Белый ворон

Ночь в Гнезде была тихой, но не спокойной. Воздух был насыщен напряжением, словно перед грозой. Старый, пропитанный запахом пота и дешевого чистящего средства, матрас казался Эндрю неподатливым, чужим. Он лежал на спине, уставившись в тускло светящийся потолок. Трещины, похожие на паутину, расползались по его поверхности, напоминая о зыбкости всего, что он знал. Его мысли метались, как загнанные звери, царапая сознание острыми когтями. Он не мог уснуть. Слова Жана, змеиным шёпотом проникшие в его сознание, странное, почти болезненное, поведение Натаниэля, собственные, с трудом подавляемые чувства – всё смешалось в тягучий, удушающий клубок, который сдавливал грудь, мешая дышать. Он быстро сел на кровати, резко, словно выдернул себя из вязкого болота. Скинул ноги на холодный, шершавый пол. Нужно было выбраться отсюда, из этой клетки, в пространство побольше, чтобы попытаться хоть немного прояснить мысли, разогнать морок, застилающий глаза. Движения его были медленными, словно каждое действие требовало огромных усилий, словно он двигался под водой. Тихо открыв дверь, он скользнул в полумрак коридора. Тусклый свет дежурных ламп едва пробивался сквозь пыльные плафоны, отбрасывая на стены причудливые тени, но Эндрю знал этот путь наизусть. Каждый скрип половицы, каждую выбоину в стене. Он вышел на поле для экси. Ночью оно выглядело чужим, огромным, зловеще пустым. Эндрю остановился, обводя взглядом пустые трибуны, тёмные, как провалы в преисподнюю, сетку ворот, колыхавшуюся на ветру, словно саван, стойки с беспорядочно брошенными ракетками, валявшимися, как кости павших воинов. — Не спишь? – раздался тихий голос сзади, словно дуновение ветра. Эндрю вздрогнул, словно от удара током, хотя и ожидал чего-то подобного. Предчувствие, как липкая паутина, обволакивало его последние несколько часов. Натаниэль стоял в нескольких шагах, его фигура была наполовину скрыта в густой тени. Он казался спокойным, почти отрешённым, как статуя, высеченная из лунного камня, но взгляд… В его глазах плясали беспокойные огоньки, лихорадочные, неспокойные, которые Эндрю никак не мог расшифровать. В них была и тоска, и надежда, и страх – бушующий коктейль эмоций. — Не могу, – ответил Эндрю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо, как обычно, несмотря на сбивающее с толку волнение, плескавшееся где-то глубоко внутри. Натаниэль приблизился. Его шаги были бесшумными, почти хищными, как у крадущегося зверя. Он двигался легко, грациозно, словно не касаясь земли. — Я тоже. Они стояли рядом, плечом к плечу, почти касаясь. Лёгкий ветерок трепал их волосы, донося отдаленные звуки ночного города. Тишина вокруг давила, звенела невысказанными словами, затаёнными желаниями, словно заряженный электричеством воздух. — Жан сегодня перегнул палку, – пробормотал Натаниэль, в его голосе слышалось раздражение, едва сдерживаемое, как гнев дикого зверя. — Он всегда, – Эндрю запнулся, словно споткнулся о собственное сердце, – такой. — Но сегодня он зашёл слишком далеко, – настаивал Натаниэль. Его голос стал жёстче, в нем появились стальные нотки. – Он не должен был… говорить такое. Эндрю повернулся к нему, вглядываясь в полумрак, пытаясь прочитать его лицо, понять, что скрывается за его словами. — А что он сказал? Натаниэль замер. Его глаза вспыхнули, словно он боролся с собой, пытаясь принять решение, словно взвешивал каждое слово, каждый жест. — Обо мне. О нас. Сердце Эндрю пропустило удар, а затем бешено заколотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. Он не знал, что ответить, но чувствовал, как что-то хрупкое и неизведанное треснуло между ними, как тонкий лёд под ногами. — Нат, – начал он, но слова застряли в горле, словно там образовался тугой узел. Натаниэль смотрел на него, в его взгляде читались одновременно понимание и мучительная неуверенность, словно он стоял на краю пропасти, не зная, прыгать или нет. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты боишься. Но… ты не один. Эндрю закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу, словно от ледяного ветра. Он знал, что Натаниэль прав. Он больше не мог отрицать очевидное. Слишком долго он прятался за маской безразличия, отрицая свои чувства. — Я не знаю, что делать, – прошептал он, голос дрогнул, выдавая его с головой. — Просто доверься мне, – выдохнул Натаниэль, и в его голосе прозвучало что-то похожее на мольбу, на отчаянную надежду. Эндрю открыл глаза. Их взгляды встретились, зацепились друг за друга, словно два магнита. В этот момент что-то внутри сломалось, раскололось, выпустив наружу тщательно подавляемые эмоции, словно прорвало плотину. Натаниэль медленно наклонился. Его дыхание опалило щёку Эндрю, словно лёгкий ожог. Губы осторожно коснулись его губ. Поцелуй был невесомым, почти нежным, словно проба, попытка нащупать почву, узнать, что ждёт впереди, словно бабочка, коснувшаяся цветка. Он словно спрашивал: "Можно?" Эндрю замер, парализованный волной внезапного, ошеломляющего желания, словно его окатили кипятком. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас вырвется из груди. Он не знал, как реагировать, как ответить на эту нежность, но тело само приняло решение. Руки, словно против воли, поднялись и обхватили шею Натаниэля, притягивая его ближе, словно нуждаясь в опоре. Поцелуй углубился. Осторожность исчезла, уступая место голодному, требовательному прикосновению, словно долго сдерживаемая жажда прорвалась наружу. Натаниэль прижал Эндрю к себе, отрезая от остального мира, словно создавая вокруг них кокон из чувств. Теперь существовали только они, только этот момент, только обжигающий поцелуй, в котором смешались страх, надежда и отчаянное желание, словно три стихии, бушующие в урагане. Язык Натаниэля скользнул в рот Эндрю, исследуя, дразня, требуя ответа, словно ища что-то важное, потерянное. Эндрю ответил, отдаваясь порыву, позволяя себе утонуть в этом вихре ощущений, словно бросаясь в бурный поток. Он обхватил талию Натаниэля, прижимаясь как можно ближе, чувствуя каждый изгиб его тела, словно пытаясь слиться с ним воедино. Поцелуй становился всё более яростным, более отчаянным, словно они пытались вычерпать друг друга до дна. Натаниэль отстранился на долю секунды, жадно глотая воздух, словно тонущий, и тут же возобновил натиск. Он сжал бёдра Эндрю, притягивая к себе так сильно, что между ними почти не осталось пространства, словно пытаясь сломать все барьеры. Эндрю застонал, чувствуя нарастающее возбуждение, словно огонь, разгорающийся в его венах. Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух между ними звенел от напряжения, словно натянутая струна. Дыхание было прерывистым, глаза горели неутоленной страстью, словно два уголька, раздутые ветром. — Я не знал, что ты чувствуешь то же самое, – прошептал Натаниэль, его голос дрожал от переполнявших его эмоций, словно он говорил после долгого молчания. — Я тоже, – ответил Эндрю, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с испугом, словно он вынырнул из воды, но еще не нащупал дно. Они стояли, не двигаясь, их руки по-прежнему переплетены, их тела дрожали от возбуждения, словно от электрического разряда. В этот момент они оба знали, что прежней жизни больше нет. Переломный момент наступил, и пути назад не было. Натаниэль провел рукой по щеке Эндрю, нежно касаясь большим пальцем его губ, словно запоминая их форму. — Пойдем ко мне, – прошептал он, и в его голосе звучало обещание, словно он предлагал ему убежище. Эндрю кивнул, не в силах произнести ни слова. Он знал, что это безумие, что это опасно, что это может разрушить всё, что у них есть, но он не мог, не хотел сопротивляться. Он хотел Натаниэля. Здесь и сейчас. Натаниэль взял Эндрю за руку и повёл его с поля. Они шли молча, не отрывая взгляда друг от друга, словно боясь, что, если отвернутся, волшебство исчезнет. В коридорах общежития было тихо и темно. Свет лился только из-под нескольких дверей. Они миновали комнату Жана, и Эндрю почувствовал, как его охватывает приступ паранойи. Что, если Жан не спит? Что, если он всё видел? Но Натаниэль крепко сжимал его руку, и Эндрю почувствовал себя немного увереннее. Натаниэль открыл дверь своей комнаты. Комната была такой же скромной, как и все остальные в общежитии. Кровать, стол, стул и шкаф. Но в ней чувствовалось что-то личное, что-то, что принадлежало только Натаниэлю. На столе лежали книги и тетради, а на стене висела фотография его матери. Эндрю почувствовал, как его сердце сжимается от жалости. Он знал, как Натаниэль тоскует по своей семье. Натаниэль захлопнул дверь, и тихий щелчок эхом разнесся по комнате, словно ставя точку в их внешнем мире и открывая дверь в их личное пространство. Повернувшись к Эндрю, он почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. В его глазах, обычно скрытых за маской отстраненности, сейчас плясал открытый, почти дикий огонь желания. Он медленно подошел к Эндрю, каждый шаг казался наполненным электричеством, и положил руки ему на плечи. Пальцы слегка сжали ткань футболки, выдавая нервное возбуждение. — Ты уверен? — прошептал он, его голос был хриплым от волнения, едва различимым в тишине комнаты. Вопрос повис в воздухе, требуя честного ответа, подтверждения, что они оба готовы переступить черту. Эндрю, не отрывая взгляда от глаз Натаниэля, кивнул. В его взгляде не было ни тени сомнения, только решимость и голод. Он был уверен. Больше, чем когда-либо. Он хотел этого момента, этой близости, этого человека. Он хотел Натаниэля, его прикосновений, его страсти. Натаниэль наклонился, его дыхание опалило щеку Эндрю, и снова поцеловал его. Но этот поцелуй был другим. В нем не было той робкой нежности, что была раньше. Он был более глубоким, более страстным, более отчаянным, словно они пытались наверстать упущенное время, выразить все невысказанные чувства. Губы сплелись в жадном танце, языки исследовали друг друга, и каждый вздох отдавался эхом в голове. Они целовались, пока в легких не кончился воздух, пока мир вокруг не перестал существовать, оставив только их двоих в этом бурлящем вихре ощущений. Натаниэль, неохотно оторвавшись от Эндрю, смотрел на него с нежностью, словно заново открывая его для себя. Затем, медленно, неуверенно, начал снимать его футболку. Эндрю помог ему, подняв руки, чтобы освободить голову от ткани, и вскоре кусок ткани, словно сброшенная шкура, уже валялся на полу, символизируя сброшенные оковы сдержанности. Натаниэль провел руками по обнаженной груди Эндрю, обрисовывая контуры мышц, чувствуя тепло кожи под своими пальцами. Эндрю застонал от удовольствия, этот звук, сорвавшийся с его губ, был музыкой для Натаниэля, подтверждением его желания. Натаниэль начал целовать шею Эндрю, оставляя влажные дорожки на коже, чувствуя, как пульс под его губами учащается. Эндрю запрокинул голову, давая ему больше пространства, позволяя исследовать каждый миллиметр его кожи. Натаниэль спустился ниже, целуя его грудь, обводя соски языком, заставляя Эндрю вздрагивать от наслаждения, и затем живот, чувствуя, как напрягаются мышцы под его губами. Эндрю обхватил голову Натаниэля руками, переплетая пальцы в его волосах, прижал его к себе, словно боясь, что он остановится. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался, он хотел погрузиться в этот океан ощущений, раствориться в прикосновениях Натаниэля. Натаниэль отстранился на мгновение, его взгляд был полон обожания, и медленно снял свои джинсы. Блондин смотрел на него, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд. Натаниэль был красив в своей обнажённости, его тело было словно вылеплено скульптором, каждая мышца, каждая линия была совершенна. Натаниэль лёг на кровать, подминая под себя шелковистые простыни, и потянул Эндрю за собой. Они лежали, прижавшись друг к другу, их тела дрожали от желания, словно два огонька, стремящихся слиться в одно пламя. Кожа горела, дыхание сбивалось, и каждый вздох отдавался эхом в тишине комнаты. Натаниэль поцеловал Эндрю в последний раз, этот поцелуй был словно клятва, обещание близости и нежности, прежде чем перевернуться и оказаться сверху, принимая на себя роль ведущего в их танце желания. Поднявшись Натаниэль на цыпочках пробрался к прикроватному столу, стараясь не скрипнуть половицами, словно вор, крадущийся в ночи. Он открыл ящик и достал лубрикант на водной основе и пачку презервативов. Вернувшись к кровати, он выдавил небольшое количество геля на палец. Подержав его немного, чтобы согреть, он нежно прикоснулся к податливому телу Эндрю, исследуя каждый изгиб, каждую впадинку. Они полностью разделись в полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым светом дежурного светильника, отбрасывающего причудливые тени на стены. Их дыхание участилось, смешиваясь в единый ритм возбуждения, создавая интимную симфонию желания. Натаниэль закинул ноги Эндрю себе на плечи, его глаза горели жаждой, в них читалась вся та нежность и страсть, что он испытывал к нему. Медленно, с паузами, давая Эндрю время привыкнуть к новым ощущениям, он начал входить, растягивая податливую плоть. Каждый толчок отзывался стоном, который они оба старались сдержать, прикусывая губы, чтобы не нарушить тишину ночи. Когда растяжка пальцами была окончена, Натаниэль перешёл к бёдрам, оставляя легкие укусы, заставляющие Эндрю вздрагивать от возбуждения. Затем он спустился ниже, к податливому отверстию. Его язык нежно касался кожи, скользил внутри, исследуя каждый миллиметр. Эндрю запрокинул голову, царапая ногтями спину Натаниэля, не в силах сдержать стоны. Его тело дрожало от наслаждения, он был полностью в чужой власти. Наконец, Натаниэль оторвался. Он разорвал упаковку презерватива, но в самый неподходящий момент тот выскользнул из его рук и, описав в воздухе замысловатую дугу, приземлился прямо на… фотографию его матери. Раздался приглушенный шлепок, и Натаниэль замер, как громом пораженный. Мама, будто укоризненно, смотрела на него сквозь тонкий слой латекса. В тишине раздался смешок. Эндрю не смог сдержаться. Сначала тихий, потом всё более раскатистый. Он пытался спрятать лицо в подушку, но это только усиливало комичность ситуации. — Что смешного? – прошептал Натаниэль, смущённо улыбаясь. Он был обезоружен, но и сам начинал чувствовать, как уголки губ предательски ползут вверх. Эндрю, задыхаясь от смеха, попытался выговорить: — Твоя… мама… защищает… тебя… от… неверного шага! Натаниэль покачал головой, но удержаться от смеха уже не мог. Он подошёл к столу, стараясь не смотреть на "оскверненный" портрет, снял презерватив и, с самым серьезным видом протерев фотографию рукавом футболки, произнес: — Она всегда заботилась о моей безопасности. Вернувшись к кровати, он с театральным вздохом надел презерватив и подставил головку к чужому, уже растянутому отверстию. Он медленно вошёл, чувствуя, как плоть обхватывает его член. Эндрю застонал, запрокинув голову. Натаниэль замер, давая ему привыкнуть, а затем начал двигаться — сначала плавно, нежно, потом все глубже и быстрее. Каждый толчок отдавался жаром внизу живота. Он слышал прерывистое дыхание Эндрю и чувствовал его руки на своей спине. Он наклонился и прошептал ему на ухо: "Тебе хорошо?" В этот момент Натаниэль почувствовал волну возбуждения, смешанную с нежностью и даже какой-то детской беззащитностью. Прикосновение Эндрю было одновременно напористым и ласковым. Каждый нерв в его теле напрягся, а в животе завязался тугой узел. Он закрыл глаза, стараясь максимально прочувствовать каждое движение, каждый выдох Эндрю. Страх и смущение, которые он испытывал еще минуту назад, полностью исчезли, уступив место жаркому желанию и доверию. Он больше не думал ни о чем, кроме Эндрю, о его руках, о его губах, о его теле, которое так близко, так желанно. Он перехватил инициативу, углубляя поцелуй, позволяя языку исследовать рот Эндрю. Ответ не заставил себя ждать – страстный, требовательный, обезоруживающий. Натаниэль почувствовал, как мурашки пробежали по спине, а сердце заколотилось в бешеном ритме. Он крепче обнял Эндрю, прижимаясь всем телом, ощущая его твердые мышцы под пальцами. Его разум затуманился, и он потерял счет времени, существуя только в этом моменте, в этом объятии, в этом поцелуе, полном обещаний и надежд. Он отдался чувствам, доверившись Эндрю целиком и полностью. Он знал, что это будет незабываемо.