Hyung

— Ты сталкер, — первое, что слышит Чан в свой адрес, вернувшись в дом Хёнджина. Тот сидит на стуле, забравшись на него с ногами, в обнимку с полупустой бутылкой соджу. — Почему это? — с улыбкой спрашивает Бан Чан, а в пьяном мозге младшего провода коротит, и он хочет сцеловать эту улыбку с его губ. От спящих на полу Сынмина и Чанбина толку никакого — он их за преграду сейчас не воспринимает, и если бы не головокружение, то кто знает, что бы он успел за первую минуту их новой встречи натворить. Хёнджин пьяненький — ему всё можно и ничего не страшно. Он провожает взглядом позднего гостя, наблюдает, как тот садится за стол напротив и ворует чипсину из открытого пакета. — Ты следил за мной… — Я за тобой не следил, — устало выдыхает Чан, откинувшись на спинку стула. — Приглядывал через знакомого — да, такое было. Но и ты меня пойми. Я волновался, откуда мне было знать, что с тобой всё хорошо? Ты мог бы сказать, что не хочешь со мной общаться, я бы понял. Но что я должен был думать, когда ты просто исчез со всех радаров без предупреждения? Ты повел себя как безответственный ребенок, так что не жалуйся, что я поступил как гиперопекающий родитель. — Вот только тебя в роли папочки мне не хватало, — шипит обиженно Хван, а потом захлопывает рот, покраснев. — Господи, ну что за идиот, — воет он в столешницу, на которую уронил голову от смущения, и закрывает покрасневшие уши ладонями. — Рад, что наше мнение хоть в чем-то сходится, — хохотнул Чан, продолжая хрустеть чипсами, будто не увидел двойного смысла в словах младшего. — Иди спать, алкаш. Я тут всё уберу и Бинни-Минни по домам развезу… — Они столько выпили, что ты их сейчас не разбудишь, — ответил Хёнджин, прижимаясь горячей щекой к холодной поверхности стола. Ему нужно срочно остыть. — Этот диван раскладывается? — Должен… — Тогда разложи и кинь их туда, — он понимает, что следующей фразой роет себе глубокую могилку, но лежать в ней поначалу будет явно очень приятно. — А мы ляжем на кровати… — Я могу поехать домой, — тихо говорит Чан, но в его голосе младший не слышит ни нотки протеста, лишь неуверенность. — Если хочешь, езжай, — пожимает плечами Джинни, делая вид, будто ему все равно. Только настроение заметно портится. Чан смотрит на него внимательно, пронизывающе, как умеет только он, а потом встает и идет к дивану. Раскладывается тот с трудом, со скрипом, и, возможно, они слышали, как от него отвалилось что-то металлическое, что у обоих вызвало лишь сдавленные смешки. И так понятно, что диван уже познал жизнь до того, как Чан его сюда приволок, и все равно он был лучше того непонятного монстра, стоявшего здесь до этого. Главное, что не скрипел и был, по крайней мере визуально, чистым. Старший легко поднял на руки Сынмина, будто тот ничего не весил, и осторожно уложил ближе к стене, а вот с Чанбином пришлось повозиться. Хёнджин помог, закинув ноги Со на диван, пока Чан укладывал его верхнюю часть. — Какого черта он такой тяжелый? — возмущается Хван шепотом, пошатываясь от количества выпитого алкоголя. — Он гантели ест, что ли? — Это из-за Черён, — фыркнул Чан, заботливо укрывая пледом спящих друзей. — Помнишь, Чанбин в старшей школе не умолкал ни на секунду, всё о ней говорил? И когда он набрался смелости признаться, она сказала, что ее привлекают мужчины вроде Ма Дон Сока… Хёнджин начинает ржать в голос, позабыв про спящих гостей. — А ведь он теперь реально на него похож, — смех переходит практически в визг. И Джинни совсем не ожидает, что на его рот властно ляжет чужая ладонь, а к спине прижмется горячее тело. — Тихо ты, — шикает Чан, хотя и сам посмеивается, пока ведет вмиг притихшего Хёнджина в сторону ванной, а потом мягко подталкивает его внутрь. — Умойся. И зубы почистить не забудь. — Да, папочка, — хрипит Хёнджин и закрывает дверь перед носом хёна, не глядя на него. Голова кружится то ли от выпитого, то ли от неожиданной, но такой желанной близости. Он включает воду и окунает голову под ледяную струю, надеясь хоть немного успокоиться. Неужели Чан не понимает, что с ним творит? Или понимает? Хёнджин никогда для него секретом не был, позволяя себя читать, как открытую книгу. Почему хён его так мучает? Мстит за молчание? Тогда это очень жестокая месть. Из ванной он выходит с влажной головой через долгие пятнадцать минут, сотрясаясь от холода и распространяя аромат жгучего ментола на весь дом. Чан проскальзывает мимо него, а следом Хёнджин слышит шум воды и идёт в сторону комнаты. Идея спать в одной кровати уже не кажется хорошей, Хван себе вот ни капли не доверяет, хоть и протрезвел немного. А хён, зараза, будто издевается, возвращается, когда Джинни уже согревался под одеялом, снимает с себя футболку, аккуратно развешивает на спинке стула, позволяя младшему полюбоваться тем, что можно разглядеть в полумраке. Он зажмуривается, когда Чан начинает расстёгивать ремень на брюках, потому что это уже слишком, и его организм, страдающий от долгого воздержания, с ним абсолютно согласен, намекая на толстые обстоятельства пульсацией одного определённого органа. — Ты чего на край лёг? Упадешь же, — шёпотом по напряжённым до предела нервам бьёт внезапно, а после Чан совершает контрольный по выдержке Хвана — обхватывает его рукой и легко притягивает к себе. В этом движении нет ничего дружеского. Хёнджин шумно выдыхает, чувствуя через тонкую ткань старой футболки жар чужой кожи и гулкое биение сердца. Он обнимает в ответ, сначала робко, едва касаясь голого тела, а после, осмелев, сжимает сильнее, упираясь кончиком носа в щеку, и наполняет лёгкие запахом кожи Чана и едва уловимыми нотами парфюма, который немного выветрился за день. Хёнджина ведёт. Если бы уже не лежал, то точно бы упал. Слишком близко. Слишком чувственно. Он с Чаном обнимался с детства столько раз, что посчитать невозможно, но так? Так никогда. — Что ты делаешь? — едва слышно произносит он, когда пальцы хёна слишком… слишком скользят под футболку и выписывают узоры на спине. — Касаюсь тебя. — Это я заметил, — шумно выдохнул Джинни и сильнее прижался к старшему, задевая его подбородок губами. В общем-то, именно в этот момент последняя здравая мысль упорхнула бабочкой из его головы. Сердце бешено колотилось о ребра, когда он коснулся губ Чана своими, ожидая всё что угодно, кроме взаимности. Пьяному и смелому Хвану хотелось урвать хоть еще кусочек близости с хёном, даже если после этого снова придется выслушивать лекции о неправильности — это будет проблема его трезвого. Как и многие другие дураки, Хёнджин часто находился в мыслях и тревогах о будущем, но вёл себя так, будто завтра не наступит. Не для него. Завтра будет другой день, другой Хёнджин, пусть он и разбирается со всем, что наворотит его предшественник. Большая горячая ладонь Чана, вопреки опасениям Джинни, толкнула его не в грудь, от себя, а в спину — еще ближе к себе. Он переплел их ноги и второй рукой провел по коротким волосам младшего, удерживая его голову на месте. А после углубил поцелуй, нагло вторгаясь в чужой рот языком, но Хёнджин совершенно бессовестно такой наглости был рад, вцепился в Чана руками и ногами, чтобы сразу понял — сбежать так просто не получится. Джинни пребывал в экстазе, дрожал от такой желанной близости и ответности, даже если они снова продлятся недолго, он возьмет от ситуации максимум. Не разрывая поцелуя, Хван переворачивает их и забирается на колени старшего. — Блять, — шипит Чан, и Джинни думает, что он его сейчас скинет с себя, но нет, старший, наоборот, опускает ладони на его ягодицы, сжимает их, выбивая тихий стон, и притягивает к себе настолько близко, насколько это вообще возможно, в полной мере давая прочувствовать собственное возбуждение, которое тонкие боксеры скорее подчеркивают, чем скрывают. — Блять, Хёнджин… И то, как он произносит на выдохе имя Хвана, сносит тому последние тормоза. Он толкает Чана в грудь, чтобы тот лег, а потом по-змеиному плавно скользит вниз по его телу, повторяя маршрут влажным горячим языком, собирая вкус кожи с кубиков пресса. У Хёнджина из опыта — очень хреновый секс с незнакомцем в лав-отеле, который случился в один из выходных в армии, и нездорово много часов просмотренного в школьные годы гей-порно наедине со своими длинными пальцами. И от второго будто даже больше толку, ведь именно кадры из фильмов для взрослых он вспоминает, снимая с Чана бельё и влажно, размашисто облизывая его член. А потом реальность словно сдвигается, и Джинни вздрагивает, открывая глаза. — Прости, — шепчет Чан. На нем футболка и боксеры, а еще от него пахнет той же ядреной зубной пастой, вкус которой парень до сих пор чувствует у себя во рту. — Не хотел тебя разбудить. Засыпай… И Хёнджин послушно закрывает глаза и поворачивается к старшему спиной, чтобы тот, не дай бог, никакой частью тела случайно не задел его каменный стояк — последствие чёртова эротического сна с его участием. Джинни морщится от обиды на реальность и лёгкой злости на самого Чана — раз не может взять его в настоящем, так хоть бы не обламывал им секс во сне! Впрочем, собственная фантазия его тоже немного удручает. Так больно, как он сам, никто ему не сделает. Хён вырубается почти сразу, Джинни слышит это по его тихому ровному дыханию и поворачивается к нему лицом, не в силах удержаться от любования неидеальными, но совершенно потрясающими чертами лица. То, что заставляло Чана комплексовать почти всю жизнь — несоответствие стандартам красоты — приводило Хвана в восторг. Он ведет взглядом по лбу, на котором лежит непослушный локон, вьющийся от влажности, по ровной спинке носа, пухлым губам, подбородку и острой челюсти. Хотелось бы по всему маршруту провести кончиками пальцев, чтобы почувствовать мягкость кожи и легкое дыхание, но страшно разбудить, страшно, что будут неудобные вопросы, на которые у Хёнджина ответ один, но вряд ли Чан ему обрадуется. «Я люблю тебя и ничего не могу с этим поделать. Чувства к тебе стали неотъемлемой частью меня, и избавиться от них не так просто, как мне наивно казалось».

✦✦✦✦✦

Минхо долго ищет место для парковки и уже находится на грани нервного срыва, если честно. Он представляет, как каждый день будет страдать, пытаясь поставить машину, потому что снял квартиру в комплексе, где не было нормальной парковки. Винить кроме себя некого, но парень оправдывается шатким моральным состоянием и спешкой, в которой искал жилье. В тот момент хотелось лишь одного — уехать как можно скорее и дальше, чтобы начать с чистого листа там, где никого не знает. Поспешно? Может быть. Глупо? Вполне. Эгоистично? Хотя бы раз в жизни он хотел сделать что-то для себя, не ставя на первое место чувства Джисона. Минхо был уверен, что тот справится с его отсутствием, поймет, прочитав его последнее сообщение. В конце концов, Хан был не один. У него семья, девушка, у него идеальный друг Феликс, его астральный, блять, близнец. Минхо никогда в эту картину не вписывался, но отчего-то отчаянно хотел и верил каждому «Ты мой лучший друг, хён», «Феликс мой бро, а ты — друг, ты не должен с ним конкурировать. Вы одинаково важны для меня». А потом появилась Бэй. Она чудесная, правда. Минхо она понравилась с первой встречи, даже общие темы для разговоров нашлись. Но она же оголила чувства Минхо перед ним самим, толкнула носом в ревность и осознание своей неправильной любви к другу. Просто Джисон и Бэй начали встречаться, а Ли действительно искренне был рад за них обоих, но так же искренне ему было жаль себя. Ссора с родителями, травма ноги, прощание с мечтой стать профессиональным танцором. Кризис ориентации, бесплодные попытки наставить себя на путь истинный десятком свиданий с Тиндера, смирение с тем, что парни его привлекают больше девушек, и, возможно, в этом крылась причина его прошлых неудачных попыток построить отношения с противоположным полом. Ревность, а после понимание, что признаться он никогда не сможет. Пусть лучше останется в памяти Джисона его лучшим другом, странным таким, сумасбродно сорвавшимся на другой конец страны, якобы ради карьеры работника полицейского архива — «Всю жизнь мечтал, ага», — но только не отвратительным геем, влюбившимся в него. Джисон, конечно, понимающий и милый парень. Может быть, он даже огорчился бы и чувствовал вину, что не может ответить взаимностью. Может быть, даже поддержал бы его и не отвернулся. Но честно? Минхо не хотел рисковать. Так же, как он сам собирался остаться в глазах Джисона хорошим человеком, так и для себя он желал сохранить образ веселого, милого и понимающего Джи. Пусть они останутся друг для друга приятными воспоминаниями. Покинув Сеул, Минхо заехал в ближайший салон связи и сменил номер, потому что если сжигать мосты, то так, чтобы сгорела любая возможность вернуться назад. Он себя теперь, после долгого самоанализа, слишком хорошо знал — стоит Джисону написать, что хён ему нужен, и тот примчится, даже если сам будет находиться при смерти где-нибудь в пустыне посреди Африки. «Пойми меня», — написал он в последнем сообщении. — «Последний год был для меня тяжелым, ты же знаешь. Слова родителей, травма ноги, прощание с мечтой… Все это подкосило меня», — Минхо тошнило от самого себя, пока оправдывался тем, что до сих пор сидело в сердце сотней осколков, но лучше так. Ложь во благо? — «Я думал, что справлюсь, но не получилось. Хочу начать все с чистого листа… Не ищи меня, пожалуйста. Я сам объявлюсь, когда буду готов. Ты не один, Джи. У тебя есть семья, Феликс, Бэй и любимое дело. У тебя есть перспективы. Пожалуйста, ради меня, проживи хорошую жизнь, мелкий. Люблю тебя», — последнее писать не стоило, но почему-то стало легче, когда слова, которые обязательно трактуют как дружеские, отправились адресату. Они познакомились, будучи сопляками, на прослушивании в развлекательной компании, но оба пролетели — Минхо был слишком своенравным, чтобы сломаться и подстроиться, а Джисона отмели из-за его психического состояния. Страх больших скоплений людей порой естественно переходил в агрессию. Оба оказались слишком бракованными для индустрии, где покладистость и умение беспрекословно подчиняться ценились так же высоко, как кукольная внешность. Минхо помог Джи пережить приступ паники, совершенно не понимая, что вообще нужно делать в такой ситуации, и действовал скорее интуитивно. После этого парни начали общаться, преодолев стадию знакомых, сразу став друзьями. Минхо продолжал посещать танцевальную школу, учиться, иногда подрабатывая в подтанцовке начинающих звезд. Джисон продолжал писать песни, иногда записывал рэп и публиковал на своей странице в интернете. Так он с Бэй и познакомился, однажды в комментариях ему предложили записать с ней фит — голоса их и впрямь хорошо сочетались. Джи в интернете был намного смелее, чем в реальности, поэтому написал почти в тот же день, а потом всё как-то закрутилось, и вот уже помимо совместной песни у них отношения, общие знакомые и друзья, а еще будущий альбом Бэй, над которым они сейчас работали. Уезжать, не прощаясь толком, перечеркивать жизнь, хорошую жизнь — очень тяжело. Но продолжать в том же духе было уже невозможно. Пока Джисон расцветал, Минхо медленно увядал. В какой-то момент он обернулся и понял, что давно пренебрегает собой и своими желаниями в угоду другому человеку. По собственному желанию. Так дальше продолжаться просто не могло, нужно было вырваться из клетки, в которую Минхо сам себя посадил, и начать наконец-то жить. Ему двадцать три, вся жизнь впереди, но сам себе стариком кажется — настолько он устал и обессилен. Последний рывок-решение дался ему с огромным трудом. Минхо всё же срывается, оказываясь в почти пустой квартире. Съезжает по стене на пол, зарывается пальцами в волосы и отпускает всё, что накопилось за прошедший год. Он пытался быть сильным, тащил на себе обиды, разочарования, физическую и душевную боль, но у всего есть предел. Просыпаясь на следующее утро с больной от слёз головой и не менее больной от неудобного футона спиной, Ли внезапно для себя ощущает внутри, где лежала груда камней, блаженную пустоту. И впервые за последний год его день начинается не с тошноты, а с кофе.

✦✦✦✦✦

Хёнджин просыпается от потрясающего аромата жареного бекона и свежих овощей, облизывается предвкушающе и готов плыть по воздуху, как Рокфор на запах сыра, пока воспоминания о вечере и ночи не врываются в его голову без предупреждения. С тихим стоном стыда он падает лицом в подушку, намереваясь лежать, пока Чан не уедет на работу или пока он сам не превратится в мумию, что, конечно, сомнительно, но попытаться стоило. Вопреки его драматичному желанию, Хёнджину долго притворяться частью постели не дают. — Я знаю, что ты не спишь, — посмеивается Чан, хватает его за голую пятку и тянет с постели. Такому приему сопротивляться бесполезно, но Джини упорно пытается лягаться, цепляясь за простынь, которая вероломно не удерживает, а ползет следом. — Будь человеком, дай поспать! — ноет младший уже с пола. — Ты не спишь. Я слышал твои завывания, — подло хихикает нарушитель спокойствия и легко поднимает Джинни, помогая встать. — Это был не я! — продолжает упрямиться Хван. — Это была стая диких волчар. Сказали, что один из них отбился от стаи, но я тебя не сдал. — Как был хорьком, так и остался, — качает головой Чан на бубнёж мелкого и шлёпает его по заднице — жест среди их компании друзей вполне привычный, и только Хёнджин с момента осознания своих чувств реагирует на него иначе. Хочется попросить повторить. И ладонь задержать чуть подольше. Боже, нужно срочно организовать встречу головы со стеной, пока и впрямь не сболтнул лишнего. — Иди завтракать. — Ты действительно решил стать моим папулей? Откуда столько заботы? — Хёнджин кривляется просто из вредности. Чан всегда о нём заботился, но хочется быть противным, хочется уколоть посильнее, выпустив колючки, как кактус. Он по утрам всегда такая зараза. — Не привыкай, — хмыкает Чан и идёт в сторону кухни. Хёнджин, сонно ёжась, топает за ним. — Это просто акция в честь твоего завершения службы. Потом сам будешь себе завтраки готовить. — Понятно. Никакой ты не папуля, злобный гремлин. Где Бинни-Минни? — быстро переводит тему, чтобы не отхватить за «гремлина» болючий подзатыльник — у Чана рука тяжелая, однажды Хвану довелось на себе проверить. Он садится за стол, зевая, и смотрит на тарелку перед собой, в которой лежат два идеально круглых жареных яйца, блестящие от жира ломтики бекона, овощи и зелень. Пахнет и выглядит безумно вкусно, и Джинни, схватив палочки, быстро желает приятного аппетита и набрасывается на еду. — Я выбросил твою коллекцию смешных носков-одиночек, — спокойно говорит Чан, чтобы отомстить за «гремлина», и у него выходит, ведь Хёнджин давится и смотрит на него так, будто Бан — самый ужасный на свете человек. — Шучу, — с хитрой улыбкой добавляет, стоит Хвану прокашляться и открыть рот, чтобы наверняка возмутиться его преступлению. — Но будь я злобным гремлином, то начал бы свои злодеяния именно с них. А Бинни-Минни уже позавтракали и отчалили на работу. Хёнджин предпочитает промолчать и просто обиженно пыхтеть, но при этом упорно поглощая завтрак. Он не просто так хранил те носки-одиночки, всё мечтал носить разные, да смелости не хватало — пацаны засмеют же. А Чан их видел. Немножко стыдно, но в то же время внутри что-то появляется, растет и зреет, какое-то непоколебимое желание носить разные носки, пока у хёна-перфекциониста глаз дергаться не начнет от разноцветного безумия, да еще и не парного. Хёнджин мог бы написать пособие «Как довести Бан Чана до белого каления», ведь знал старшего и его загоны как никто другой и не пользовался этим только потому, что ему Чана, наоборот, хотелось оберегать от всего, что может пошатнуть его равновесие. Однако теперь уже не кажется лишним хотя бы раз в неделю устраивать ему встряску. Чтобы не расслаблялся и хорьком не обзывал. — А ты почему не на работе? — спохватывается Джини, только допивая кофе — сладкий, со сливками, как он любит. — У меня выходной, — отвечает Чан, убирая со стола. Хёнджину даже обидно, что такие завтраки не будут каждый день. Потому что вкусно. Потому что ему приготовили и за ним убрали. Потому что с Чаном. — И я хотел провести этот день с тобой, но если ты против… — Нет! — тут же говорит парень. — Я не против! Хёнджин знает, что копает себе яму, но, чёрт возьми, он так скучал по Чану. Не только как по человеку, в которого влюблён. Он скучал по их дружбе, по разговорам — лёгким, шутливым и серьёзным, глубоким, — пусть и отталкивал эти мысли от себя подальше. К чёрту любовь. И такой дружеской близости ему будет достаточно. Может, так даже быстрее переболеет. Конечно же Хёнджин сам себе врёт. Конечно же он это понимает. Но он может выкопать для себя еще сотни ям и ляжет в них добровольно, если только Чан будет так же довольно улыбаться, глядя на него через плечо.