маленькая преграда

      Быть лидером мнений тяжело.       Быть ребёнком двух вечно занятых людей тяжело.       Быть Хван Хëнджином тяжело.       Ребёнок, который никогда не получал ласку папы. Ребëнок, которому приходили лишь деньги на счета от отца.       Хваны никогда не отличались развитым эмоциональным интелектом. Но Хван Хëнджин вышел с тяжёлой инвалидностью в этом плане. Он вообще не чувствовал. Ничего и ни к кому.       Отец говорил, не отрываясь от телефона, что это хорошо. Альфа должен быть сильным, должен уметь быть стойким всегда. Альфа должен добиваться всего.       Папа улыбался змеино, когда умудрялся подложить партнёров-омег под сына и получить большую выгоду. Это всё, зачем он просил Хëнджина приехать.       Да, Хван Хëнджин определённо вырос настоящим психопатом. Но он даже не пытался симулировать эмоции. Его лицо всегда было каменным. Голова всегда пустела, если он не работал и не занимался чем-то загружающим на работе.       Он существовал, но не совсем. Его тело было бессмысленным.       Один день изменил всë. Даже не так. Секунды. Доля секунды.       На открытии городской выставки-аллеи с дикими растениями, среди всех людей. Среди тысячи. Глаза Хван Хëнджина упали на мальчишку-альфу, который ухватился за его штанину. Неуклюжий карапуз. Пухлощёкий и с красивыми лисьими глазками… Хëнджин нахмурился. На секунду ему показалось, что это его собственные смотрят на него же.       Отчаянный страх, а за ним светлое облегчение. Ребёнка подняли на руки и стали извиняться. Омега. Прекрасный. Его личико — ангельский лик. Такое нежное…       Ли Феликс целует сына в лоб, а Хëнджин вдруг испытывает раздражение. Такое дикое, что почти рычит, но успевает себя придержать.       «Ли Феликс» — на бейджике. Флорист. Значит, он сотрудник. Почему его ребёнок с ним на работе?       — Ох, простите моего котëнка, он иногда липнет к альфам. Психолог говорит, что он ищет отца.       — Где же он?       — Погиб прошлым летом.       Так Хëнджин влюбляется в человека, который полностью отдал себя своему сыну. Своему крошечному продолжению. Своему и своего покойного мужа.       Впервые Хëнджин радуется своим связям. Радуется, что может провернуть что угодно и остаться сухим. Даже героем.       Ночь, когда Феликса «вызывают срочно» на рабочее место (ведь, надо же, склад горит), Хван Хëнджин проникает в милую омежью квартиру. Всё обставлено мягкими игрушками, обклеено резиновыми уголочками, чтобы ребёнок не расшибся, если упадёт.       Надо же.       Столько заботы.       И всë ему. Чаду того, кто даже не остался рядом с Феликсом.       Разве смог бы омега признать, что ребёнок для него ноша?       С этой мыслью Хван Хëнджин помещает в рот спящего на кровати омеги ребёнка сразу несколько таблеток подавителя. Марка та же, что и у Феликса. Хëнджин знает, что всë пройдёт как по маслу. Даже когда мальчик отсыпается и тянет к нему руки.       — Папа?..              — Что…?       Хëнджин не позволяет упасть на колени. Не позволяет разбиться ещё и физически. Омеге плохо. Настолько, что собственное тело стремится помочь.       — В его крови было найдено высокое количество подавителя, — продолжал доктор.       А Феликс рассыпался. В руках Хëнджина распадался на частицы столь маленькие, что собрать уже и невозможно.       Хотя Хëнджин постарается.       И он соберëт.       Соберëт, но не сразу. Сейчас Феликс дрожит и уши ладонями закрывает. Его ресницы слипаются из-за слез, лицо из-за истерики краснеет, а всхлипы переходят почти в вопли.       Его нужно успокоить. Нужно ему помочь.       Хëнджин тянет омегу к скамейке, просит принести воды у подоспевшего к ним медбрата.       — Ангел, поедем домой?       — Нет! Дайте мне его увидеть.       Феликс неожиданно дёргается, из рук вырывается и на дрожащие ноги поднимается.       — Я никуда от него не уйду! Слышишь?!       Альфа пытался обнять, увести, но Феликс зверел всë больше. Его ангельская красота всё ещё ворожила, но теперь, после столь сильного смятения и боли… Он выглядел падшим великолепием. Его глаза потемнели, лицо обозленно вытянулось, а волосы растрепались.       Хëнджин бы хотел взять его сейчас. Он бы хотел, чтобы Феликс так же плакал под ним, чтобы просил больше… Но это позже. Его ребёнок всё ещё мешается, но это постепенно пройдёт. Пройдёт и останется ничем. Лишь воспоминанием за белыми непорочными крыльями святых существ.       — Я организую похороны.       Уже в автомобиле произносит мерно, как факт. Феликс после нескончаемого рыдания совсем ослаб. Его тело дрожало словно бы изнутри. Перемалывались кости, вены, органы. Феликс был ходячей мясорубкой.       — Нет, не нужно, господин Хван.       Что?       — Феликс?       — Нет, пожалуйста, нам больше не нужно видеться. Я не… больше я не смогу…       Слëзы вновь заполнили глаза. Его тело содрогнулось как-то слишком сильно.       — Феликс, у нас ещё вся жизнь впереди, не ставь сейчас крест, — ладонь умещается на чужую спину, но Феликс её отбрасывает.       Всë омежье нутро почему-то Хëнджину сопротивляется, словно знает.       Знает.       Чувствует.       Злобой пышет и хочет вцепиться в глотку.       Хëнджин хмыкает. Сигару прикуривает и к окну отворачивается.       Феликс погибает в этот день душой, а на следующий день соглашается стать мужем Хван Хëнджина, отказываясь ещё и жить своим телом.