Ялта или невероятное любовное приключение Космоса Холмогорова

Он томился в Ялте уже около трёх недель. Сначало плохо было с непривычки, потом от постоянства, а ещё позже – от сахарной влюбленности, пробравшей до костного мозга. Поначалу времяпровождение тут было липким, дискомфортным и слепящим, разбавленным редкими интригами с какой-нибудь из тех обворожительных дам, которые каждый вечер собирались около дальних столиков в баре на нижнем этаже небольшой гостиницы и всё болтали о разной ерунде. Одни уезжали, другие приезжали, но темы, летающие звонкими голосами под потолком, были перманентно неизменными: духи, цены, мужчины. Они восторженно кудахтали, когда Космос, уморённый от очередного праздного тягучего дня или от тревожной новости, переданной Белым или Филом, с желанием сбросить грузило мыслей из полулопнувшей головы, лениво вклинивался в их кружок и утягивал случайно приглянувшуюся к себе в номер. Стояла тридцати пяти градусная жара, нисколько не сбиваемая, а наоборот только умножаемая влажным морским ветром, и Космос пару раз даже собирался уехать обратно в Москву, к угрюмым высоткам, к своему пылившемуся в гараже Линкольну, к ночным клубам и братве. Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Весточки с родины приходили нечасто, в основном – плохие. Так что вариться в курортном городе ему, окружённому колючим одиночеством, барышнями, поведение которых граничило с благоговейным раболепством, и серьёзными работягами, копившим на этот отдых года два и косившимися на дорогущие часы Холмогорова с явным отвращением, предстояло ещё долго. Окружение, погода, невозможность выбраться ни домой, ни даже в какое-нибудь здешнее казино – абсолютно всё удручало, сводило с ума. Позже он привык – человек вообще существо чрезвычайно интересное, способное привыкнуть к абсолютно любым условиям – и к дрянному кофе из автомата, и к климату, и к тому, что разговаривать было решительно не с кем. Время больше не тянулось, оно летело как оглашелое, только и успевай, что перелистывай настенный календарь и продлевай бронь номера. И вести о том, что его всё ещё ищут с намерением жестоко убить за хуёвую поставку кокса, больше не так волнительно трепыхались в груди. Всё тело сковало скука и заторможенность, из глаз не выходила сонливость. Был вечер понедельника, когда Космос узнал о новоприбывшем молодом человеке. По словам небольшой компании, расположившейся за соседним столиком, новоприбывший – симпатичный, с виду, бизнесмен, в дорогом костюме и в лакированных туфлях. Никто не видел как он попал в гостиницу – на чем приехал? Откуда?.. Он о чем-то очень громко спорил по телефону, висевшему с тыльной стороны здания, а потом забронировал номер аж на месяц вперёд. Холмогоров сразу смекнул, что что-то здесь нечисто. Не по его ли душу пришли дьяволы? Точнее, один дьявол. Точно с пушкой наперевес. Тошнотворный холодок сразу же пробежался по спине, а мысль о том, что смерть не так далеко, как казалось буквально вчера, назойливым волчком закружилась в голове. — А ещё он улыбнулся мне! — Воскликнула девушка так звонко, что Космос вздрогнул и обернулся, и она, заметив это, тут же стушевалась и продолжила тише. — Надеюсь... — что-то неразборчивое. – прямо в сердце... Холмогоров криво улыбнулся. А вот он не хочет прямо в сердце. Ему жизнь пока ещё дорога. Во вторник Космос позвонил в офис. Хотелось уточнить не всплыла ли там новая информация о поисках горе-поставщика и не нужно ли быстренько склеивать ласты в какое-нибудь другое тихое место. Однако, на удивление, не то что ничегошеньки нового не нашлось, но и старое начало медленно забываться. Квартиру Холмогорова больше не держали в осаде, а влиятельные дядьки, которых Белов просил замолвить о Космосе словечко, обещали только хорошее. — Короче, почти замяли. — довольно подытожил Саша. — А ты чего с утра об этом названиваешь? Случилась что? — Да не, — Космос стоял почти в ступоре. Нет, не было ничего удивительного в том, что тот парень действительно оказался просто случайным бизнесменом в командировке или, возможно, таким же бандюганом-неудачником, за которым ведётся слежка. Поразило то, что Космос так болезненно и подозрительно воспринял его. Вчерашниемысли развились до такого состояния за ночь, что он с большим трудом дожил до утра – паранойя, охватившая всё холмогоровское существо своими гадкими колючими щупальцами, практически задушила. Его трясло, метало из комнаты в комнату. — Просто так. Скучно мне, Саня. Пиздец как скучно. — Космос же никогда не был параноиком. Он же вполне адекватный взрослый человек. Н-да. Это всё здешний климат... И отсутствие собеседников. — С этим никак помочь не могу. Всё, давай. До связи. Не звони по пустякам, всё-таки ещё не улеглось. – щелчок и протяжный гудок. — Бывай. Лицо Космоса перекосило выражение великомученика, он пошатнулся и опёрся на стену. Вправду ли всё налаживается или ребятам просто кинули пыли в глаза, заставили подумать что остерегаться больше нечего, а на деле вычислили местоположение Холмогорова и отправили палача в лакированных туфлях? В мысли даже закралось подозрение о том, что его товарищи просто договорились с неприятелями о большой сумме – обменяли жизнь друга на зелёную бумажку, так сказать... Но Космос сразу же выкинул этот шлак из головы, осознавая, что от бессонной ночи и повышенной тревожности уже начинает городить чепуху. Его братья точно никогда бы не поступили так подло. Вопросов с каждой секундой становилось всё больше и больше, а ответов никак не прибавлялось. Единственное, в чём на все сто был уверен парень: Стоит всё-таки проследить за этим хмырём. Возможно, он и не враг, но точно не друг. Следует вести себя настороженно. — С-сука! — Не сдержал резкий прилив раздражительности Космос. Он резко отпрянул от стены и швырнул трубку на землю. Она со свистом вильнула в воздухе, сделала ошеломляющий кульбит и повисла на расстоянии парочки сантиметров от земли, чудом не разбившись вдребезги. — Мужик, ты что творишь? — Чего нахуй? — Ты что еврей вопросом на вопрос отвечать? Космос от подобной наглости насупился, покрепче сжав готовые в любое мгновение вскинуться кулаки, резко повернулся на пятках в сторону наглого незнакомца. И застыл. Перед ним стоял светловолосый, светлоглазый парень, явно его возраста – лицо не выражало юношеской наглости, когда казалось, что весь мир тебе подвластен, и все люди на земле тебе должны, но и твёрдость прожитых лет в нём не отображалась. То самое любопытное переходное состояние, которое выглядывало искорками из глаз властных парней, глотнувших немало горестей и удач одновременно. Он стоял твёрдо, скрестив руки на груди, однако поджатые губы и вздёрнутые брови выдавали злость... и неуверенность. И что-то такое знакомое, такое близкое считал Космос во всех этих пафосно неумелых замашках, что желание ударить сиюсекундно испарилось. Проснулся интерес. Это точно был тот, из-за кого он так накручивался последнее время. И этот некто точно был увязан в зыбучих песках криминального поприща. Товарищей по цеху видно издалека. — Не еврей, – уже абсолютно спокойно произнёс Холмогоров. — да и какая тебе разница? Иди куда шёл. — Может, мне позвонить нужно. — Ну, звони. — Хитро улыбнулся Космос. В среду они завтракали за одним столиком. Разговор сладкой патокой затекал в отвыкшие от приятной компании уши. Витя Почёлкин, так представился вчерашний незнакомец после того, как чуть не огрел отказавшегося отдавать телефонную трубу Космоса, охотно рассказывал, как в молодости как-то раз подкатил к тёлке местного авторитета, а он, прознавши, больше месяца караулил парня на детской площадке около дома. Космос, неожиданно для самого себя, неотрывно слушал, задавал уточняющие вопросы и любовался. Ему трудно было признаться, но в Вите присутствовала какая-то особенная волшебная магнитная сила, до ужаса очаровательная и манящая. И Космос знал, к чему это может привести. — А знаешь, я и не думал, что встречу кого-то нормального здесь. — Откликнувшись на вязанное кресло сказал Пчёлкин. Он прищурился и наклонил голову в боку, как довольный кот, изучая Холмогорова цепким взглядом. — Я так уже недели две думаю. — Две недели? Так много... — А сам-то? Вчера птички начирикали, что месяц тут куковать будешь. — В желудке забурлило нетерпение. Космосу чрезвычайно срочно надо было узнать, зачем и почему пчёлкин оказался тут: давало знать о себе подозрение – нужно было до конца потушить этот мерзкий огонёк страха –, а ещё резко проснувшийся кокетливый интерес. — Не нужно лезть туда, куда не просят, – обиженно отрезал парень. — Да и по глазам вижу, что понимаешь ты всё. Не сидели бы мы с тобой сейчас вот так просто, если бы ты не понимал. — А всё же? — Большое количество вопросов заставляет начать подозревать тебя, Кос. — А если и я тебя подозреваю? — В чём? — А зачем тебе знать? — Со стороны это наверняка напоминало бессмысленную перебранку бестолковых детсадовцев. И Космос искренне наслаждался. Пчёлкин тяжело выдохнул и приблизился к Космосу максимально близко. Он молча впился взглядом прямо в глаза. Искал потаённые за светлой кромкой мотивы, вклинивался в мозг и внимательно рассматривал отсутствующие помыслы. Холмогоров позволял. Он в целом очень многое позволял Вите: и смотреть, и говорить... И засиживаться в мыслях чертовски долго и ужасающе неприлично. — Да, возможно надолго. Проблемы, — коротко ответил Пчёлкин, когда зацепился за что-то только ему известное и нужное в лице Космоса. — Тоже. В тот же день они много говорили и гуляли – по побережью, по тихим укромным улочкам и небольшому парку. Вместе разглядывали сопки, а потом кормили чаек твёрдым батоном из ларька. На закате Витя по-особенному симпатично полулёжа сидел на лавочке и засматривался в даль. Космоса охватило желание шагнуть за размытую грань дозволение, притянуть к себе и... – на подсознательном уровне понималось, что Витя тоже чувствует, тоже погружается в трепетный магнитизм – но он сглотнул и, наскоро попрощавшись, вернулся в номер. Космос долго думал о Вите перед сном. Это было и забавно, и чарующе непонятно, – потому что неизвестное всегда с неописуемой силой Космоса тянуло – даже как-то нежно что-ли. Насколько он вообще понимал значение слова нежность. Лёжа в теплой кровати, кутаясь в одеяло, пахнущем лавандой и кипарисом, парень не мог больше объяснить смысл своей недавнейшей нервозности. Смыслы путались, терялись друг в друге и в восхитительных мужских чертах. Витя парил в светлых пятнах под зажмуренными ресницами, в очертаниях стола и шкафа. Он был везде и нигде. Забавное стечение обстоятельств так сильно подкосило Космоса. Ему хотелось плакать и смеяться. Полтора дня. Всего полтора дня ему потребовался на то, чтобы попрощаться с жизнью, придумать план по обезвреживанию неприятельского агента и окунуться в медовую какофонию чувств. Он точно не в своём уме. Космос перевернулся на другой бок и ощупал простынь. Он на мгновение представил, что в паре десятков сантиметров от него лежит та красотка из бара, с придыханием рассказывающая о загадочном парне, ругающимся с кем-то по телефону... Но вместо каштановых прядей под пальцами заструились пшеничные... А ещё рельефные руки и крепкие плечи... И, о ужас. "Всё-таки есть во всём этом нечто жалкое..." — Перед тем, как впасть в дрёму сделал вывод Космос. В четверг они снова гуляли, теперь уже не только по окрестностям. Они зашли в какие-то глухие дебри и чуть не заблудились. Космосу было смешно и очень легко. Витя вёл себя странно. противоречиво – то безумолку рассказывал что-то, с жаром спорил и смешливо ругался, то молчал в состоянии глубокой задумчивости. В пятницу Витя позвал к себе. Холмогоров переодчески терялся, переставал ощущать руки или ноги, когда Витя вот так легко позволял ему смотреть, касаться и жарко целовать. Его оглушало нахлынувшей заботливостью и трепетностью, с которыми он оглаживал витины бока и предплечья, и с которыми сам Витя целовал шею Космоса. Блаженство, заставляющее сердце с неистовой скоростью отбивать ритм (даже в стуке сердца Космос отчётливо различал певучее "Ви-тя! Ви-тя!"), туманило мысли и заплетало язык. Космос сам на понял, как звякнул вычурной застёжкой ремня Пчёлкина, потянул вниз брюки. Он только почувствовал щемящий восторг и, словно сторонний наблюдатель, услышал свой несдержанный тихий стон. Витя вздрогнул и отодвинулся. Холмогорова бросило в жар. — Не могу... — жалобно воскликнул он. — Не могу! Космос, скажи,ты ненавидишь меня? — Нет. — непонимающе выдохнул парень и потянулся к светлым ключицами губами. Пчёлкин мгновенно выпрямился и переместился на край кровати. — Скажи, ты считаешь меня падшим, да? Или типа того. — Нет, что ты! Что ты такое говоришь! Космос слетел на пол и уместился около витиных ног. Нежно уложил ладони на бёдра. — Ты мне нравишься, почему я должен тебя ненавидеть, Витя? — Неправда. — желчно выплюнул Пчёлкин и попытался вскочить. Космос с силой притянул его к себе, заключил крепкое кольцо объятий. Начал невесомо целовать в вески, в щёки и в нос. Водить губами по влажному от пота лбу и плечам. Он снова потерялся и заезженной пластинкой шептал: "Нравишься. Нравишься. Очень Нравишься" и "Витенька, почему? Витя". Ушные перепонки наполнились тонким писком. Космос был уверен, что окончательно ёбнулся, раз вытворяет подобное, однако ни сил, ни желания на то, чтобы откинуть Пчёлкина, пиздануть его и выйти из комнаты в нём не нашлось. На то, чтобы найти верную трактовку своего поведения тоже. Конечности пронизала слабость, в теле пульсациями раздавалась тряска. Холмогоров по разрывающейся в груди боли медленно понимал, что всё в его жизни было мерзким, плотским и неправильным до этого момента. — Ладно... — Прошептал Пчёлки, и Космос отчётливо слышал в его голосе застрявшие слёзы. — Ладно, я понял. — Нихрена ты не понял! — Холмогоров жадно впился в тёплые и влажные губы. Распался на неисчислимую гамму ощущений и нашёл своё место в жизни. На следущий день Витя вышел позвонить. Космос долго ждал его в номере – успел принять душ, приготовить мало-мальский завтрак и частично осмыслить всю свою жизни и место Пчёлкина в ней. Он завалился на кровать и думал о том, чем бы им занять сегодня, и о том, как сегодня вечером они будут целоваться – а они обязательно будут целовать! –, и о том... Витя пришёл спустя почти час, весь бледный и перекошенный. Они вместе собирали его вещи, не говоря ни слова. Оба пытались признать неизбежность. Витя уехал, оставив адрес на замызганной бумажке. Он не сказал, куда отправляется. Он сам этого не знал. В тот момент Космос не сомневался – Витя не врёт. На следущий день он костерил своего Витеньку на чём свет стоит и на чём не стоит. Он перевернул все вещи в номере, порвал бумажный огрызок с адресом на две части, а потом с трясущимися руками бережно склеивал. Его терзали чувства брошенности, страха и скорбной обиды. Тоскливое одиночество снова забралось в ежедневный досуг. Ещё через неделю, когда Космос был готов повешаться в ванной на штанине, Саша с достоинством сообщил, что уже можно возвращаться обратно в Москву. Холмогоров долго думал, прежде чем нерешительно провернуть ключ зажигания. Он в нервозной спешке залетел на заправку, оплатил полный бак и помчал по трассе. Дома он сумел провести не больше двух часов и, когда дурманящие мысли стали совсем невмоготу, парень выгнал из гаража свой старенький Линкольн. В бардачке покоилась небольшая бумажка с адресом. А ещё куча других, которые он всеми угрозами выбивал из знакомого парнишки, работающего в органах. В голове безостановочно раздавалось имя. Он знал, что во что бы что ни стало встретиться с Витей в ближайшее время.