И не введи во искушение...

Начинало вечереть. Общежитие потихоньку погружалось в полусонное оцепенение — как всегда бывает по воскресеньям, когда последние искры выходных гаснут под весом предстоящей недели. За окнами стемнело, рассеянный свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, оставляя на стенах размытые тени. Монстры уехали еще до заката, растворившись в сумерках так же незаметно, как всегда. Никто особо не интересовался, куда они направились, и уж точно никто не задавал вопросов, ответа все равно не получили бы. Мэтт тоже исчез, увлекая Дэн за собой, намереваясь устроить ей хоть немного романтики в этой жизни, где её лидерам редко выпадал шанс на передышку. В итоге в комнате остались только Рене и Элисон. Рене устроилась на кровати, переворачивая страницы книги, но уже минут пятнадцать как не могла сосредоточиться на сюжете. Она чувствовала на себе взгляд. Почти физически ощущала, как он скользит по её рукам, по волосам, по лицу. На противоположной кровати Элисон красила ногти, словно бы полностью поглощенная процессом, но напряжение в её позе выдавало её с головой. С самого вчерашнего вечера между ними повисло глухое напряжение. Элисон тогда перебрала — не так, чтобы отключиться, но достаточно, чтобы язык развязался, а руки утратили осторожность. Рене не привыкла видеть её такой. Дерзкой, безбашенной, немного безрассудной — да. Но не уязвимой. Не той, кто теряет контроль.

***

Поцелуй был резким, нахальным, тёплым. Неосторожные пальцы уже обвели аккуратную грудь и скользнули по талии вниз, перетекая на бёдра, когда Рене, запоздало осознав, что происходит, отпрянула. Но не сразу. Не так быстро, как следовало бы, если бы она этого действительно не хотела. Элисон это заметила. Она потянулась за вторым поцелуем, уголки губ всё ещё тронула пьяная усмешка — чуть медленнее, чуть настойчивее. Но Рене не дала ей шанса. Быстро, почти панически убежала.

***

А теперь они сидели тут, запертые в молчании. Элисон первой не выдержала. — Рене… Я б хотела… — Голос её звучал глухо, глуже, чем обычно. Она нервно закусила губу, а потом, поняв, что делает, резко выдохнула. Рене перевела взгляд с книги на неё. Элисон выглядела так, словно её подменили. Где была та самоуверенная, дерзкая, которая никогда не стеснялась бросить правду в лицо? Сейчас она будто бы боролась сама с собой, и Рене вдруг поняла: перед ней стояла не Элисон, которую видели все. Перед ней была настоящая Элисон. — Ты хотела бы? — спокойно повторила она. Элисон шумно выдохнула. — Хотела бы извиниться, — наконец выдавила она. — За вчера. Рене ничего не ответила. Она просто смотрела, ждала, куда та свернёт. Элисон нервно хмыкнула. — Это была… хреновая идея. Я слишком много выпила, ты сама знаешь. Это… Это всё алкоголь. Я даже толком не помню, что там было. Ложь. Грубая, неуклюжая, почти жалкая. Рене это знала. Но знала и другое: если сейчас сказать правду, если заставить Элисон признаться, между ними больше никогда не будет как прежде. И она не была уверена, готова ли к этому. Она сама не осознавала, а может не хотела и просто боялась этого. Она кивнула. — Да, наверное, — спокойно сказала она. — Ты перебрала. Такое бывает. Элисон слегка расслабила плечи, но в глазах мелькнуло что-то… разочарованное? — Да, — торопливо подхватила она, будто хватаясь за спасательный круг. — Честное слово, если б я была трезвая… Она не договорила. Потому что Рене не собиралась слушать это враньё до конца. — Всё нормально, Элисон, — мягко перебила она, улыбаясь так, будто и правда ничего не случилось. — Давай просто забудем. Элисон смотрела на неё долго. Словно надеялась увидеть в её лице хоть какую-то правду. Но Рене уже выбрала ложь. — Хорошо, — наконец сказала Элисон, — забудем. Она опустила взгляд обратно на свои ногти, а Рене снова взяла книгу. В воздухе всё ещё висело напряжение. Но теперь они могли притвориться, что его нет. На губах Рене снова расцветает тёплая улыбка — до тех пор, пока её взгляд не натыкается на часы на стене. Красивые, тонко отделанные золотом стрелки застыли на отметке 17:30. — Чёрт, — тихо вырывается у неё, и в следующий момент она уже вскакивает с кровати, торопливо стягивая с себя домашнюю футболку. Элисон, откинувшаяся на подушки, приподнимает бровь в недопонимания. — Солнце, что за спешка? Что случилось? Рене, не переставая рыться в шкафу, бросает через плечо: — Служба в шесть. Сегодня же воскресенье. Элисон собирается задать ещё один вопрос, но тут взгляд сам собой падает на оголённую спину Рене. Татуировка на лопатках расправляет свои крылья. Тёмные линии, вытравленные на коже, изображают недо ангельские крылья, ведь больше черные узоры напоминали крылья дракона или летучей мыши. Но даже так они кажутся почти живыми, будто под кожей есть скрытые мышцы, готовые напрячься и развернуться в любую секунду. Элисон сглатывает. Её вдруг резко, болезненно накрывает воспоминание: вкус губ Рене на своих, жар её кожи под ладонями, судорожный вздох в ответ на прикосновение. Фантомное ощущение. Призрачное, но настолько отчётливое, что кажется, ещё чуть-чуть — и оно станет реальным. — Может, сходишь со мной? — Рене робко, с небольшой ноткой стеснения, обращается к Элисон. Она не когда никого насильно не втягивать в свою веру и не заставляла идти с собой на службы. Это было ее отдушка, это стал когда то ее выбор и все. Так же она сама часто пропускает службу из-за тренировок и матчей, понимая, как важно поддерживать форму и следить за графиком. Однако сейчас ей не хотелось оставлять подругу одну, и поэтому, несмотря на свою нерешительность, она решилась предложить ей сходить с ней. Элисон моргает, отгоняя видение. Теперь Рене стоит перед ней в небесно-голубом платье, юбка которого колоколчикос едва касается середины бедра, с толстыми лямками на плечах, скромным закрытым декольте и чёрным ремешком, подчёркивающим талию. Элисон усмехается, откидывая назад длинные волосы. — Почему бы и нет. Там моей красоты ещё не видели. Она легко спрыгивает с кровати, направляясь к шкафу, и, открывая дверцы, быстро пробегает глазами по одежде. Когда они наконец выходят из общежития, Рене едва сдерживает раздражённый вздох. Если бы Элисон не кормила её бесконечными "Секундочку", "Ещё минуточку", "Я почти готова", они бы не опоздали. Но приходится признать: блондинка выглядит безупречно. Она выбрала белый укороченный топ, подчёркивающий тонкую талию, поверх которого накинула чёрный укороченный пиджак. Чёрные брючные штаны-клёш мягко облегают бёдра, струясь вниз элегантными складками, а на ногах — остроносые чёрные ботинки на невысоком каблуке. Длинные волосы уложены идеальными волнами, а тонкие золотые украшения на запястьях и шее ловят отблески вечернего солнца. Она определённо была самой нарядной посетительницей вечерней службы.

***

Разумеется, они опаздывают. Церковь, в которую ведёт Рене, стоит в стороне от главных улиц, утопая в тени высоких деревьев. Снаружи здание выглядит внушительно — старинное строение из светлого камня с массивными деревянными дверями, украшенными резьбой. Над входом — витражное окно, в котором отражается приглушённый свет заката. Внутри прохладно и тихо. Высокие стрельчатые арки уходят ввысь, будто стремясь к небесам. От массивных колонн веет древностью, пол из отполированного камня отражает мерцающий свет свечей. Витражные окна заливают помещение мягкими разноцветными бликами, размывая контуры и создавая ощущение чего-то нереального. Запах ладана смешивается с запахом воска. На длинных деревянных скамьях сидят люди — кто-то с закрытыми глазами, кто-то склонился над молитвенником, кто-то просто слушает. Они садятся на предпоследнюю скамью, чтобы не мешать остальным. На возвышении у алтаря стоит священник в тёмной сутане. В руках у него Библия, и его голос разносится по залу, отдаваясь эхом под сводами: — И пусть не думают они, что света как бы нет, на том основании, что не могут его видеть, — ведь они сами из-за грехов своих превратились во тьму. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его... Рене едва заметно расслабляется, склоняя голову, вслушиваясь в проповедь. Элисон наблюдает за ней украдкой. Свет витражей играет на её коже, заливая плечи голубыми, зелёными и золотыми бликами. Она сидит с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, а её пальцы едва заметно касаются подола платья, как будто машинально проверяя, на месте ли ткань. Элисон никогда не понимала таких мест. Но что-то в этой церкви кажется… правильным. Может, дело в запахе ладана, или в мягком треске свечей, или в том, как люди вокруг сидят в тишине, будто надеясь найти здесь ответы. Или, может, дело в том, как Рене замирает, слушая проповедь. Как будто эти слова, этот голос, этот зал — всё это значит для неё что-то важное. Элисон вдруг чувствует странное тепло в груди. Она отводит взгляд, возвращая внимание к залу. Теперь её привлекают мелочи: старушка в тёмном платке, перебирающая чётки; ребёнок, сонно уткнувшийся в плечо матери; мужчина с усталым лицом, опустивший голову на сцепленные пальцы. Люди пришли сюда за чем-то. Может, за верой. Может, за надеждой. А может, просто за тишиной. И в этот момент Элисон понимает, что сама пришла сюда за Рене. Ей даже не нужно верить, чтобы знать, что это место имеет для неё значение. Она молча вытягивает руку и касается пальцев Рене. Рене поворачивает голову, удивлённо на неё глядя. Элисон чуть улыбается. И Рене, поколебавшись, отвечает такой же тихой, едва заметной улыбкой. По помещению всё ещё разносился тяжёлый, насыщенный голос священника, проникающий в каждую щель, заполняющий всё вокруг своей торжественностью. Его слова, как непонятные заклинания, сливались с эхом и пронзали тишину, звуча глубоко и резонируя в самых укромных уголках храма. Рене сидела, поглощённая этим звуком, её тело словно застывало в этом пространстве, не в силах двинуться. Руки нервно цеплялись за деревянную спинку скамьи перед ней, словно пытаясь удержаться, как если бы этот жест мог спасти от чего-то невидимого, что её угрожало. Ноги, расслабленно свисавшие с лавки, почти не касались пола, создавая ощущение лёгкости, как будто она была не совсем здесь, в этом мире, а где-то далеко, в своём внутреннем мире. Взгляд её был сосредоточен на священнике, но мысли куда-то унеслись. Она ощущала, как каждое его слово наполняет её, как будто они проникают в её самую суть. Каждая нота литании, как мантра, заполняла её голову, навевая странное спокойствие, но в то же время подспудное беспокойство. Подол её юбки, не слишком длинного платья, немного задернулся, оголяя кожу бедра. Это произошло незаметно, и она не сразу это осознала. Но краем глаза, едва уловив движение рядом, она почувствовала, как взгляд Элисон задержался на её ноге, а потом, как будто от прикосновения чужого взгляда, её тело отреагировало на это. Элисон, не осознавая, неумолимо сглотнула, и внезапно её охватила волна жара, поднимавшаяся с основания шеи и распространяясь по всему телу, заставляя сердце биться чаще. Пальцы её руки дернулись, направляясь к бедру, но она поспешила остановиться, словно осознав этот жест. «Это всего лишь чтобы поправить юбку», — пыталась убедить себя Элисон, но её пальцы, не слушаясь её воли, скользнули по нежной коже бедра. Этот момент длился всего несколько секунд, но ощущение, что кожа стала невероятно чувствительной, осталось, как нежный след, который невозможно стереть. Вся атмосфера вокруг стала ещё более плотной, словно воздух внутри храма стал вязким и пропитанным чем-то непреодолимым, будто всё вокруг замерло, ожидая, что произойдёт дальше. На мгновение ей показалось, что время остановилось, и она была заперта в этом едином моменте, где только звук священнического литания и её собственное дыхание, тяжёлое и неглубокое, заполняют пространство. Свечи у алтаря мерцали ровным пламенем, заливая церковь тёплым светом. В голосе священника звучало умиротворение, его слова лились плавно, убаюкивающе, но для Рене и Элисон они теряли смысл, превращаясь в далёкий фон. Едва пальцы полузащитныцы коснулись ноги подруги, что-то изменилось. Кожа подушечек её пальцев скользнула по внутренней стороне бедра Рене — на какое-то мгновение случайно, но слишком медленно, чтобы быть просто случайностью. Элисон не убрала руку. Она чувствовала тепло чужого тела, мягкость кожи, и её дыхание стало чуть глубже. Рене вздрогнула, её ресницы дрогнули, но она не отвела ноги. Напротив, кажется, чуть расслабилась. Где-то вдалеке голос священника произнёс: — Не веди в искушение… Но Элисон уже поддалась. Блондинка замерла лишь на долю секунды, её рука не спешила отойти. Она ощущала каждый изгиб, каждое движение, каждое напряжение под пальцами. Мир вокруг будто растворился, оставив лишь этот момент. Всё в теле Рене откликалось на её касания — мышцы под её ладонью как будто дрожали от ожидания, а дыхание стало чуть более рваным, словно и сама она пыталась втиснуться в этот запретный момент. Она слышала только свои мысли, лишь ощущала, как искры этого момента пропитывают её насквозь. Внутри неё нарастал тихий, но мощный поток волнения, и всё вокруг теряло свою ясность, кроме неё. Мир вокруг них стал неважен. Только этот запретный момент, этот электризующий разрыв между дозволенным и запретным. Длинные пальцы блондинки обвели край кружевное белья и медленно спустились по шершавой ткани вниз. Мягко, ели ощутимо та несколько раз обвела круговими движения клитор через тонкую крудивную ткань, что с каждым новым оборотом намокала от желание. Повторив ещё раз это движения Элисон почувствовала как Рене медленно разводит ноги шире. Это действия подруги даёт блондинки зелёный свет и та аккуратно отодвигает бельевую ткань, открывая себе полный доступ. Подрагивующие пальцы размазывают естественную смазку и снова масируют чувствительный клитор. Нежно аккуратно, дразня. Можно сравнить это с щекотой. С каждым мгновением темп нарастает и становиться более настойчивым и увереным. Та продолжает лёгкие движения, то отстраняясь, то снова водя в быстрый темп. Средний палец аккуратно, с осторожностью спускаються ниже и раздвигает половые губы, дразня обводит вход нескольно раз, ещё больше размазывая вязкую смазку. По помещению разноситься все тот же голос священника. — Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его... На этих словах один из пальцев проникает в девушку, и в неспешном темпе начинает движения, сначала давая привыкнуть к новым ощущениям. Они не перенесли искушения. Не видать им Божьей награды. Рене ощущала, как её тело напряжено, почти как струна, готовая вот-вот порваться. С каждым вдохом она чувствовала, как воздух будто застревает в лёгких, а сердце начинает биться быстрее, будто в попытке вырваться из груди. Мысли, которые обычно заполняли её разум, словно растворялись, оставляя лишь неясную тяжесть и странное ощущение пустоты, которая вдруг становилась слишком громкой. Она сжала спинку скамьи, как будто пытаясь удержать что-то важное, что, возможно, уже ускользает от неё. Положив голову на руки, та прикрывает глаза и закусывает нижнию губу, что б ненароком не издать громкий стон. Внутри неё была буря, желание, которое не давало покоя, не позволяло сосредоточиться. Ей хотелось чего-то большего — этого было недостаточно, этого было слишком мало. Она ощущала эту внутреннюю потребность, как нечто, что просто невозможно игнорировать. Отрывочные мысли о чём-то большем, о чём-то более интенсивном, приходили и исчезали, но оставляли след, как лёгкий шёпот, который не отпускал. Ей хочется оказаться в постели, хочется просить ещё, больше, хочется стонать имя Элисон, извиватсья и выгибать спину при каждом новом входе пальцев. Элисон уже успела добавить ещё палец и теперь в тёплом и мягком лоне с быстрым ритмом доминирует уже два пальца, которые уже с трудом заставляю Рене сдерживать стоны. Движения, то набирали быстрый ритм, от которого можно было словить судороги, то замедлялись до манящиго, дразнящего ритма, под которым уже Рене сама подмахивала бёдрами, что б снова и снова ощущать пальцы полузащитницы в себе. Большой палец нахально и уже даже похазяйски разместился на клитре и стимулирует его одновременно с двумя пальцами, что играли в нутри, скользя по мягким стенкам. Это всё вызывали уже звёздочки в глазах Рене. Ноги вратаря уже подрагивают от наближающего конца. Глаза закатывает от удовольствия, а пальцы ещё сильнее вципились в лавку. Пол громкое "Аминь" Рене кончается. А Элисон незаметно для всех облизывает пальцы на котрых вкус подруги. Одно они знают точно, что в общежитие их ждёт второй раунд. А к нему они поедут на такси, ведь Рене не дойдёт на трасущехся ногах после священного оргазма.