Испытание невинностью

      Елена проснулась от звука захлопнувшейся двери — не громкого, но отчетливого, как щелчок отпираемого замка в тишине. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к отзвукам его шагов в передней, а после на лестнице, пока они не растворились в уличном гуле. И только тогда позволила себе ощутить простор постели, слишком большой для одного тела, и холодок простыни на его стороне.       Спальня была аскетичной, почти монашеской, и в этом оказывалась его безошибочная, мужественная печать. Тяжелый дубовый шкаф, комод с тусклым зеркалом, умывальный столик с фаянсовым кувшином и тазом. Стены, окрашенные в темно-серый, почти шиферный цвет, казалось, впитывали свет, а не отражали его. Но странное дело — эта суровая, мужская простота не угнетала ее. Напротив, Елена дышала им, его запахом — кожи, крахмала, чего-то острого и горьковатого, что было чистотой его одинокого существования. Здесь не чувствовалось бархатного гнета будуаров в Вайнбеле или в когда-то ее вилле. Здесь была крепость. И она, лежа в его постели, чувствовала себя не пленницей, а гарнизоном, принявшим эту цитадель под свою охрану. Чувство безопасности было плотным, осязаемым, как шерстяное одеяло, под которым она пряталась. Она принадлежала этому месту. А это место — ему.       Елена понимала, что его ждет служба, этот неумолимый механизм Дворца правосудия, в который он погружался с тем же фанатизмом, с каким теперь, казалось, погружался и в ее жизнь. Эта мысль вызывала не ревность, а тихое, почти профессиональное понимание.       Скрип двери, на сей раз осторожный, почтительный, прервал ее размышления. В проеме, не переступая порога, стояла девушка. Лет двадцати, не больше, в темно-синем платье и белоснежном, накрахмаленном переднике. Лицо ее было бледным и сдержанным, с большими, очень светлыми глазами, которые смотрели куда-то в точку на полу перед кроватью.       — Фрау Штрекер, — произнесла она тихим, ровным голосом, в котором не прозвучало ни подобострастия, ни фамильярности. — Меня зовут Фрейя. Ваша горничная. Прошу прощения, что потревожила.       Елена приподнялась на локте, и невольная, животная настороженность заставила ее на мгновение съежиться. Перед ней была не Марина, не та старая, морщинистая нянька с руками, пахнущими хлебом и ладаном, которая могла прикрикнуть, а потом прижать к своей мягкой, безгранично доброй груди. Эта была иной — юной, строгой, выверенной, как деталь в машине ее мужа. Дистанция между ними ощущалась физически.       — Здравствуйте, Фрейя, — ответила Елена, и ее собственный голос прозвучал слишком громко в тишине комнаты.       — Герр Штрекер просил передать, — продолжала она, не меняя тона, — что он сделал заказ в ателье на Кенигштрассе. Для Вас. Ткани уже доставлены. Он полагает, что сегодня Вам было бы удобно посетить портниху для снятия мерок.       Она говорила, как зачитывала докладную записку. Елена молча кивнула. Вспомнила его предложения — шелк, бархат, — от которых она тогда отказывалась. Теперь он распоряжался, не спрашивая. Распоряжался, как ее супруг. Это была забота, пусть и выраженная на языке приказов. И она, к собственному удивлению, оказалась готова принять.       — Хорошо. Я… я оденусь.       — Я помогу Вам, фрау Штрекер, — Фрейя сделала шаг вперед, но движение ее было таким осторожным, будто она приближалась к дикому зверю, а не к женщине в постели.       Елена позволила ей помочь. Пальцы Фрейи, быстрые и ловкие, застегивали крючки и пуговицы на ее простом платье — том самом, кремовом, что было на ней вчера в церкви.       — Вы давно… служите у герра Штрекера? — спросила Елена, чтобы нарушить тягостное молчание.       — Три года, фрау Штрекер, — последовал немедленный, четкий ответ. — С тех пор как приехала из деревни.       Больше она не добавила ни слова. Ни о нем, ни о себе. Она была идеальным слугой — бесстрастным, преданным и решительно непроницаемым инструментом. И глядя на ее склоненную, аккуратную головку, Елена с внезапной, щемящей остротой ощутила, как далеко осталась та жизнь, где служанка могла быть почти что матерью. Здесь все оказалось иначе. Тверже, холоднее, без сантиментов. Но, возможно, подумала Елена, позволяя Фрейе поправить складки на ее плече, именно такая прочность и нужна теперь. Дабы удержать тот хрупкий, невероятный мир, что начался вчера под сводами тихой церкви, в сиянии бледных ноябрьских хризантем.

***

      Штрекер вышел из дому затемно, когда ноябрьская ночь еще отступила, и воздух был густ, как чернила, и колок до костей. Желание остаться, видеть ее сонные глаза, чувствовать под рукой тепло ее плеча под простыней, казалось почти физической болью, тупой и сладкой. Но другая боль, острая и жгучая, гнала его вперед — необходимость поставить точку. Покончить с этим. С Валуа. Он должен был исчезнуть, раствориться, стать ничем, чтобы не мог даже тенью упасть на ту хрупкую действительность, что Штрекер только что обрел.       Дворец правосудия стоял темным, неподвижным массивом, и его собственные шаги по пустому мраморному коридору отдавались зловещим эхом. Он знал, что Дункле уже здесь — этот человечек, казалось, не спал вовсе, питаясь пылью архивов и смутным страхом перед начальством. Штрекер, не снимая пальто, прошел в свой кабинет и послал за ним.       Дункле явился мгновенно, вплыл в дверь, согнувшись в своей вечной, раболепной полупозе. Его лицо, бледное при свете одинокой лампы, выражало готовность, смешанную с вечным опасением.       — Герр прокурор, — прошептал он. — Вы так рано…       — Молчи, — отрезал Штрекер, садясь за стол, но не находя в себе сил откинуться на спинку. Все в нем было напряжено, как струна. — Немедленно устрой мне встречу с Валуа. В комнате для допросов. И передай все материалы по нему герру Кольбе. Сегодня же. Сейчас.       Дункле замер. Его тонкие пальцы слегка пошевелились, будто перебирая невидимые бумаги.       — Насчет передачи герру Кольбе… это можно устроить, конечно. Но встреча…       — Что «но»? Говори.       — Его… его уже нет, герр прокурор.       Воздух в кабинете словно загустел и вымер. Штрекер уставился на Дункле, не понимая.       — Нет? Что значит «нет»? Куда его перевели?       Дункле опустил глаза, его голос стал виноватым, шепелявым, словно он говорил с набитым ртом.       — Не перевели. Отпустили. Вчера вечером.       Штрекер медленно поднялся из-за стола. Он не верил своим ушам. Это была какая-то глупая, абсурдная шутка.       — Отпустили? Кто отпустил? На каком основании?       — Распоряжение из министерства юстиции, — зашептал Дункле, отступая на полшага. — Прямое. Его… его даже не имели права задерживать. Формально. Он — гражданин Швейцарии. Нейтральной страны. А обвинения… обвинения в шпионаже не были подтверждены достаточными доказательствами. Это постановление из министерства.       Штрекер стоял, и мир вокруг него качнулся, поплыл. Швейцария. Нейтралитет. Министерство. Бумаги, печати, бюрократическая машина, которую он сам так мастерски использовал, теперь обратилась против него. Валуа, этот жалкий, избитый француз, с его хищным глазом… оказался на свободе. Свободен!       — Вон, — прошипел Штрекер, и звук этот был похож на змеиное шипение. — Вон отсюда.       Дункле, не ожидая повторения, метнулся к двери и исчез, словно его и не было.       Штрекер остался один в полумраке. Он опустился в кресло, и руки его, лежавшие на столе, вдруг страшно похолодели. Валуа на свободе. Не в каменном мешке, не на пути в каторгу. Он где-то здесь, в Дрездене. И он знает. Он все знает. Он не станет молчать. Он будет ждать. Выберет возможность. Может быть, уже пишет донос. Или, что хуже, решит нанести удар более личный, более изощренный.       Мысль об Елене, об ее доверчивых, спящих сейчас глазах, пронзила его, как раскаленная игла. Нет. Этого не будет. Он не допустит.       Штрекер снова поднялся. Ярость, холодная и расчетливая, вытеснила первоначальное потрясение. Валуа думал, что выиграл. Думал, что бумажки и паспорт спасут его. Он ошибался. Закон был гибок. А воля человека, знающего, чего он хочет, — несгибаема.       Так, подумал Штрекер, ты на свободе. Хорошо. Найдем тебя еще раз. Но теперь уже без протоколов, без свидетелей, без министерских бумаг. Теперь — по-другому.       Он повернулся и резко рванул шнур звонка. Через мгновение в дверь снова несмело заглянул Дункле.       — Слушаю, герр прокурор?       Штрекер подошел к нему вплотную. Глядел сверху вниз на это бледное, испуганное лицо.       — Ты, Дункле, ведешь досье на всех, кто проходит через наши руки. На всех.       — Я… я стараюсь, герр прокурор, — пробормотал Дункле.       — Значит, на Валуа что-то есть. Не только обвинения в шпионаже. Адреса. Связи. Привычки. Все, что удалось выудить у него или о нем. Принеси мне. Все. Сейчас же.       В голосе Штрекера не было просьбы. Это был приказ человека, уже переступившего некую невидимую грань. Дункле понял это. Он молча кивнул и, пятясь, вышел. Штрекер остался ждать. Он смотрел на свои холодные руки. Теперь это была охота. И он знал, что остановиться не сможет. Пока Валуа дышит, он — угроза. А то, что принадлежало Штрекеру, он защищал до конца. Любой ценой. Даже если эта цена будет выше, чем он мог себе представить.

***

      Елена и Фрейя вышли от портнихи на Кенигштрассе, и серый, промозглый воздух ноября тотчас обступил их. Елена, ощущая под пальцами шероховатость образцов неброских, но добротных тканей — темно-синей, пепельно-серой, цвета увядшей розы, — думала о том, что положение супруги прокурора действительно обязывает. Она выбрала скромное, без всяких излишеств; ей казалось даже, что слишком просто, но мысль о том, чтобы щеголять в кричащих нарядах в такое время, была ей противна. Фрейя, как и подобает прислуге, шла рядом, соблюдая точную, почти механическую дистанцию, лицо ее казалось неподвижным и почтительным.       И в этот миг, когда они свернули на более тихую улицу, направляясь к ожидавшему их скромному экипажу, позади раздался голос. Голос мягкий, учтивый, с легким, едва уловимым акцентом.       — Mademoiselle… позвольте обратиться.       Елена обернулась. И невольно отступила на шаг, рука ее сама собою сжала сверток с образцами. Перед ней стоял Лукас Валуа. Она так и замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными недоумения и внезапного, холодного беспокойства. Ведь она была уверена… уже думала, что Валуа нет в Дрездене, что его наверняка осудили, отправили куда-то далеко…       — Фрейя, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от Валуа. — Поезжайте одна. Я… я дойду пешком.       Фрейя кивнула, без тени удивления или любопытства, и, забрав из ее рук сверток, направилась к их экипажу.       Валуа приблизился на несколько шагов, приподнимая потертый котелок. Он оказался одет в приличное, но заметно поношенное пальто, лицо его бледное, хоть и менее избитое, чем в комнате допросов, носило следы усталости и той особой, нервной остроты, что бывает у загнанных, но не сломленных зверей. Он держал в руках скромный портфель и смотрел на нее с вежливым, почти светским интересом, в котором, однако, сквозила та же хищная, оценивающая усмешка.       — Месье… Валуа, — выговорила она, и собственный голос показался ей чужим и слишком тихим.       — О, Вы помните мое имя! Я польщен, — он сделал небольшой, почти танцевальный шаг вперед, и его взгляд, быстрый и острый, как укол булавки, скользнул по ее лицу, по простому, теплому пальто, — Значит, слухи верны, madame… О Вашем счастливом событии. Вы выглядите превосходно. Цвет жизни Вам к лицу.       — Вы… Вас отпустили? — наконец выдавила она, сама не понимая, зачем задает этот вопрос.       Валуа мягко рассмеялся, и смех его был похож на сухой треск.       — Mais oui! Германское правосудие, при всей его… основательности, оказалось не в состоянии предъявить достаточных доказательств скромному швейцарскому картографу. Нелепое недоразумение. Я получил свои извинения и паспорт. — Он помолчал, и его глаза сузились, становясь еще более пронзительными. — Ваш супруг, madame, разумеется, желал иного исхода для меня. Но закон, как известно, суровая вещь. Порой он оказывается сильнее даже самой железной воли. Правда… — продолжал он, слегка наклонив голову, — немецкая полевая жандармерия оказалась не слишком щепетильна в вопросах вежливости и чужой собственности. У меня отняли все. Деньги. Вещи. Даже… — он сделал крошечную паузу, — одну старую карту. Очень ценную для меня. Сентиментальную ценность, знаете ли. Зарисовка местности. Память.       Он глядел на нее, словно проверяя, поймает ли она намек. Но лицо Елены выражало лишь вежливое, еще не рассеявшееся недоумение.       — Теперь Вы отправитесь домой? — спросила она искренне. — В Швейцарию?       — О, я не спешу, — он мягко возразил, водружая шляпу обратно на голову. — Дрезден… он привлекает меня. Своей архитектурой. Своими… историями. Особенно теми, что остались в прошлом, но от которых, знаете ли, иногда веет таким холодом, что он проникает и в настоящее. О! И примите мои поздравления! — заговорил он с внезапной легкостью, словно обсуждал недавнюю театральную постановку, — С Вашим новым положением. Фрау Штрекер. Это звучит… солидно.       Елена слегка покраснела, но улыбнулась, кивнув. Конфуз был мимолетным, естественным.       — Благодарю вас.       — Ваш супруг — человек решительный. Он умеет ставить точки. Как в делах, так и, как я понимаю, в личной жизни. Он надежная защита. Пока Вы… остаетесь в пределах той действительности, которую он Вам предложил…       Елене стало душно. Воздух, казалось, сгустился вокруг его слов. Она вспомнила бледное, искаженное яростью лицо Штрекера в комнате допросов, этот жалкий клочок бумаги с пометкой о колодце.       — Вы выражаетесь загадками, месье Валуа. Я не понимаю, о чем Вы… — выдохнула она, стараясь вложить в голос твердость.       — Разумеется, — кивнул Валуа с притворной печалью. — Зачем тревожить покой? Особенно такой свежий и хрупкий. Цените его, madame. Цените ту… безопасность, которую он Вам дарит. Однако помните, что некоторые истории, даже похороненные в песках, имеют свойство… проявляться. Как текст на старой карте, если подержать ее над огнем. Всегда находятся любопытные, кто любит разгадывать такие карты.       — Мне пора, — резко, почти грубо сказала она, сама удивившись своей резкости.       — Конечно, конечно, madame, — тотчас отозвался Валуа, снова приподнимая котелок. — Не смею задерживать. Да хранит вас Бог. И… Будьте осторожны на этих улицах. В наше время они стали такими… непредсказуемыми. Можно наткнуться на самые неожиданные воспоминания.       Он развернулся и зашагал прочь, быстро растворившись в потоке прохожих на Кенигштрассе. Елена осталась стоять одна. Ноябрьский ветер, холодный и влажный, трепал полы ее пальто. Она не двигалась, глядя в ту сторону, где исчез Валуа, и в душе ее, только что такой светлой, вновь шевельнулось что-то темное и тревожное — не сомнение в муже, нет, но холодная, щемящая тень того самого «песка», о котором говорил этот странный человек.

***

      Елена вернулась домой, принеся с улицы запах сырого ноябрьского воздуха и тонкую, невидимую пыль тревоги. Еще в передней, снимая мокрое от мелкой измороси пальто, она услышала голоса из спальни. Ровный голос Фрейи и его — низкий, напряженный, с той особой, режущей прокурорской ноткой, которая бывала у него только тогда, когда он выуживал показания у свидетеля.       Елена замерла на пороге их спальни. Фрейя поправляла уголок наволочки на их темной кровати. А Штрекер стоял спиной к двери, но всем напряженным станом своим ощущая ее присутствие. Голоса смолкли мгновенно, словно ножом перерезали. Фрейя, не оборачиваясь, сделала вид, что углублена в свое дело. Он же медленно повернулся. Лицо его казалось бледной маской, под глазами — синеватые тени, как от долгого недосыпа, но взгляд… взгляд был живым, жгучим, прикованным к ней с такой силой, что воздух между ними, словно затрещал.       — Вы вернулись, — произнесла Елена тихо, кивнув ему в знак приветствия.       Не сказав ни слова Фрейе, он лишь кивнул в сторону двери. Та, бросив на Елену быстрый, ничего не выражающий взгляд, выскользнула, оставив их одних в наступающих сумерках спальни.       Штрекер подошел к ней. Шаг его был твердым, но вся его фигура была натянута, как тетива.       — Где ты была?       Елена не опустила глаз. Она встретила его взгляд, и в ее собственном не оказалось ни страха, ни желания солгать. Она сняла перчатки и ответила:       — В ателье на Кенигштрассе. А после встретила его… Валуа. Я была весьма удивлена, что его отпустили.       Страшные опасения, те самые, что грызли его с того дня в комнате допросов, подтвердились. Не бумага, не слухи — живой, дышащий свидетель подошел к ней, заговорил с ней. К его Елене. Черная, ядовитая волна поднялась у него где-то внутри, сжимая горло. Но Штрекер стоял неподвижно.       — О чем… — он с трудом выдавил из себя, голос сорвался на хрипоту, — Что он сказал?       — Я нашла его странным человеком… Говорит загадками, экивоками… Однако он оставался вежлив, даже обходителен.       Его руки, до этого висевшие вдоль тела, медленно сжались в кулаки. Белые, тугие кулаки, в которых дрожала невысказанная ярость. Ярость не на нее, о нет. На того, кто осмелился. Осмелился подойти к ней. Коснуться ее мира своими грязными, многословными намеками.       Елена видела это напряжение. Видела, как побелели его костяшки. И тогда в ней, этой тихой, наблюдательной душе, что столько уже выстрадала, родился вопрос. Вопрос прямой, страшный в своей простоте. Елена подняла на него глаза — темные, глубокие, полные той самой мучительной, добровольной доверчивости, что всегда сводила его с ума.       — Герр Штрекер… Он знает о Вас что-то… такое, о чем Вы не желали, чтобы я узнала?       Вопрос этот повис в воздухе, тяжелый, как свинцовая гиря. Штрекер замер. Ступор, мгновенный и всепоглощающий, сковал его. Казалось, само время остановилось в этой их теплой спальне. После он резко, почти порывисто, шагнул к ней вплотную и схватил за плечи.       — Он ничего не знает! — прошипел он, и в его шепоте слышалось шипение загнанного в угол зверя. — Ничего! Он жалок. Он тщеславная, ничтожная букашка, которая пытается казаться больше, чем она есть! Ты понимаешь?       Елена смотрела на него. Смотрела пристально, без страха, но с той пронзительной ясностью, что порой посещает тихих людей. И где-то в самых глубинах, в тех потаенных уголках души, куда не доходит даже свет сознания, что-то шевельнулось. Что-то холодное и тяжелое. Валуа прав.       И тогда Штрекер взял ее руки. Нежно, но с такой силой, что она почувствовала в этих мужских пальцах всю мощь его отчаяния.       — Елена, — сказал он, и голос его вдруг сорвался, стал глухим, надтреснутым. — Мы теперь… супруги. Перед Богом, в которого ты веришь, и перед людьми. Ты моя жена. Я твой муж. Между нами… между нами не должно быть тайн, рожденных извне. Из уст какого-то проходимца. Ты должна… ты должна верить мне. Только мне. Не намекам, не шепоту из тени, а мне. Тому, кто стоит перед тобой. Тому, кто… — он запнулся, искажая слова, — кто был рядом с тобой. Кто готов был сгореть в своем чувстве. Кто и теперь… и теперь готов на все, чтобы оградить тебя от любой лжи. Любой.       Штрекер говорил, и в его словах ощущалась странная, исковерканная искренность. Он не лгал. Он верил в то, что говорил. Он предлагал ей не факты, а веру. Веру в него, как в единственную непреложную истину в ее жизни.       И в Елене закипела жестокая, безмолвная борьба. Две силы рвали ее на части. С одной стороны — жажда правды, чистоты, желание видеть его всего, без остатка, даже самое темное. С другой — его руки, держащие ее; его голос, дрожащий от неподдельной муки; его глаза, в которых, сквозь ярость и страх, светилось то самое, жгучее, невыносимое обожание, что стало воздухом ее новой жизни. Поверить ему? Или узнать?       Она стояла, бледная, почти прозрачная в вечерних сумерках, и смотрела на его лицо, искаженное страданием. И тогда сердце ее, это странное, непослушное сердце, что уже отдалось ему, сделало выбор. Не разумом. Чувством. Тем самым чувством, что связывало ее с ним прочнее всяких клятв.       Елена медленно наклонила голову. Не в знак согласия с его словами, а в знак капитуляции перед его болью. Перед их общей, такой хрупкой, такой дорогой действительностью.       — Я верю Вам, — прошептала она, и голос ее был тих, как шелест падающего листа. — Я верю.