только одному шиве и известно

Под кистью Нам Гю рождается мир. На полотне сочетание зеленого и голубого, яркие брызги серебристого и стального, маленькие крапинки посередь мольберта темно-алого, в них иллюстрируется кровь, война, расправа, грязюка и боль человечества. Нам Гю придумывает множество метафор на эти оттенки, размызганные по картине, улыбается собой довольный. Его вдохновитель лежит напротив на полусгнившем матраце, внутри которого поселились вредные клопы, выползающие ночами, чтобы покусаться. У Таноса потом чешутся икры. У Нам Гю нет. Видимо, у него иммунитет к себе подобным. Танос перемещает ладонь со лба на шею, театрально ахает и выгибается в пояснице. У Нам Гю дрогает рука. — Ты можешь позу не менять? Я вообще-то пишу. — Там даже не я изображаюсь, поумерь пыл, — бухтит Танос, но ладонь на лоб все равно возвращает. Лучше не ослушиваться Нам Гю, когда тот творит, его художественный гнев страшен, может запулить акварель в ебало, а Су Бону потом отмываться добрых полчаса. Сил на такую активность не хватит, даже если сильно захотеть. — Мне надо, чтобы ты так лежал, заткнись и слушайся, — Нам Гю натурально злится, а Танос и так слушается. Их маленькая студия за пятьсот двадцать тысяч вон в месяц пропахла масляными красками, грифелем карандаша, картоном, нестиранными вещами, застрявшим в стенах запахом табака и жира, каждый первый день они открывают форточки, чтобы освежить воздух, но тот уже не спасти, поэтому вместо кислорода в комнату залетают выхлопные газы. Они их выселяют с помощью опиатов. Танос кашляет. Танос шмыгает. Танос крутится на стуле около зеркала, разглядывая в отражении под разными ракурсами свою нахуй прожженную слизистую. В то время, пока Танос до болячек расчесывает свои икры, истерзанные клопами, Нам Гю расчесывает сгиб руки между плечом и предплечьем. — Может, музыку хотя бы включим? Мне уже скучно лежать, не двигаясь, — ноет Танос и трясет голой стопой. Голый Танос — ничего соблазнительного, привычная картина, привычнее, чем его нахождение одетым. Танос тоже творец, он так видит. Красота в наготе, красота в свободе, красота в откровенности своего тела. Нам Гю отмечает его эстетику каждую секунду, но член перестал вставать, еще когда они перешли на дешевый героин. Нам Гю вдыхает носом и тянется, не глядя, к проигрывателю. Слух поражает что-то колкое и сюрреалистичное, Танос прикрывает глаза в наслаждении и издает звук, подобный предоргазменной неге. Что там внутри его головы, только одному Шиве и известно. Нам Гю заканчивает свое детище к половине пятого утра, любуется развернувшейся агонией красок, от Таноса на картине только одна острая коленка где-то в центре, наштрихованная в самом начале, но она и была элементарным началом. Танос — начало всего. Танос — конец личности Нам Гю. Танос даже не заснул, не пикнул, смотрел из-под полуприкрытых век в потолок и одними губами вторил трекам, ублажающим его слух. Выдержал испытание верный понимающий пес. — Если я сейчас встану, а там от меня один мизинец, ты получишь, — проговаривает иссохнувшим горлом Су Бон и приподнимается на локтях, наблюдая за силуэтом тонкого и ломаного Нам Гю, разминающего свои кости около мольберта. Сейчас Нам Гю наконец разрешит встать и вложит в губы сигарету, и жизнь снова окажется прекрасной. — Там намного больше от тебя, чем ты сможешь увидеть, — проговаривает Нам Гю и вместо сигареты вкладывает в губы Таноса косяк, мягко плюхаясь рядом на прогнувшийся матрац. Бледные ноги длинные, вытянутые поперек лежбища, привлекают глаз, Нам Гю кладет руку чуть выше злополучной коленки. Кожа покрывается мурашками. — Ты замерз, да? А чего молчишь? Танос затягивается глубоко в легкие, щебетание оттаявшего Нам Гю звучит где-то на периферии сознания. Нет, он не замерз. Или давно уже перестал чувствовать холод. Рука чуть выше колена правильная и теплая, перепачканная в зеленом и голубом. Конечно, на картине не его премилое личико, но, если бы было личико, Танос бы разочаровался в Нам Гю и в искусстве в целом. Дым осаждает легкие и только спустя восемь часов позирования до Су Бона доходит чувство голода. — Ты вот скажи, нахуя мы накуриваемся? На пары через три часа выходить, — Танос пускает колечки и опускает прохладные пальцы поверх руки Нам Гю. — А мы планировали на них идти? — Планировали. Ты вообще-то писал для карикатуриста нашего. Вроде такая изначально задумка была, — разминает затекшую шею Танос и переворачивается на живот, кладя подбородок на бедро Нам Гю. — А, да? Ну карикатура не вышла. Мне нечего ему показывать, — щелкает Су Бона по носу Нам Гю и отбирает косяк у того изо рта. Танос барахтается, как рыбка на берегу, на этом ебучем тонком матраце. Нам Гю бы подобрал для него куда более подходящее удобное мягкое место для сна, но они и вдвоем еле тянут жилье. Спасибо Таносу, который не шибко ценит своих импровизированных детей и распродает свои натюрморты на блошином рынке. Нам Гю бы не продал ни одно свое творение, каждая вещь, вышедшая у него из-под пальцев, облагалась слишком жесткой цензурой и правом интеллектуальной собственности. Су Бон как-то сказал, если бы Нам Гю разрешил продажи своих картин, они бы разбогатели и купили двухместную широкую кровать. Танос рисовал мало и все его штуки выходили слишком академическими, не достойными называться истинным искусством. Препод по академическому рисунку ставил Су Бону высшие баллы, а он сам все время оглядывался на Нам Гю, ища в его взгляде одобрения, но из его глаз стреляло что-то, граничащее с хаосом, с дикостью и синонимом к слову «банальщина». Танос умел по-другому, но, чтобы выходило качественно, нужно принять промедол. Нам Гю на самом деле уважал выправку Су Бона, его выточенные штрихи и уверенные линии, но всегда искренне говорил, что не видит в этом ничего уникального. Сам по себе Танос был уникальным, его дети — нет. Еще Танос уникально делал минет и умудрялся поднять член своими губами со спекшейся кровью в уголках даже у самого примитивного импотента. Еще раз спасибо, Танос. — Я все равно хочу пойти, — канючит Су Бон и все-таки заставляет остекленевшее тело упасть с кровати и подползти к комоду с одеялами. Его ноги затекли, поэтому он почти не чувствует конечностей. Из вытяжки снова доносится раздражающий запах жареной рыбы, он морщит нос и укутанный в плед шествует оглядывать творение Нам Гю. Его рот размыкается в страстном восхищении. Нам Гю — Бог. Нам Гю — примитивный импотент в двадцать два, но он готов снова и снова падать перед ним на колени. — Это о чем? — спрашивает Танос с широко распахнутыми глазами, пережив приступ онемения, и указывает на мольберт. Да не возведи себе кумира. — А ты как думаешь? — ухмыляется Нам Гю и вытаскивает из комода остатки постельного белья, которые Танос так и не дотащил. — Я вижу здесь болезненную любовь и коленку, — наклонив голову чуть вбок, роняет Танос, продолжая глазами изучать свистопляски красок. Нам Гю до невозможного хорош в своем безумии. Нам Гю смеется, закрывает форточку и утаскивает Таноса в разложенную постель. От него ничем не пахнет, разве что солоноватой кожей и прогорклым табаком. У Таноса глаза сумасшедшие, ему нельзя наблюдать искусство. — Это просто красивое сочетание цветов, немного драма, немного намек на твои искусанные ноги. Давай все-таки нормальный матрац заведем, мне тебя жалко, — хихикает Нам Гю и взбивает подушку под головой Су Бона, чтобы тот удобнее улегся. — Всегда ты так. Не посвящаешь в свои мысли, а я вообще-то знать хочу, что было в твоей голове, — дуется Танос и тушит сигарету. От индики они обычно быстрее засыпают, но просыпаются с раскалывающейся головой. Нам Гю целует Таноса в лоб и вкладывает в целомудренный поцелуй всю-всю любовь к своему вдохновителю. Каждый волен видеть то, что видит. Нам Гю видит, что Танос обижается. Нам Гю видит, что красный — цвет войны. На улице они шарахаются минимальное количество времени. Обычно кто-то из них мерзнет или чует запах из дорогого ресторана, от чего скручивается живот в голодном жесте. Танос смотрит самым страдательным выражением лица, и они ретируются в ту часть пространства, где запахи не намекают прозаично на их безденежье. У Таноса крашеные волосы, прохладная легкая белая ветровка, которую он так и не смог отстирать от крови из носа. У Таноса непреодолимое желание изучить каждый камень на их пути, он множество раз присаживается на корточки и ковыряет пальцем очередной булыжник, пытаясь найти в нем сакральный смысл. Нам Гю присаживается рядом и видит лишь увесистую бесформенную штуковину, а Су Бон достает ее из земли, разглядывает со всех сторон и кладет в карман. Потому что в камне мощь и сила, потому что камень на полке — прекрасный предмет интерьера, потому что с камня красиво можно написать натюрморт, даже если он один очутится в кадре. И у Нам Гю появится плюс одна идея, чем можно будет захуярить Таноса, если внезапно нагрянет зомби-апокалипсис. — Посмотри, какой необычный, — вертит в пальцах находку Су Бон всю дорогу до универа. Они поспали два часа, приняли болеутоляющее на голодный желудок и попиздошили получать знания. Под мышкой Нам Гю нес мольберт, где он изобразил больше, чем просто коленку. — Вижу, — хмыкает Нам Гю и плюет под ноги. Новый день безоблачен и театрален. Су Бон тоже. Камень нет. Здание старое, пахнет памятью, спрятавшейся под грунтом, пахнет остановившейся жизнью и приземленными взглядами на творчество. Студенты яркие, почти как краски, разбросанные по холсту, Танос среди них кажется своим. Нам Гю среди них кажется выделяющейся серой каплей, попавшей в россыпь палитры случайным образом. Нам Гю всегда удивлял Су Бон, который вместо общения с себе подобными выбрал в компаньоны одногруппника, всегда тихорившегося в стороне в объемных наушниках. Наверное, привлек его не Нам Гю, а то, что Нам Гю умел создавать своими руками. Вместе с дружбой с гурьбой разношерстных ребят Танос потерял и уважение от них же. Так уж было заведено, что бытие законченным наркоманом осуждалось корейским обществом даже в художественном университете. Не то, чтобы Нам Гю был единственным, кто баловался психотропами, дело в том, что он был единственным, по кому это было заметно. Начиная с мешков под глазами и бешеных зрачков, заканчивая нервическими повадками. Танос автоматически причислялся к числу осуждаемых, когда пересек линию сближения с Нам Гю. Входя в широкую аудиторию-амфитеатр, они всегда выбирали себе место в центре. Нам Гю хоть и скрывал, но всей душой обожал внимания к своей персоне. Отверженный обществом, непринятый и непризнанный гений без свиты и оваций, но имеющий в поклонниках самого замечательного парня, собирающего камни, он ликовал и злорадствовал. Кажется, лекция была посвящена тому, как необходимо держаться с заказчиками, которым в дальнейшим студенты будут продавать свои работы. — Знайте, что клиенты не любят напыщенных и горделивых. Везде действуйте по принципу «упростить», даже если придется упростить ваши эмоции. Мы знаем, что вы не каменные и уважаете свое дело, но помните, что ваши чрезмерные эмоции могут спугнуть потенциального клиента. Танос хихикает над словом «каменные» и брякает находкой в своем кармане. Презентация на проекторе выполнена в спокойных неброских тонах, дополнена списками и нумерацией, все полезные советы расписаны по пунктам. Танос хмыкает обреченно, в голове сращивая, ради какой бесполезной хуеты потащился в вуз после двух часов сна. Нам Гю экран прожигает глазами, препода тоже. Тот недоволен, его рот моментами перекошен, фразы обрывочны, интонация агрессивная и жестокая, будто он пытается своими речами затоптать амбиции юных художников, собирающихся вломить крупные цены за свои произведения будущим, еще даже не существующим, покупателям. Он выглядит уязвленным чем-то своим внутренним. — Я думаю от него жена ушла, — шепчет Нам Гю, наклоняясь вплотную к Таносу. Нам Гю нравилось вот так открещиваться от преглупой лекционной чуши и углубляться в анализ мимики человека. Преподаватель, замечая шушуканье в середине четвертого ряда, заметно корежится лицом и выдыхает слишком громко на последнем слоге. — А мне кажется, что у него просто горло болит, — чуть улыбается на умозаключение Нам Гю Танос и вольно потягивается, разевая рот в неприкрытом зеве. Аудитория постепенно наполняется духотой, студентики атакуют лектора своими скучающими физиономиями, а у того в ответ дергается глаз. — Вы почти выпускники. Я вижу, что вам презентация не интересна, но она исключительно полезна. Вся эта информация вам пригодится! Танос чешет икру, забираясь половиной туловища под парту, задирает штанину голубых джинсов и чуть не до крови расчесывает новый укус. Нам Гю косится на него, заражаясь желанием изодрать себе всю кожу на сгибе локтя. Танос становился заразным. Изначально его заразил Нам Гю. — Образ, который вы создаете как молодой художник, тоже несказанно важен. Вы можете выглядеть, как самый пестрый ходячий хаос, будь то крашеные волосы, пирсинг, тату по всему телу, — Танос прищуривает глаза на этом моменте, — можете ходить в рванье, красить ногти или вообще что угодно. Я прогрессивных взглядов. Но вы должны обязательно помнить, что что-то нравственное должно в вас оставаться. На проекторе появляется новый слайд, где истошно кричит надпись: «Важно в творчестве: НЕ РАБОТАЙТЕ С НАРКОМАНАМИ». У Нам Гю по спине бежит холодная очередь мурашек. Преподаватель смотрит прямо ему в глаза. — Вы уже не дети, я не буду сейчас акцентировать внимание на вреде наркотиков. Но ни один заказчик, распознав в вас наркомана, не захочет сотрудничать. Я уверяю. Насколько бы не было хорошо ваше творчество, вы в его глазах уже отрицательный персонаж. С такими моральными принципами вам нечего будет предложить. У Нам Гю ходуном желваки. Танос под партой находит холодную ладонь Нам Гю и сжимает в поддерживающем жесте. Теплое бедро в голубых джинсах близко и сам Танос тоже близко. Он рядом, все хорошо. — Я даже радикальнее выскажусь. Если вы хоть каплей своего сознания думаете, что ваши привычки не определяют вас как человека, вы ошибаетесь. Вам не то, что нечего предложить. С таким укладом вы ничего не добьетесь, — преподаватель продолжает сверлить Нам Гю взглядом глаза в глаза. — Да, да, вы не мессия, которой все можно. Вы жалкая мелкая сошка, которая может работать кистью только при измененном состоянии. Нам Гю не уверен, что последняя фраза вообще была произнесена вслух, но Нам Гю определенно точно прочитал ее в глазах учителя. Вот так прилюдно унизить, обезличить и обесчестить его талант. В то время, пока на спине Нам Гю начинаются скапливаться взгляды и других одногруппников, которые и пустили слишком громкий слух, что тот даже дошел до преподавательского коллектива, Нам Гю расправляет плечи и вскидывает подбородок. Он сжимает руку Таноса в ответ под партой, слегла царапая ногтем его палец. Усритесь, возненавидьте, попытайся попустить. Они еще покажут. Всему вузу. Всему городу. И всему миру. — Они пятки нам будут лизать, увидишь, — шепчет Нам Гю губами так, что слышит один только Су Бон. Тот кивает уверенно, до боли сжимая чужие костяшки, и чувствует, как начинает сильно ломить шею. — Не знаю, почему ты так переживаешь насчет их мнения. Каждый из них знает, что ты уже сейчас пишешь шедевры, — зябко кутаясь в свою ветровку, гнусавит Танос. Униженные и оскорбленные они ушли после первой, никому из гнилостного преподавательского совета не доверив новое достояние Кореи, которое Нам Гю все так же держал под мышкой. Нам Гю затягивается терпким никотином, закатывая глаза и насмешливо поглядывая на легкую одноразку Таноса, которую тот пыхает, скорее всего, просто для красоты. Когда-нибудь, когда он будет в состоянии, Нам Гю собственноручно отстирает это назойливое красное пятнышко на одежке Таноса. — Да пошли они нахуй, вот и все, — он тушит бычок носком кроссовка и звонко чмокает Су Бона в озябший нос. В том, чтобы колоться одной иглой, было что-то интимное и животрепещущее. В том, чтобы собственными руками затягивать жгут над локтем Таноса, было что-то до боли жестокое и пространное. Нам Гю с медлительной точностью воспроизводит всю процедуру, попадая в тонкую голубоватую вену с первого раза. Танос то ли шипит, то ли стонет. Танос до знакомства с Нам Гю не употреблял внутривенно. Нам Гю вгонял в Таноса искусство, видение, прозрение, Бога, простыми словами, учил плохому во благо. Танос обещал, что, как только сотворит свой первый шедевр, сразу слезет. Нам Гю многократно кивал и той же иглой целился в свою истерзанную локтевую зону. Уже без жгута. Вены рукоплескали, вздувались сами собой, как голодные волки, увидевшие добычу. Су Бон плакал, когда слишком сильно накрывало, хватался за голову, пытаясь согнать наваждение, и ничего не мог творить. В его пальцах карандаши ломались, когда он садился за лист. На полотне снова графически точный чертеж, за который он получит диплом с отличием. На полотне ничего отличительного. Нам Гю искренне и с уверенностью исцелует каждую его мозоль на среднем, указательном и большом, в которых он сжимал свое художественное орудие. Нам Гю, увидев написанное, никогда искренне и с уверенностью не назовет это чем-то большим, чем «банальщина». — Я бездарность, — воет Су Бон, направляя в сторону Нам Гю свои влажными умилительные глаза со зрачками, перекрывающими радужку. — Нет, что ты, — успокаивающе сгребает Таноса в объятия Нам Гю и качает его, как дитя. Если бы Нам Гю воспитывал Таноса с детства, он бы исключил из его жизни этап художки, в которой бедному страдальцу вдолбили излишнюю правильность и отсутствие оригинальности. Если бы Нам Гю воспитывал Таноса с детства, он бы наотрез запретил тому сближаться с нелюдимым одногруппником, от которого за километр пасет травкой. — Мы ведь правда им всем покажем? — Не сомневайся в силе промедола, солнце. Су Бон выцеловывает каждый миллиметр кожи Нам Гю, куда он вонзал иглу, отрезая себя от трезвости. В Су Боне любви хоть отбавляй. В Су Боне столько всего хорошего, а он осознанно принял решение прожигать свою молодость в дешевой студии в компании человека, который подсадил его на героин. Танос ломает себя, впихивая в рот новую порцию таблеток и рассматривая прямые линии на своем холсту. Он хочет быть, как Нам Гю. И это не зависть, ни белая, ни черная, это перманентное желание вылепить себя по образу и подобию. Желание чуть немного дотянуться до своего ориентира, до идеала, до мягких волос черного, как смоль, цвета, пропустить их сквозь пальцы и долго благодарить. Су Бон благодарил бы Нам Гю за все, что он для него сделал. Как минимум, стал крепкой мотивацией к движению ввысь. Еще немного и Танос взлетит, просто нужно еще чуть-чуть поднажать, просто нужно зажмурить глаза сильнее и позволить трясущимся пальцам выйти за рамки. Нам Гю не помнит, когда они нормально трахались, когда нормально ели, когда им нормально удавалось поспать. Что-то рядом хорошее дышит, это Танос сопит под ухом, наконец-то отрубившись на здоровых семь часов беспробудного сна. Нам Гю шагает пальцами по его бледной коже на выступе плеча и томно вздыхает, пряча в груди растекающееся чувство беспросветной любви. Нельзя влюбляться в своих муз, нельзя влюбляться в мальчика, доверчиво глотающего экстази вместе со спермой. Нельзя, но Нам Гю своему сердцу не отказывает и каждый день поддерживает решение Таноса выстраивать себя под тонким руководством законченного торчка. — Я люблю тебя, — разлепив сонные ресницы, первые слова. У Нам Гю в груди щемит. Он почти не спал рядом, втыкая в потолок пустым взглядом и охраняя сон вдохновителя. Он напишет в следующий раз эти длинные ресницы, вложит туда снова больше, чем планировалось. А красный будет означать не войну, а любовь. Все деньги уходили в карман барыгам, которые поставляли все новые стимулятора развития творческого потенциала Таноса. Тот трясся от дозы на голодный желудок и снова брался за краски. Выходило откровенно хуево, отчего слезы отчаяния скатывались из вспухших глазниц. Нам Гю включал музыку для медитации и пускал колечки дыма в душной комнате, одним взглядом успокаивая Таноса. Все впереди, не переставай стараться, я здесь, я в тебя верю. Я закажу столько грамм кокаина, сколько тебе потребуется. На горизонте комнаты Нам Гю отчетливо видит деревенский луг, широкий и бескрайний, в воздухе запах крапивы, вдалеке пастбище, на котором гуляют коровы в черно-белую расцветку. Он закрывает глаза, позволяя временным галлюцинациям утянуть его в беспокойный сон, пока на фоне слышатся всхлипы. Танос изрывает в клочья новый белый лист, куда пролил свои слезы вместе с красками, чуть не выдергивает волосы от злости на весь мир и в первую очередь на себя, напряженно крутит мысли о том, что же ему не хватает. Высыпает на обеденный низкий столик четвертую порошковую дорожку и вдыхает. Слизистая горит изнутри, он чешет нос с особенной жестокостью и дает себе отрезвительную пощечину. Жалеешь себя — слабак. Не можешь сломать себя — ничтожество. Давление поднимается и боль точечными ударами отдает в шею и в голову. Все пространство немного кружится, он сжимает в пальцах кисть и пытается остановить дрожь. Главное — первый штрих, главное — начать. Он бросает на холст серебристые оттенки, кривит линию, смотрит на Нам Гю и представляет, что тот камень, удобно подходящий для написания натюрморта. Кончики пальцев на ногах немеют, Танос вдыхает воздух глубоко, а новая пульсация в голове словно сдирает скальп. Слезы уже не от обиды, а от боли. Твори, делай, работай, стремись. Стремись к тому, кого самозабвенно провозгласил личным Шивой. Кровь из носа аккуратно скатывается по губам, останавливается на подбородке, замахивается на шею, Танос стирает ее быстрым движением пальцев. Снова трет нос и шмыгает. Кровь течет активнее, а затем буквально брызжет, не останавливаясь, пачкает смазливое личико, пачкает пальцы, которые продолжают попытки ей противоборствовать, пачкает, о боже, мольберт. На листе разводы серебристого и красного. Натурально кроваво-красного. Танос в первую секунду пугается, округляя глаза, а затем в голове что-то щелкает, он двумя пальцами промакивает носогубную складку и проводит ими прямо посередь картины наотмашь. Зрелище его поражает, рот растягивается в хищной улыбке, а зубы от удовольствия лязгают так, что даже Нам Гю посыпается. Он продолжает собирать кровь с лица и расплескивать ее по картине. В красном — война, в красном — любовь, в красном — настоящая частичка плоти Таноса. Вот только сейчас он настоящий отец своего дитя. Нам Гю обеспокоенно подрывается, увидев перепачканное в алом лицо Таноса, подбегает к нему со спины, а затем видит картину. И ахает. Оно. Это оно. Плечи Таноса потряхивает ознобом, из-под его пальцев выходит настоящее живое искусство. Шедевр получается только тогда, когда его собственная кровь пачкает изнеженный холст. Нам Гю целует Су Бона в затылок, приобнимая за руки и обрадованно дышит ему в макушку. — Нам Гю, высыпи мне еще дорожку. Кажется, я только сейчас вошел в кураж. Я только сейчас понял, — глаза слезятся от боли в голове. Танос в секунде от того, чтобы расплакаться слезами счастья. Нам Гю улыбается. Нам Гю треплет фиолетовую копну. Нам Гю в секунде, чтобы лишиться звания примитивного импотента, хотя бы на эту ночь. Нам Гю подходит к низкому кухонному столику, напевая себе под нос, и высыпает ему еще одну дорожку.