Самое запретное чувство

А после… когда все, будто бы, закончилось благополучно, и они с Яном бросились в объятия друг друга во внутреннем дворе Сухдола, – Индржих только о Яне и думал. И о том, что невзгоды преодолены, и они теперь будут вместе. Он сразу заговорил: «Спасибо, что ободрил меня в ночь перед вылазкой», потому что ничего более ясного при посторонних сказать было нельзя. Однако Ян, замороченный своей свадьбой, отводил глаза, и пробормотал невнятное: «Надо подождать и подумать, как оно теперь будет». И в тот момент Индржиху показалось, что между ними что-то неладно. Хотя о чем бы тревожиться? Пан Гануш отпускает их с деньгами жить в Кутна-Горе в свое удовольствие. И сейчас они могут быть вместе, а потом – потом как-нибудь решат все проблемы, уж Индро-то умеет решать проблемы пана Птачека – собаку на этом съел. На развеселой пьянке, когда Сухой Черт подстрелил Жижке его многострадальный глаз – снова, Индро даже не слишком участвовал во всеобщем балагане. Чем пьянее он становился – тем сильнее у него зудело под кожей: найти Яна. Подойти, увести в темное место, зажать хоть в хлеву во внешнем дворе, целовать его снова, снова прикасаться, снова почувствовать жар этих губ и податливую шелковистость кожи. Он пытался поймать взгляд Яна, который сидел тут же, за общим столом, прикладываясь к хмельному, – и каждый раз Птачек отводил глаза, когда замечал, что Индро на него смотрит. С самим Индро любезно хихикала Катерина, и он неприятно удивился этому – вообще-то, когда он говорил, что Катерина – «исключительная женщина», то лишь имел в виду, что она отличная боевая подруга. В конце концов Индржих увязался за Яном, когда тот вышел во внешний двор за кузницу – вероятней всего, чтоб отлить и подышать подальше от толпы. Индро подождал немного и перехватил Яна, когда тот уже вынырнул из-за навеса кузницы, чтоб возвращаться обратно. Птачек, увидев его, вздрогнул так, как будто его телохранитель все же не вернулся с задания и стал призраком. – Индро! Что ты тут делаешь? – спросил Ян натянуто-веселым голосом. – Пойдем, вернемся на пирушку! Однако Индржих преградил ему путь и приблизился, отчего Ян попятился – и они оба оказались под навесом кузни. Осознавая, что во дворе больше никого нет, и они скрыты от чужих глаз, Индро схватил Яна за плечи, как-то совершенно неосознанно толкнул, усаживая на наковальню, и стремительно потянулся к губам – но ему в грудь жестко уперлась ладонь Яна, останавливая. – Послушай, я… То, что тогда было… Я много думал, это ведь… Знаешь, совсем ненормально… – сбивчиво забормотал Ян, по-прежнему устремляя глаза в пол и избегая зрительного контакта. – Ты же сам меня поцеловал! – уязвленно воскликнул Индро первое, что пришло в голову, потому что той ночью Ян совсем не казался ему сомневающимся. – Да, но… – Птачек нервно сцепил руки, – просто я думал, что ты уйдешь и не вернешься, так и не узнав, что я чувствую к тебе! – Ян, наконец, вскинул на Индро потерянный взгляд, полный смятения. – Но теперь все по-другому. Теперь все стало нормально. У Индржиха будто сердце ухнуло в желудок, а грудь затянуло паутиной холода. Он почувствовал себя… ненужной игрушкой, которую паныч Ян бросил, как бросал все, что ему быстро надоедало. – И что же изменилось? – хриплым голосом спросил Индржих. – Ты теперь разве стал относиться ко мне по-иному, чем тогда? – Нет, я… – Ян метался взглядом, словно уж на сковороде, и заламывал руки. – Я просто подумал… над тем, что произошло. Это совсем неправильно! То, что ты взял меня, словно девку… А я ведь вроде выше тебя по положению. Это переворачивает все. Это как-то унизительно… Негоже, чтоб слуга своего пана драл! Индржих нервно хихикнул. Начинать стоило с того, что в их мире вообще негоже, чтоб мужик с мужиком сношался. Они и так попрали все правила и законы, божеские и людские, так чего теперь Ян ерепенится? И той ночью он ведь говорил совсем другое! Что они близки, равны, неразлучны! Как два рыцаря из легенды, которые жить не могли друг без друга! А  теперь что Птачек запел? Конечно же, его панское самомнение не смогло вынести, что он отдался слуге. Но к чему тогда были все те слова? Неужели Ян наврал ему, как врал любой девке, что она единственная, неповторимая, ярче луны и краше звезд? – Ну… ты, возможно, хочешь наоборот? Чтоб ты меня драл? – задубевшим голосом проговорил Индржих. – Хорошо, давай тогда так. Так будет по иерархии, – он рассмеялся, натянуто и жестко. – Да нет же, мне понравилось! – вскрикнул Ян, вскочил с наковальни и заметался, хватаясь за голову. – Ты вообще ни при чем, Индро. Это я… не могу понять, что со мной. Почему мне понравилось, что меня отымел слуга, хоть это все унизительно и ужасно, и нравиться не должно! Индро застыл с открытым ртом. Он уразуметь не мог, как Ян мог назвать то, что произошло между ними, унизительным и ужасным. Для самого Индржиха это было самое прекрасное, что с ним случалось. И Ян был для него совершенно прекрасен – Индржих сходил с ума по Птачеку, и ни секунды не думал про него непочтительно, или свысока, или презрительно, оттого, что Ян доверился и отдался ему. – Ты ведь хотел этого и слушался своего сердца, мне так показалось? – попытался снова достучаться до Яна Индро. – Да, но… Я сделал это, не подумав, – нервно ляпнул Ян. – Да ты вообще никогда не думаешь, прежде, чем что-то делать! – огрызнулся Индро, начиная злиться. Ему пришло в голову, что виной тому, наверное, были обстоятельства: Ян оказался в осаде, в страхе смерти, и отчудил нечто такое, что помогло бы ему взбодриться – что-то запретное, дарящее острые ощущения. Кто Индржих для него, разве человек? Оруженосцу иногда казалось, что паны воспринимают их, не как настоящих людей – скорее, кого-то уровня любимой гончей или лошади. – Не хочешь, значит, меня, потому что я тебе не ровня, деревенщина неотесанный? Такое не привлекает пана? – едко спросил Индро, сдерживая ярость. Ян посмотрел на него быстро и с удивлением, и тут же дернул головой, отворачиваясь. – Не говори глупости… В твоей неотесанности такая сила и мощь… Когда ты куешь мечи, или фехтуешь, или вваливаешься после своих приключений весь в грязи и в крови… У меня ноги подгибаются от того, какой ты. Сам себе твержу, что ты – лишь грубая деревенщина, но это только сильнее заводит. – Тогда почему ты меня отталкиваешь? Тебя завело, что я так на тебя не похож, пану захотелось чего-то нового? А теперь попробовал и остыл? – Индро! – Птачек даже притопнул ногой, видимо, будучи не в силах объясниться, и от этого раздражаясь. – Нам не стоит продолжать, это… неправильно! Это меня грызет и тревожит, а я не люблю тревожиться! Мне не нравится, что мне понравилось то, что ты со мной сделал, ну, понимаешь? Люди и Господь считают это мерзким, а я не хочу быть мерзким! Я в жизни своей еще столько не думал над самим собой и над своими поступками, как вот сейчас, после того, что мы сделали! – О, пан впервые в жизни решил покопаться в себе? – Индржих начинал едко язвить, и не мог остановиться. Он ведь, при желании, умел подкалывать и критиковать Яна до бесконечности, но обычно делал это с дружеской теплотой, а теперь – уже со злостью. – Индро, почему ты меня не слушаешь? – Ян жалобно и красиво заломил брови, и Индржиху тут же захотелось нежно разгладить недовольную складку меж его бровей, а потом зацеловать лицо. – Я сказал, что это надо прекратить и не вспоминать об этом больше! Я, вместо того, чтоб чувствовать себя уважаемым наследником и отважным рыцарем, чувствую себя кем-то ужасным и отвратительным! Я такого не хочу! – Я! Я! Я! – передразнил его Индро, повышая голос. – Ничего для тебя не существует, кроме собственного я! Я все понял – ты стыдишься, что тебя поимел слуга! И ты делал вид, что мы равные, дружил, доверял, но все равно в глубине вас, панов, живет презрение к таким, как мы, и не умеешь ты это презрение изжить, ты просто притворялся! Хорошо, мой господин, я тебя больше не потревожу! – и Индро изо всех сил двинул ногой по деревянному ведру, в котором торчали заготовки для мечей. Ведро опрокинулось, железные прутья рассыпались с грохотом, а Индржих резко развернулся и пошел прочь, полыхая злостью. – Индро! Я же совсем не хотел с тобой ссориться! – крикнул Птачек ему вслед высоким жалобным голосом, но Индржих даже не обернулся, торопясь вернуться к пирующим во внутреннем дворе и залить вином обиду.

***

Иронично, но напиться ему не удавалось: Индро пил, не пьянел и продолжал зыркать на сидящего на другом конце стола Птачека. Потом Индржих пошел плясать с Катериной – в основном ведь, пожалуй, Яну назло: это было натянутое показательное веселье. Индро ощущал себя так, будто упустил мечту из рук. Его тело и душа жаждали Яна, он надеялся, что Гануш отпустил их, и в ближайшее время они будут вместе – но Ян разбил все его надежды вдребезги. А Индржих ведь знал, всегда знал: их статус будет стоять между ними. Ян не хочет оказаться во власти слуги, довериться и отдаться ему – вот и все, что Индро уразумел. Но он ведь все равно обожал Яна, преклонялся перед ним, даже когда его брал. Птачек, очевидно, справлялся с расстройством от ссоры так же, как и Индро: напивался. И хмель его взял сильней, потому что к концу вечера Ян уже шатался и вместе с Богутой доставал несчастную лошадь на конюшне: Богута читал кобыле проповеди, а Ян – стихи. Вообще, праздник был частично испорчен подстреленным глазом Жижки, но тот, после того, как ему оказали первую помощь – пожелал и дальше пить, чтоб унять боль. Сухой Черт благополучно куда-то исчез после своего рокового выстрела. Хмель все же ударил Индро в голову, пробудив в нем злость. Он хотел было приударить за Катериной и уйти с ней в ее комнату – отомстить Яну. Но уже через минуту он передумал, и ему стало мерзко от самого себя: ведь он хотел просто воспользоваться этой героичной и отважной женщиной, их боевой подругой, чтоб заглушить свою боль и отвлечься. Раздосадованный сам на себя, протрезвевший и понурый Индро решил отправиться спать. Но тут из конюшни вывалился Ян, споткнулся и рухнул в корыто, из которого пили лошади. Индро вспомнил, что он все еще оруженосец пана Птачека и обязан за ним присматривать, тяжко вздохнул и пошел вылавливать Яна за шиворот из корыта. – Хватит с вас на сегодня, пан, – подчеркнуто назидательно сказал Индро, перекинув руку мокрого встрепанного Яна через свою шею и волоча его по лестнице в крепость. – Вам надо переодеться и баиньки. А то так и заснете на конюшне в луже собственной блевоты… не приличествует вашему статусу, – Индро так едко выделил голосом слова про статус, что Ян недоуменно уставился на него пьяным расфокусированным взглядом. Ноги Яна заплетались, он спотыкался на каждой ступеньке и висел на Индро безвольным мешком. И все равно, это было так приятно – ощущать под боком сладкую тяжесть его тела. Индржих едва сдерживался, чтоб не повернуть голову и не уткнуться губами Яну в шею. Однако вместо этого он сердито затащил паныча в его комнату… и запнулся, едва переступив порог. Та самая комната. Потрескивающий огонь в очаге. Та самая кровать, на которой Ян ему отдался. Как заставить себя никогда не вспоминать об этом? Индро сердито толкнул Яна на сундук, возле которого они обычно складывали свои мечи, заставил его сесть и принялся стаскивать с пана сапоги. Ян покачивался, а затем тяжело положил ладонь Индржиху на плечо, стремясь удержать равновесие. Ладонь Яна дрожала, сильно и ощутимо, что удивило Индро. Напившиеся люди икают, блюют, горланят песни, их тело источает жар от алкоголя – они не мерзнут и не дрожат. Индро воровато вскинул на Яна взгляд. Тот смотрел на него широко распахнутыми глазами, на удивление трезво и слегка испуганно. Индржих накрыл его ладонь на своем плече своей широкой загрубевшей ладонью. – Отчего мой пан дрожит? – сказал он неожиданно севшим голосом. – Индро, сделай это со мной! – выдохнул вдруг едва слышно Ян, и его речь была все же нетрезвой, а в голосе слышался ужас от себя самого. – Что? – не понял вначале Индржих, слишком заторможенный и отупевший, потому что все силы его уходили на то, чтоб сдерживаться вблизи Яна. Ян вскочил с сундука, чуть оттолкнув Индро, затем повернулся к нему спиной, упираясь в крышку сундука руками, свесил голову так, что Индржих не видел его лица, и глухо проговорил: – Сделай со мной это снова. Только никогда не говори об этом после, потому что слишком стыдно. Это было так сладко и так невозможно неправильно, и я схожу с ума от этих противоречий. Индржиха будто саданули кувалдой по башке. Он хотел, конечно, возмутиться. Обидеться. Обвинить Яна, который еще пару часов назад отказывался от него, в лицемерии. Больше всего в душе его кипело негодование: «Я и правда для тебя слуга, как пес для случки, которому ты по своей прихоти кричишь «К ноге!»?!» Но тело его опять подвело. Руки сами потянулись к Яну, обхватывая за поясницу и под грудь. Индро прижал Яна со спины к себе, затем, отпуская поясницу, попытался рукой повернуть за подбородок, чтоб поцеловать, но Ян только мотнул головой, пряча лицо. – Не смотри на меня, мне стыдно, – проговорил он, и Индро видел, что золотистая кожа пана Птачека покраснела на шее от неловкости. – С девками ты никогда не стыдишься. Ты вообще никогда не стыдишься и не сомневаешься, Ян, почему же стыдишься со мной? – попытался достучаться Индржих, но Ян отстранился от него еще больше, упираясь в сундук и прогибаясь в пояснице, предлагая взять его сзади. – Сделай это как я прошу, сзади, или ступай прочь отсюда! – сказал Ян, по-прежнему глядя на крышку сундука. Индро должен был бы так и поступить – просто уйти прочь, чтоб пан не обращался с ним, как… с мыльщицей, которую, когда приспичило – тогда и зовешь. Но уйти Индро не смог. Он повертел головой, нашел в этот раз пузырек с маслом среди приборов для омовения, который расторопные слуги принесли, пока во дворе шел пир. Индро схватил масло, вернулся и сдернул с Яна шоссы, разрывая на них шнурки, нарочито грубо, без церемоний. Хотел бы и войти в Яна грубо от злости и обиды, но… не смог, конечно. Он принялся, плеснув масло на ладонь, аккуратно трогать его меж ягодиц пальцами, смазывая, а Яна натурально трясло – кажется, от нетерпения. Паныч совершенно бесстыдно выгибался в спине, раздвигал ноги и пытался насадиться на палец, но при этом уронил голову между рук, упрямо пряча лицо – и Индро видел, как сильно он краснеет на шее и у кромки волос. Вскоре палец начал входить легко, а Ян подмахивал и постанывал, и тогда Индро, раздвинув его ягодицы, пристроился членом. Он толкнулся, и проник внутрь по маслу гораздо проще, чем в прошлый раз – но внутри Яна было все так же упоительно узко. До этого Индро чувствовал себя паршиво, потому что они не разделись, не целовались, не легли на кровать – он просто нагнул Птачека над сундуком, сдернув шоссы – и это было уж куда более непочтительно, чем прежде, но Ян сам просил. Однако как только Индро протолкнулся в Яна, он думать забыл обо всем. Его снова захлестнуло голодное неизбывное желание. Он начал вколачиваться в Яна сразу и быстро, а Ян вначале дышал тяжело, привыкая, а потом принялся стонать на каждый толчок. И Индро трахал его, получая ни с чем не сравнимое удовольствие, утопая, теряя себя в этой упругой тесноте, вколачиваясь в бешеном ритме, но все равно не чувствуя себя удовлетворенным – как будто Ян принадлежал не ему, никогда ему принадлежать не будет, хоть прямо сейчас ему отдавался. И Индро, совсем забывшись, вдруг грубо схватил Яна за волосы, стискивая в кулаке светлые пряди, потянул на себя, заставляя прижаться его к своей груди, повернул за волосы его голову в профиль, прохрипел: «Посмотри на меня» и попытался поцеловать. А Ян только жмурился изо всех сил, сцепив губы. И, возможно, он закрывал глаза все то время, пока Индро его трахал. И Индржиха это бесило, так бесило. Не добившись поцелуя, Индро сильно укусил Яна за губу, и тот вскрикнул – и в этот же миг кончил, забрызгав семенем крышку сундука. А Индро снова толкнул Яна вперед на сундук, выскользнул из него, додрочил себе парой резких жестов и сам выплеснулся Яну на ягодицы – такие округлые и красивые, отмеченные теперь его семенем. А потом Индро схватил Яна, развернул к себе и принялся трясти его за плечи, громким шепотом выбрасывая слова в лицо: – Я совсем не хочу, чтоб тебе было стыдно, и я над тобой не возвышаюсь! Ты отдался мне и ты мне доверился, и это для меня высшее счастье! Поцелуй меня, Ян! Поцелуй, как целовал перед вылазкой! Мне нужен ты, а не просто твое тело! Понимаешь? Ты меня понимаешь?! – Индро затряс его еще сильней, а Птачек вырвался уязвленно, отошел, поникнув плечами, схватил со спинки кровати полотенце и принялся обтираться, бросив Индро через плечо: – Надень портки и иди. Оставь меня, мне надо привести себя в порядок. Индро, не дождавшись желанных слов о чувствах и о том, что происходит между ними, молча подвязал обратно шоссы, сердито сопя, и выскочил в коридор, так хлопнув дверью напоследок, что в комнате Яна шумно грохнулся на пол томик любимых рыцарских героических баллад пана.