боли, и той безумной, невыразимой любви, что он всегда носил в себе, не находя иного выхода, кроме как в властвовании. Он видел ее — не княжну, не реликвию, а просто женщину, которая, вопреки всему, могла чувствовать к нему то, что он сам называл в себе немыслимым словом.       Не вынес… Он притянул ее к себе, и его губы, горячие и влажные, нашли ее заплаканные глаза, щеки, а после — ее губы. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй капитуляции, отчаяния и безмерного, безутешного обожания. И она, к его изумлению, не оттолкнула. Ее тело, еще секунду назад напряженное в рыданиях, внезапно обмякло, и Елена ответила — робко, неумело, но с тем самым облегчением, что приходит после долгой, мучительной боли, когда, наконец, прорывается наружу самый сокровенный, самый запретный гнойник. Они стояли, слившись воедино в этом странном, болезненном поцелуе, в кабинете, заваленном чужими грехами, и впервые за все время между ними не было ни тюремщика, ни узницы — лишь две одинокие, израненные души, нашедшие, наконец, самый примитивный и самый искренний способ сказать друг другу то, что не могли выразить словами.