Hyung

Хёнджин стоит, засунув руки в глубокие карманы широких джинс, и шоркает кедами по асфальту, посматривая на детей с родителями из-под козырька кепки, которую отжал утром у Чана отчасти потому, что прятать его кудрявые после душа волосы — преступление, отчасти потому, что хотелось поносить вещь хёна. Они бесцельно шатались по городу, пока Джинни не залип на гигантском колесе обозрения, которое установили в прошлом году. Чан, заметив искорки восторга в глазах младшего, утащил его в парк, вопреки сопротивлению и «Я уже взрослый для такой ерунды», вручил ему рожок шоколадного мороженого, а сам добровольно влился в слишком длинную очередь. Мороженое было съедено, глупые мысли о том, что это похоже на свидание, обдуманы, а Чан всё не появлялся, и Хёнджин начинал думать, что старшего просто затоптала оголтелая очередь из мотивированных матерей и бескомпромиссных детей. Свидание… В свои двадцать Хёнджин ни разу на свидании не был. На самом деле у него были более важные темы на подумать, да только не хотелось грузиться или портить настроение, потому что направлений для размышлений в данный момент у него было два: Чан и собственное будущее. Про второе понятно — надо думать, что делать дальше. Продавать дом и уезжать, как планировал, возвращаясь сюда, и попытать счастья на новом месте, или перестать себе врать наконец и начать поиск работы. Если все сложится максимально благоприятно, то можно попробовать подготовиться к поступлению или записаться на курсы, потому что без какой-либо специальности быть Хёнджину до конца его дней каким-нибудь грузчиком или официантом. Все профессии важны и всё такое, но он себе не такой жизни желал. Если же думать о Чане… Тут всё было еще сложнее. Докторскую защитить проще, чем понять, что у старшего творится в кудрявой голове. Единственное, что Джинни понимает, скорее даже чувствует на инстинктивном уровне — что-то изменилось. Чан будто стал относиться к нему более трепетно, более бережно. Придерживал за локоть, когда они переходили дорогу, на тротуаре притягивал к себе за талию, чтобы младший не столкнулся с другими прохожими, даже не возмущался, как было бы раньше, когда Хван увел его кепку. Это и десятки других маленьких жестов, которые были бы незаметны, не будь Джинни так чувствителен к каждому вздоху хёна. Было странно, подозрительно и выводило из равновесия. Раньше он бы просто схватил его за капюшон и утащил от опасности, нежничать бы точно не стал, под локоток, как барышню, не вел бы. — Извини, слишком долго вышло? — Хёнджин вздрагивает от прикосновения к плечу и фокусируется на лице Чана, стоящего перед ним с двумя билетами в руке. — Нет. Нет, всё в порядке, — прокашлявшись, отвечает младший и кивает в сторону колеса обозрения. — Идем? — Позже. Я поговорил с работником, и он посоветовал прийти, когда стемнеет. Детей не будет, и вид на ночной город красивый. Или ты против? Хёнджин никогда против инициатив Чана не был. Он рос с мыслью, что хён умнее и лучше знает, что делать. Честно говоря, без этой опоры в армии ему пришлось нелегко, и сейчас, когда он снова может опереться на привычно надежное плечо, он пользуется этим без зазрения совести, давая себе долгожданный отдых. — Нет, я не против, хён, — улыбается он и шутливо толкает Чана плечом. — Романтично будет, да? Старший убирает билеты в карман и на слова Хёнджина лишь как-то задумчиво хмыкает, а потом тихо отвечает: — Ага, романтично… Хван от его тона внезапно смущается, чувствуя себя так, будто навязывается, напоминая Чану о том, что было давно и от чего тот отказался, прямо сказав об этом. — Может, по пиву? — спрашивает он неуверенно, будто нашкодивший пацаненок, ожидающий выговора. Хочется себе тумаков надавать за то, что не умеет язык за зубами держать и болтает всякие глупости. — Да, пошли, — минутная странность заканчивается, и Чан снова превращается в улыбашку. — Здесь неподалеку недавно бар открыли, Бин каждые выходные опустошает их запасы копченых колбасок и луковых колец, а Минни уж очень по душе яблочный сидр. Думаю, тебе тоже понравится… Чан продолжает болтать, утягивая Хёнджина за руку в сторону дороги. И тот задается вопросом, понимает ли сам Бан Чан, какие противоречивые сигналы подает ему весь день. Но ничего не говорит, только сжимает руку в ответ и послушно идет следом.

✦✦✦✦✦

— Да чтоб вас черти отодрали во все щели, сукины дети, — шипит Минхо себе под нос и бросает на стол громадную стопку папок, которые ему предстоит внести в базу данных и рассортировать по архиву. Провинциальные копы увидели в новеньком столичную неженку и решили оторваться на нем по полной. Предшественник явно получал зарплату зря — Минхо такого бедлама даже под кроватью Джисона не видел, а там лежала коробка от пиццы пятилетней давности, на секундочку. Парень за этот день тысячу раз пожалел, что был слишком уверен в своем будущем как танцора, поэтому выбрал направление в университете, буквально ткнув пальцем в список специальностей. Мало того, что платили минимально, так еще и коллектив попался такой, что хотелось устроить кровавую баню в отделе в первый же день. Из плюсов только сидение на одном месте большую часть дня, что давало необходимый покой все еще часто ноющему колену. Он провозился с бумагами всё утро и большую часть дня, позабыв про обед, и каждый раз матерился под нос, когда его уединение в подвальном помещении участка, отведенного под архив, нарушалось, ведь это означало, что бумаг на его столе прибавится. К пяти вечера перед глазами всё плыло, и лишь опустевшая бутылка с водой заставила его оторвать замыленный взгляд от монитора, потянуться и встать с неудобного стула, похрустывая суставами. — Я слишком стар для этого дерьма, — ворчал он себе под нос, ковыляя к выходу. Кулер с чистой водой стоял в фойе на первом этаже, а это означало неминуемую встречу с новыми коллегами и их косые взгляды. Они не были враждебными, но расшатанной нервной системе Минхо всё равно казались неприятными. Слишком любопытными. Только дай слабину, и тут же набросятся с расспросами, но рассказывать о себе Ли не хотел совершенно. Правду он рассказать не сможет, опасаясь общественного порицания в лучшем случае, а в худшем, чего уж скрывать, физической расправы. На словах можно быть сколь угодно толерантным обществом, однако личный опыт некоторых бедолаг говорил намного честнее чьих-то слов. А врать и сочинять попросту не хотелось. Дверь в его новую обитель снова заскрипела, когда Минхо оставалось до нее шага три, отчего парень сжал зубы и резко выдохнул через нос. Но, вопреки его ожиданиям, в помещение зашел не очередной самодовольный коп, а красивый парень, место которому явно на экранах телевизора, в роли великолепного мерзавца и разбивателя женских сердец, а не в подвале полицейского участка со стаканчиками кофе и в форменной жилетке с надписью «Кофе Ким». Минхо нравились красивые люди, он их сразу из толпы выцеплял зорким глазом и любовался, как эстет произведением искусства. Без какого-либо подтекста. Он не пытался понять, что за человек перед ним, какой у него характер, какая жизнь. Просто картинка для услады глаз. — Презент от вашего босса, — сухо произнесла «картинка», не изменившись в лице. Парень поставил на ближайший стол большой стакан кофе и рядом положил бумажный сверток, от которого распространялся аппетитный аромат свежих булочек, мяса и овощей. А потом, будто спохватившись, достал из нагрудного кармана визитку и положил ее рядом. — Звоните в любое время, доставка круглосуточная, меню на сайте есть. Ах да. Приятного аппетита, — закончил все так же монотонно. И ушел, оставив Минхо в полнейшем недоумении. — Здесь вообще кто-нибудь в курсе о нормах приличия?! — снова ворчит Ли, но бургер с курицей разворачивает и вгрызается зубами в мягкую булочку, застонав от потрясающего вкуса. Что ж, может, босс не так уж и плох, как могло показаться на первый взгляд. Один нормальный человек на весь отдел — такое себе достижение, но с этим Минхо был согласен работать. — Вот же ж, блин… Продался за еду, — тяжелый вздох разнесся по подвалу.

✦✦✦✦✦

Чан смотрит на Хёнджина, восхищенно прилипшего к стеклу кабинки колеса обозрения, и не сдерживает нежной улыбки. Младший может сколько угодно притворяться взрослым и крутым парнем, но в глубине души он всё тот же ребенок, толком жизни не видавший, для которого такой простой аттракцион — что-то потрясающее, сродни маленькому празднику. И это в каком-то смысле разбивает ему сердце. Хёнджин может считать, что он ничего не чувствует, — огорчение свое скрыть от старшего он не умел и не умеет, — но только сам Чан знает, сколько раз, отталкивая Джинни и причиняя тем самым ему боль, он самого себя понемногу убивал. Потому что Хёнджин небезразличен ему, никогда не был, но рациональная часть в Бан Чане слишком сильна, чтобы просто отдаться во власть чувствам. Он для Хёнджина хочет только самого лучшего и таковым в своих глазах не является. Сначала он надеялся, что у младшего просто играют гормоны, что всё пройдет и он переключится на какую-нибудь одноклассницу, перебесится и вольется в дружный строй натуралов, как и подобает, если хочешь жить нормально, не презираемый обществом. На свой счет он давно уже всё понял, успел смириться, что оба пола его одинаково устраивают и важнее человеческие качества, а не то, что между ног, но почему-то хотел верить, что Джинни окажется... нормальным, что проживет хорошую, но обычную жизнь. Потом, когда Хёнджину исполнилось пятнадцать, за пару месяцев до их поцелуя, он внезапно поймал себя на том, что бесстыдно залип на младшем, который валялся на его постели в одних шортах и стучал пальцами по кнопкам геймпада, пытаясь привести своего персонажа к победе в бою. Он был таким сосредоточенным и таким красивым, что Чан самому себе тот момент слабости простил, но когда ситуация повторилась, ужаснулся. Разница в три года тогда казалась ему достаточно внушительной. Он сам уже заканчивал школу, приближался к совершеннолетию, а Хван только в первый класс старшей школы перешел и все еще казался ему ребенком. Нет, он и был ребенком. Так что в момент, когда случился их пьяный поцелуй, у Чана было минимум две причины оттолкнуть и Хёнджина, и свои собственные чувства. Сбежать подальше от соблазна, от наваждения, в надежде, что расстояние убьет эту неправильную тягу. Но вот в чём дело: ни километры между ними, ни недели тишины, ни отношения с другими людьми, ни доводы здравого смысла — ничего из этого не помогло. К чувствам добавились и более насущные проблемы. Бан Чан прекрасно понимал, что обучение Хёнджина оплатить некому и что этот раздолбай со своими оценками если и поступит на бюджет, то только в какое-нибудь захудалое училище. Где хорошо заработать простому студенту, который может посвящать работе три-четыре часа, если не хочет скатиться в учебе? Легально почти невозможно, только если не случится чудо и на пути страждущего не появится крестный фей с удивительным предложением. Чану такой не встретился. Зато парень с последнего курса, услышав однажды разговор Чана с приятелем, предложил подзаработать. Бан Чан продавал таблетки в клубах и действительно неплохо зарабатывал на этом. Сделка с совестью заключилась легко — не он, так кто-нибудь другой продаст желающим сомнительное удовольствие, а обучение Хёнджина может оплатить только он. Всякое за время его «карьеры» случалось: и побег от облавы копов, и откачивать передозников приходилось, хотя это в его обязанности совершенно не входило, и разборки с конкурентами. Попытки ограбить его тоже были, начиная от нелепых соблазнений и заканчивая наглыми нападениями. Одно из таких увенчалось успехом ублюдков и полным провалом Чана. За украденный товар пришлось платить самому, распотрошив, скрепя сердце, копилку. Оттуда же пришлось взять деньги на новый зуб, а потом еще брать больничный, чтобы зализать раны, при этом рассказывая всем складную историю о бандитах в темной подворотне и украденном кошельке. Где-то посреди хаоса, в который постепенно превращалась его жизнь, Чан потерял интерес к выбранной специальности, а от изнанки столицы, на которую вдоволь насмотрелся ночами, заполненными неоном, громкой музыкой и чужими пороками, его тошнило. Он не был праведником, но от количества лицемерия на квадратный метр вера в людей таяла нестерпимо быстро. А вскоре позвонила мама и рассказала о кончине дедули Хвана. Чан тогда только-только с больничного вышел, только синяки сошли. И всё как-то сразу со всех сторон навалилось. Пришлось еще часть заработанного отдать родителям на похороны, чтобы те не влезали в долги, ведь накоплений у семьи Бан особых не было — всё уходило на оплату обучения самого Чана. Пришлось говорить, что подрабатывал на автомойке, а потом выслушивать недовольство родителей, потому что они договаривались, что Чан будет посвящать свое время обучению и нормальной студенческой жизни. Он бы так и сделал, не будь у него того, за кого постоянно болело сердце с самого момента их знакомства. — Отсюда даже твой дом видно! — радостно оповестил Хёнджин, тыкая пальцем в стекло. — Крутотень! — Ага, — усмехнулся Чан и посмотрел, куда указывал младший. — И правда круто… Конечно же, он не расскажет, что на этом колесе катался вместе с Бинни-Минни пьяным в дрова — удивительно, как их пропустили, — когда вернулся в родной город. Друзья тогда его взяли в охапку и утащили из дома, приговаривая, что диплом надо обмыть, иначе «не щитово, бро!». А до этого побывал на сеульском колесе обозрения, которое круче здешнего на порядок, на свидании с однокурсницей. Аттракцион понравился, свидание — нет. Позже, провожая довольного Хёнджина домой, Чан поджимает губы, пытаясь подобрать слова и правильно преподнести свою идею, чтобы та не была принята как акт жалости. — Я поговорить хотел, — мнется он, останавливаясь у знакомых до мелочей ворот. — А чем мы весь день занимались? — удивленно вскидывает брови подвыпивший Джинни. Сидр в баре ему и впрямь понравился, а поездка на колесе обозрения и последовавшая за ним прогулка по вечернему городу под светом фонарей совсем ему голову вскружили. В сравнении с их первой встречей спустя полтора года, когда он не мог рта раскрыть, сегодня Хёнджин болтал без умолку, рассказывал про армию, расспрашивал Чана про город, про последние новости, про университет, про общих знакомых, про родителей… Список его вопросов казался бесконечным, а хён был потрясающе терпеливым и на все отвечал, иногда коротко, иногда обстоятельно. Но сейчас по тону старшего стало понятно, что поговорить он хочет о чем-то серьезном, а Хёнджину не хотелось портить такой чудесный день, но и отказать он не мог. — Давай зайдем тогда и поговорим? Чан кивает и идет следом за младшим в дом, который сам, своими руками каждую свободную минуту приводил в порядок, при этом без особой надежды, что Хёнджин вернется. Узнав, что с ним всё в порядке, Чан расценил молчание младшего весьма однозначно, даже посчитал закономерным итогом и болезненно-правильным решением. И все же продолжал делать ремонт, самому себе говорил, что Хёнджин сможет продать его дороже, а в глубине души надеялся, что тот все же останется. Хотя обоим бы было легче, если бы они разъехались и перестали пересекаться. — Ты ведь останешься? — срывается с языка раньше, чем Чан успевает обдумать правильную фразу. Хёнджин, в этот момент наступивший на задник кеда, чтобы снять его, замер и напрягся. — То есть в городе, — мямлит совсем уж тихо старший, уточняя, — останешься? — Я не знаю, — честно отвечает Джинни, отмерев. Он и правда не знает. Он хочет остаться, но допускает, что когда утолит жажду Чана, ему снова может стать невыносимой их дружба и ничего кроме нее. — Ты бы хотел, чтобы я остался? — и снова эти глупости лезут из него помимо воли. — Конечно хотел бы, — тут же отвечает Чан. — Ты бы мог поступить куда-нибудь, знаешь. Попробовать студенческую жизнь на вкус… — Тебе этот вкус явно не по душе пришелся, — иронично хмыкает Хёнджин и падает на диван. Через несколько секунд рядом садится Чан, так близко, что Хван ощущает жар его тела через футболку. — Да и работу надо сначала найти. — Я бы оплатил твое обучение, — осторожно произносит Бан Чан. — У меня есть накопления. Сеульский университет не потяну, но какой-нибудь колледж — вполне. И моей зарплаты хватит на двоих… — Стой-стой-стой! — взмахивает руками Хёнджин и порывисто подскакивает с дивана, начиная расхаживать по небольшой комнатке. Алкоголь и удивление добавляют его движениям экспрессии. — Во-первых, когда ты успел накопить столько? Не говори, что ты и правда нашел себе папика! — полушутя, полуиспуганно говорит парень. — И какого черта ты собираешь меня содержать, хён?! Я твой благотворительный проект, что ли? Твой младший братец? — Ты мой друг. — Ну ахуеть теперь! Как же я сразу не догадался, ведь все друзья так поступают, да? — Давай ты сядешь, и мы поговорим, — устало просит Чан. Именно такой реакции он и боялся. Он умоляет о разговоре, но на самом деле не знает, что сказать. Правду — не может, слова иголками поперек горла встают, здравый смысл говорит не портить жизнь им обоим. — А лучше оставим разговор до завтра, пока не протрезвеем, — трусливо добавляет следом. — Я тебе нравлюсь? — внезапно Хёнджин замирает посреди комнаты, будто застигнутый врасплох какой-то загадкой, и это очень плохо для хрупкого равновесия между ними, которое и без того шатается во все стороны. — Конечно, Хёнджин. Что за вопросы такие? — прикинуться дурачком кажется лучшим вариантом в этой ситуации. Раньше всегда срабатывало, но почему-то не теперь. У Чана руки холодеют и мелко дрожат. Ощущение, будто его поймали с поличным на месте преступления. Хёнджин хмурится и делает осторожный шаг к хёну. — Я не в том смысле, — парень храбрится, плечи держит прямо, старается выглядеть шире, внушительнее, будто пытается давить. Но во взгляде Чан видит мягкую уязвимость и отводит свои глаза в сторону. — Ты сегодня весь день ведешь себя странно. Совсем не по-дружески, хён. Так что хватит заливать, что я твой друг. Мы не друзья уже давно, и ты сам это прекрасно знаешь, — Хёнджин прибивает Чана к дивану своими словами-гвоздями, раздирает в клочья невысказанной правдой, и старший не знает, что хуже: его трусость или глупая храбрость младшего. — Мы друзья, — упрямо стоит на своем Чан, но выходит слабо. Смешно. Он и сам себе не верит. И Хёнджин уже тоже не верит. Для чего этот цирк оба не понимают. Джинни снова садится рядом, устало откидывает голову на спинку дивана и смотрит в потолок, пытаясь понять, что делать дальше. Даже призрачная надежда на взаимность окрыляет его, но упрямство хёна неимоверно расстраивает. А еще часть него, неуверенная, тихонько шепчет, что ему могло всё показаться. Что Чан и впрямь видит в нем только младшего друга, а излишняя тактильность — лишь потому что скучал, и скоро всё вернется на круги своя, и Чан начнет вести себя как раньше. Тот сидит, наоборот, низко опустив голову, сжав челюсти и кулаки. В нем идет борьба двух равноценно сильных желаний. Ровно так же, как он хотел для Хёнджина хорошей и спокойной жизни, он жаждал свободы, даже если с ней придут проблемы. — Хочешь, чтобы я отучился? — лениво спрашивает Хёнджин спустя пять минут давящей тишины и голову не опускает, чтобы Чан не увидел его хитрой ухмылки. — Хочу, — тихо отвечает Чан, напрягаясь. Он всем нутром чует, что Хван что-то сейчас учудит, слишком хорошо его знал, чтобы уловить в равнодушном голосе нотки коварства. — Ммм… — тянет младший будто задумчиво. — Наверное, хочешь для меня самого лучшего, да, хён? — Конечно. — Ладно. — Ладно? — с подозрением переспрашивает Чан и наконец смотрит на Хёнджина, который, прикусив нижнюю губу, пожимает плечами. — Ага. Хочешь заботиться обо мне — без проблем. Не могу же я запретить тебе столь искренние порывы. — Но? — Бан Чан знал, что пресловутое «но» обязательно будет. — Но у меня тоже будет условие. — И какое? — Я приму от тебя любую помощь, только если ты станешь моим парнем, хён, — произносит так, будто попросил Чана сходить за молоком, хлопает хитрющими глазами вполне невинно для тех, кто его не знает. Алкоголь в крови и злость на упрямство старшего придают ему смелости и толкают на безумства. В глубине души Хёнджин понимает, что этими словами может оттолкнуть старшего навсегда, но решает — пускай. Пусть будет больно, но только разрешится уже как-нибудь. — Ты же знаешь, что я не могу быть тебе другом, — шепчет он, придвигаясь и укладывая голову на крепкое плечо хёна. — Я от тебя свои чувства не скрывал, ты всё прекрасно знаешь, но я никогда не говорил, насколько мне от этих чувств невыносимо… Давай уже решим всё раз и навсегда, а? Когда молчание Чана затягивается, Хёнджин думает, что всё испортил, но не двигается. Зато двигается старший. Наклоняет голову и прижимается щекой к макушке Хвана, а после выдыхает со смешком, в котором слышится обречённость. — Ладно… Он наощупь находит пальцы Джинни, сжимает в своей руке и не понимает, почему вообще верил, что может устоять.