from the start

«Неужели ты совсем не замечаешь?» Конечно, она не замечает. Словно ей есть дело до того, каким тихим и кротким становится Вил, когда они вдруг остаются наедине. Такое поведение могло показаться странным, если достаточно хорошо знать старосту Помфиора, но она не знает. Рук мог бы заметить, она — нет. Но сейчас они совсем одни. Только Вил, Джулия и неловкая тишина. Шенхайт не может отвести от неё слегка колкий, обиженный взгляд. Осматривает с головы до ног, отмечая, что она по-прежнему так же прекрасна, как и в тот день, когда они впервые встретились. Когда Джулия понимает, как нагло на неё смотрят вот уже пару минут, она поднимает глаза в ответ. «О, не смей на меня так смотреть, — если бы Вил не контролировал свою мимику так хорошо, он наверняка сейчас скривился, словно готовый заплакать ребёнок. — Не нужно мне напоминать, что мои чувства невзаимны». Вил и не думает отворачиваться, даже если Джулия смотрит почти с неприязнью. Этот тяжелый мрачный взгляд, который, Вил теперь знает, может быть очень нежным и светлым. Даже если искры в её глазах не принадлежат ему, это совершенно не умаляет её красоты. Глаза против воли соскальзывают на включенный экран её телефона. В самом верху открытого диалога в «магикам» мелькает слишком знакомая аватарка, и это узнавание пронзает почти физической болью. Ревность выжигает изнутри, но Вил не имеет права что-то говорить. Очернять соперника перед лицом судьи — слишком низко. — С кем ты там все время? — Шенхайт будто равнодушно, из совершенно праздного любопытства, кивает на телефон. — Кейтер? — М-м-м, нет, — она снова опускает глаза в диалоговое окно. Её сообщение вот уже полминуты без ответа, хоть собеседник и в сети. — С Леоной…это по делу. И вот. То, чего Вил так не хотел видеть. Бледный румянец на щеках, губы поджаты, гаснет экран — она смущена. Разумеется, как же она заметит рядом самого красивого парня на свете, если её мысли блуждают где-то далеко в солнечной Саванне? Шенхайт тоже наконец отворачивается. «Ах, вот бы однажды ты проснулась и побежала признаваться мне в любви», — капризная мысль, совершенно недостойная кого-то с таким громким именем. Впрочем, не в этом ли всё дело: он так привык, что его обожают, что теперь совершенно не знает, как поступить с собственным обожанием. В конце концов, ему самому следует рассказать обо всем. О том, что каждый раз, когда они видятся — словно стрела пронзает сердце. Одна из тех, с которыми так любит бегать вокруг Рук Хант, этот chasseur d’amour. Вил даже проверял пару раз, не торчит ли наконечник из груди, не испачкана ли кровью рубашка, ведь его несчастное сердце так и разрывает. И вот Шенхайт забывает все годы практики сценической речи, каверзных интервью, публичных высказываний…и начинает звучать как идиот. И вести себя тоже. Как идиот. Прямо как сейчас. А Джулия не чувствует того же самого? Встречая его не менее холодным взглядом, чем, признаться, он её? «Я ведь полюбил тебя с первого взгляда, — печально думает Вил, вновь украдкой бросая нежный взгляд. — Как можно этого не понять?» Так они и расстаются, не вымолвив толком и пары фраз друг другу. Отправляясь в общежитие, староста заранее знает, что сегодня предстоит еще одна бессонная ночь. Такова уж эта тяжелая ноша любви, о которой написано столько поэм и пьес, снято столько фильмов. Она лишает сна, аппетита и разума. Непрошенная, ужасающая любовь в пору мятежной юности. «Что же мне с этим делать?» — размышляет Вил, устало глядя на полосы света под окном. Он прекрасно понимает, что вся эта любовная лихорадка страшно вредит не только его душе, но и карьере: бессонница, недоедание и рассеянность точно не скажутся положительно на внешнем виде, обязанностях старосты и заучивании текстов к театральным ролям. И всё же, как только он закрывает глаза, перед ним — Джулия. Мгновение первой встречи, которое нельзя забыть. Она смотрит сверху вниз — выглядывает из окна своего ветхого общежития. Взгляд из-под тяжелых полуопущенных ресниц роднит её с дивами начала прошлого века. Даже отблески на стёклах очков не могут спрятать этой давящей красоты. Она — томная красавица с полотен художников модерна, из черно-белых кинокартин. Ветер треплет распущенные каштановые волосы, бесстыдно касается рукавов и ворота блузки, стараясь коснуться нежной кожи. Она капризная царевна или непреклонная мстительница, всё одно: голова Вила не останется на его плечах. — Вам так и не сказали, что это общежитие теперь жилое? — она хмурит брови и слегка дует губы, не скрывая своего недовольства. — Будьте так добры, не ходите под окнами. И остальным по возможности передайте. Сказав своё, она скрывается в глубине дома. — Beaute, — только и остаётся вздыхать бедным юношам. Кажется, на глаза Рука даже наворачиваются слёзы. Не стоит беспокоиться: больше эта девушка не увидит охотника под своими окнами. Хоть это и не значит, что он перестанет там появляться. Вил и вовсе ничего не может сказать. Эту красоту не разбить на компоненты, не подвергнуть анализу, не повторить на фотографии или холсте. Таких ли дев воспевали древние поэты? Если и получится вместить её красоту в предмет искусства, то лишь её отражение. С неповторимым оригиналом нельзя тягаться. — Пойдём. В другой раз подойдём к ней и договоримся о съемке, — произносит наконец Вил. Слишком прагматично для того, кто бессчетные минуты простоял, глупо глядя в пустое окно. Джулию трудно узнавать. Она молчалива, мрачна, неподатлива, закрыта. Совсем не странно, что она легко подружилась с Кейтером — вот кто способен разговорить даже гору. Странно, что сошлась с Кингсколаром. Нашла свою родственную душу: такого же мрачного, неподатливого и вредного принца. «Подобное тянется к подобному», как говорят. И всё же так трудно, с подачи Рука, было признавать, что Джулия с Леоной похожи. «Нет, вовсе она не такая», — уговаривает по-прежнему себя Вил в любовном бреду. Она не ленивая и всегда хорошо делает свою работу. Она добрая, и ей так трудно отказать окружающим в помощи. Она заботливая, эрудированная, и не боится признавать своих ошибок. Она не зациклена на своих обидах, не считает, что все должны терпеть её. Она умеет остановиться, почувствовать красоту момента — то, чего не хватает Вилу в его вечной рабоче-учебной гонке. И даже Руку, который в свою обожаемую красоту вцепляется зубами, как хищник в добычу. Нельзя сказать, любуется он ею или же линчует её. Но Джулия…любой цветок и любой закат под её взглядом застывают в вечности, затаив дыхание. Она сама тянет за собой шлейф закатов в алом бархате, пурпурных предрассветных облаков. Что общего в ней может быть с Леоной? Только обманчивая наружность. При различении похожих между собой трав важно знать, какая ядовита, а какая приносит пользу. О Джулии много говорят. Она — единственная в колледже девушка одного возраста с учащимися. И даже если её не встретишь на уроках, её появление будоражит взор в коридорах, в столовой, в библиотеке, на спортивной площадке… Она не может не возбуждать интерес, но к счастью, выглядит слишком серьезной, чтобы к ней без опаски могли подойти. Слухи доносят до Вила странные вести: никто не считает Джулию особенно красивой. — Да ну, по ней же видно, что она душная, — отмахивается первокурсник от друга, проходя мимо Шенхайта. Слух без ошибки выхватывает из общего коридорного гула разговор о возлюбленной. — И стрёмная, к тому же. К ней даже от нечего делать не стану подкатывать. «Будто тебе кто-то предлагает, уродливая картофелина», — Вил только провожает парней задумчивым взглядом. Всем не угодишь, но насколько же местная публика не искушена в искусстве. Не способны отличить хорошее от дурного. И ведь те двое — не единственные. — Джентльмену не подобает давать оценку женской наружности, но раз уж подняли эту тему, — Азул манерно поправляет очки и слащаво улыбается, словно только и ждал случая, чтобы сказать гадость. На собрании старост, дожидаясь Кроули, кто-то упомянул «красавицу» — кажется, любящий болтовню Калим. — Я бы не стал так уж уверенно заявлять, что госпожа Джулия обладает красивой внешностью. Она не совсем дурна собой, но не стоит завышать субъективные оценки лишь из-за того, что она кажется тебе приятным человеком. С чем я, к слову, тоже не склонен соглашаться. Речи Азула витиеваты, как и любой из его контрактов. Он искусно составляет предложения так, чтобы трудно было понять суть, чтобы каждый мог услышать лишь то, что хочет, и при этом, чтобы сам Азул, технически, не произнес и слова лжи. Искусно завернутое в невзрачную бумагу вежливости гадкое послание. — Ага, раз уж подняли эту тему, — губы Леоны изгибаются в мнимо-расслабленной улыбке, а за пристальным взглядом на Азула скрывается угроза. — То, говорят, джентльмены, позволяющие себе давать столь нелестную оценку дамам, всего-навсего были позорно отвергнуты ими. Удивительно, какие слова вспоминает Кингсколар, когда нужно подначить кого-то. И получается: Азул немедля краснеет, кривится, вскакивает со своего кресла и принимается сбивчиво оправдываться и отнекиваться. Такое поведение только подтверждает правоту Леоны, раздаются смешки. Азул берет себя в руки слишком быстро, чтобы можно было сполна насладиться шоу. — Ах, что ж, я понимаю, — Ашенгротто вновь натягивает улыбку. — Мне стоило быть аккуратнее и подумать о чувствах Леоны. Я слышал, вы много времени проводите вместе. Должно быть, господин Кингсколар — и есть тот самый счастливчик, которому дама не отказала? Но Леона лишь смеется и расслабленно откидывается на спинку кресла. — Думаешь, ты заденешь меня этим? Кажется, господин Ашенгротто остался в младших классах, где держаться за ручки с девочкой — это стыд и позор, — принц разводит руками. — Если тебе завидно, то просто так и скажи, осьминожка. Прежде, чем разговор смог перерасти в драку, в кабинет врывается директор, неизменно кудахча о том, как невозможно оставить учеников без присмотра даже на несколько минут. Но Вил почти не слушает — прожигает Леону взглядом, надеясь отдать ему болезненный жар из своей собственной груди. — Ах, молодость, — только и вздыхает мечтательно Лилия, по традиции заменяющий Маллеуса на собрании. Прикрывая глаза, Вил комкает простыню в кулаке. Смутные образы-воспоминания не становятся сном, лишь беспокоят разум. Леона… Нет. Не может этого быть, чтобы между ними что-то было. Тогда уж стоит ревновать и к Кейтеру, и к Калиму, и к Маллеусу, и…к любому, кто хоть как-то хорошо о ней отзывался. К любому, кто хотя бы как-то с ней общается. К Руку, в конце концов — разве не смешно? «Я просто с ума схожу», — понимает Шенхайт, поднимаясь с кровати и зачем-то выглядывая в окно, словно надеясь на этот раз увидеть Джулию, бродящую возле Помфиора. Но — никого. Только серебристая луна, своим полным силуэтом напоминающая о плавных девичьих изгибах. «Завтра же признаюсь ей, — решает твёрдо Вил и кивает, будто договариваясь с луной. Ставя её свидетельницей своей решимости. — Вернее, уже сегодня». Пурпурный рассвет неуловимо напоминает о соцветиях сирени и, конечно, о Джулии. Нежные цветки — как её рассыпчатые ускользающие взгляды, запах — сладкий, застилающий терпким туманом голову, как и любая мысль о ней. Сирень — нежная первая любовь, весенняя пора признаний. Решение спонтанное, но откладывать его нельзя. Кто бы знал: староста при первых лучах рассвета обрывает куст сирени на заднем дворе общежития. В другой раз можно будет заказать доставку цветов и обойтись без вандализма, но всего раз можно и похулиганить. Оставить злые надрезы на ветвях в рифму собственному кровоточащему сердцу. Она откажет — не страшно. Просто отвергнутым быть…не так и плохо. Озвучить чувства пустому сердцу — выпросить себе шанс доказать, увлечь, но… Если она предпочла другого? Проходя через зеркальный зал, Вил бросает острый взгляд на порталы в другие общежития. На его пути никого. Колледж еще не проснулся, и только больное любовью сердце никогда не спит. Только больное любовью сердце готово ждать с букетом оборванной сирени под окнами на рассвете, надеясь вновь увидеть этот тяжелый взгляд сверху вниз. Надеясь в этот раз не услышать «уходи». Лишь бы только в этот раз заметила.