Самое запретное чувство

Они приехали в лес и принялись разбивать лагерь у звонко журчащей мелководной речушки. Ян всю дорогу сюда беспечно щебетал, лучился улыбками и всячески демонстрировал прекрасное настроение. Индро все же казалось, что за показательным весельем паныча скрывается нервозность. Он сам ощущал себя, словно натянутая струна. Где-то в солнечном сплетении угнездилось нетерпение, скручиваясь в горячий узел. Индржих жаждал этой поездки в надежде, что тут, вдали от людских глаз, он сможет творить с Яном, что захочет, и утолит, наконец, свою жажду обладания. Чтоб ничего не осталось между ними: ни страхов, ни предрассудков, только немо без осуждения наблюдающий шелестящий листьями лес. Ян настолько пытался казаться непринужденным, что, спешившись на полянке недалеко от берега, даже сам принялся расстилать плед для пикника – хотя, вообще-то, это была обязанность Индро. – Пан, вам солнце голову напекло? – фыркнул оруженосец. – Давайте, я сам тут все устрою. А вы сходите, в речке ополоснитесь. – А потом Индро добавил уже без издевки, подходя и отбирая у Птачека мех с вином. – Да ладно тебе, Ян, оставь, ты точно тут что-нибудь опрокинешь, если начнешь с едой пораться. – А, да, – рассеянно кивнул Ян, отдал Индро мех и отправился к усыпанному галькой берегу, даже не заметив ни подколок Индржиха, ни собственного нетипичного поведения. Индро расставил еду по покрывалу достаточно быстро, потому что под кожей у него зудело желание пойти взглянуть на купающегося Яна. Едва справившись со своим занятием, он неслышно приблизился, словно на охоте, и поглядел сквозь ветки на стоящего по колено в воде Яна. Если Индржих и чувствовал себя охотником, то Ян, определенно, исполнял роль великолепного благородного оленя, которого боязно спугнуть даже тенью дыхания. Индржих смотрел на него, залитого лучами света, и вдруг понял: все дело в том, что Ян – самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Поэтому он хочет его, как положено хотеть женщину. Даже девки уступали Яну в красоте. Индро никогда не видел таких, как он. В их краях все уродились темноволосыми, Индржих не мог припомнить ни в Скалице, ни даже в Ратае золотоволосых юношей, да и девушек – чистых блондинок не найти в банях и корчмах. Так, как выглядел Ян Птачек, мог бы выглядеть принц из сказки. И хоть первым Индро оценил скверный характер паныча, он мимоходом заметил тогда еще, про себя, что юный наследник удивительно красив, и из-за этой красоты легко верилось в его благородное происхождение, а Индро лишь острее ощущал себя неотесанной деревенщиной. Разумеется, эта красота воспринималась как нечто, на что такой, как Индро, смеет любоваться лишь издали, и никогда не сможет на это претендовать. Но случилось чудо, и он мог. Он мог прикасаться к Яну, и сам Ян желал этого не меньше. Гулко сглотнув, Индро покинул свое укрытие и приблизился к берегу, шурша галькой под сапогами. Ян, плескавшийся в воде несколько заторможено и рассеянно, бросил на Индро взгляд через плечо. Индро едва не застонал, потому что этот взгляд обжег его под ребрами, заставив шумно втянуть воздух сквозь зубы. Индро прошлепал в реку прямо в сапогах и шоссах, приблизившись к Яну. – Позвольте, мой пан, я помогу вам помыться, – хрипло сказал он, даже не замечая, что вошел в воду в одежде. Индро протянул руку и коснулся, и все же изумился контрасту, как он сам, неуклюжий, в стремительно промокшей одежде, выглядит рядом с Яном. Как его мозолистая, загрубевшая загоревшая ладонь выделяется на светлой нежной коже паныча. Ян, вздрогнув, поглядел на Индро, и глаза его потемнели. Кажется, его самого завело то, что Индржих ринулся к нему в реку в одежде. Птачек стоял по бедра в воде, и Индро скользнул рукой по его пояснице и ниже, оглаживая приятную округлость ягодицы, покрытую мурашками от холодной речной воды. Ян качнулся к нему, приоткрыл рот и издал тихий жалобный звук, от одного только поглаживания загрубевшей ладони по нежной коже ягодицы. – Позволь… я тебя помою, – снова просипел Индржих, теряя самообладание, и опустил руку ниже, раздвинув ягодицы и толкнувшись пальцем в узкое кольцо входа. Ян ахнул и качнулся вперед, вцепившись руками в шею Индржиха – потому что ноги у него, кажется, подогнулись. – Что… ты… де…? – срывающимся голосом прошептал Ян Индро в шею, пока тот коротко рвано трахал его пальцем, проникая внутрь на одну фалангу. Вокруг пальца плескалась вода. Птачек, совершенно обнаженный и мокрый, висел на одетом Индро, сцепив руки на его шее в замок, уронив голову Индро на плечо, и часто задушено постанывал, обжигая шею дыханием. – Раздвинь ноги шире, чтоб мне было удобнее мыть, – скомандовал Индро, сам удивляясь тому, откуда в нем это взялось: желание раздавать Яну указания. Однако Ян послушно расставил ноги шире, потоптавшись по речному дну, и даже немного прогнулся в пояснице, оттопыривая задницу, отчего вес у него сместился, и он еще больше навалился на Индро, ища в нем опору. Индро повернул голову и, пока двигал пальцем, любовался лицом Яна, его закрытыми от удовольствия глазами и тем, как трепетно дрожат у Яна ресницы. – Ты самый красивый человек из всех, кого я видел, – честно выдохнул Индро то, что думал совсем недавно. Созерцать Яна было слишком возбуждающе, слишком сладко, и Индро уже даже не пытался контролировать то, что несет в порыве страсти. Однако Ян будто не слишком вслушивался в его слова – из-за смеженных век он выглядел человеком, полностью погрузившимся в себя и отдавшемся на волю ощущений. – Я не верю, что ты мой, что мне позволено, что я действительно тебя касаюсь, что это не сон, что я смею, у меня ведь совсем ничего нет, я все потерял, и так невероятно что-то получить, получить тебя, я не верил, с того самого первого момента, когда в Сухдоле ты кинулся и поцеловал, мне кажется, я сплю, я так боюсь проснуться и обнаружить, что это все неправда, – горячечно и бездумно забормотал Индро, от близости Яна совершенно утратив способность контролировать исторгающийся изо рта поток слов. – Я сам не верю, – глухо сказал Птачек ему в шею. – Что ты в ответ захотел меня так же, как я хотел тебя. Я не ожидал этого от парня, которому всегда нравились женщины. Тот поцелуй был безумием на грани отчаяния. – Тебя невозможно не захотеть, – выдохнул Индро и простонал, хотя ласки тут получал Птачек, но Индро совершенно распалился, трогая его горячее нутро в холодной воде. Он вдруг рыкнул, отнял руку, подхватил голого мокрого Яна, взвалил его себе на плечо и потащил на берег, спотыкаясь от нетерпения и обтекая водой. Ян казался совершенно размякшим и позволял себя нести. Однако, когда Индро добрался со своей ношей до их стоянки, он обнаружил, что на пледе расставлена еда. Нетерпеливо шикнув сквозь зубы, Индро поставил Яна, кинулся к лошадям и седельным сумам и вытащил еще один плед – благо, тряпок они взяли достаточно, чтоб сделать лежанки и навес. Вернувшись и кинув ткань на землю, Индро снова подхватил Яна, который стоял, зябко поеживаясь, и, теперь уже не сдерживаясь, уложил паныча на плед и навалился сверху, жадно и стремительно, тут же подминая его под себя, как дорвавшийся зверь. Ян вцепился в него в ответ. Тут не было никого на много миль вокруг, и в Яне не чувствовалось больше ни скованности, ни нервозности. Ян сдирал с него мокрую одежду, обхватывая Индро ногами, совершенно обнаженный, такой красивый в своей естественной наготе в дикой природе. Пока Индро отстранился, чтоб окончательно избавиться от шосс и дотянуться до масла, Ян обхватил кулаком свой член, подрачивая себе, и при этом просительно развел ноги и вскидывал бедра, и Индро видел его всего, такого открытого и жаждущего. Самообладание покинуло оруженосца. Он кинулся к Яну, смазывая свой член, схватил Яна за щиколотки, задирая его ноги, заставляя прижать колени к плечам, и погрузился в него несколькими плавными толчками. Погружение под таким углом казалось совершенно восхитительным, глаза Яна широко распахнулись, а в горле булькнул всхлип, когда Индро вошел в него полностью. А после, сделав первый толчок, Индржих крайне плохо помнил происходящее. Желание захватило его так, что реальность смазывалась, и он только знал вбиваться и вбиваться в Яна все сильнее, в диком темпе, покрывая его собой, притискивая к пледу, тараня бедрами, обхватывая за плечи до синяков. Он вел себя напористо и резко, но голод желания внутри лаской было не утолить. Контролировать себя или остановиться Индро не мог. Он очень четко почувствовал разницу, каково это, когда занимаешься сексом просто для того, чтоб сделать приятное телу, провести хорошо время, не важно с кем, – и каково это: желать кого-то так, что становится трудно дышать, и кажется, что не переживешь, если сию секунду не получишь желаемое; если дорвался, и голод лишь разгорается от того, как это хорошо – насколько это лучше, чем с другими – только с ним. Все естество Индро, его личность, то, кем он был – сосредоточились в этом моменте: как он резко и часто вбивается в Яна, не заботясь о разнообразии поз и желании попробовать что позаковыристей – просто трахать его и трахать в бешеном ритме – вот оно, высшее благо. Ян был создан для шикарного ложа, парчовых одежд, праздности и изысканных вин, и тем не менее, он отдавался сейчас своему оруженосцу на грубом пледе, небрежно кинутом на жесткую землю. Ян выбирал его, и это казалось пареньку из Скалицы самым невиданным дивом, что кто-то настолько привлекательный и влиятельный действительно выбрал его. Индро восхищался Яном, как произведением искусства, которое вовсе не по адресу попало, случайно и необъяснимо, в загрубевшие руки кузнеца. И сейчас Индро был с этой неподвластной ему изысканностью крайне непочтительным. Он брал Птачека, как дикий зверь, подтверждая, наверное, заблуждение, что холопы грубы и нетерпеливы – но терпения в нем и вправду больше не осталось. Ян обхватывал его руками и ногами, вцепился в шею почти болезненно, и сам притискивался к Индро, подавался навстречу на каждый толчок, издавая стоны, всхлипы и короткие высокие вскрики. На каком-то слишком громком крике, когда Индро показалось, что, возможно, он причинил Яну боль, Индржих стремительно заглянул ему в глаза, но увидел в них нечто совершенно иное – такое распутное, откровенное желание отдаться, какого никогда не видел в глазах мужчин. Все же сейчас Индржих видел и понимал: Яну действительно нравится то, что он делает с ним, даже если это кажется панычу греховным, неподобающим или вызывает другие моральные терзания. Ян хочет быть с ним, под ним, поэтому проигрывает себе снова и снова – ведь Ян не умеет отказываться от удовольствий. Индро положил руку на его лицо, провел большим пальцем по губам, и куснул зубами нижнюю губу, оттягивая ее и тут же лаская языком. Изо рта Яна вырывалось горячее дыхание, его стоны оседали на губах Индро. Потом, в какой-то момент, Ян выскользнул из-под него, перевернулся, вставая на четвереньки, и прогнулся в спине, бросая на Индро горячий взгляд через плечо. И Индржих подумал, что даже девки в бане не отдаются в этой позе столь откровенно. Он положил руки Яну на поясницу и мимолетно отметил, как выделяются его грубые загоревшие кузнецкие ладони на светлой коже пана. Снова задаваясь вопросом, как произошло подобное чудо, что такой, как он, получил право вот так вот касаться своего господина. Индро нагнулся и невесомо поцеловал Яна в загривок, и спустился несколькими едва ощутимыми поцелуями по цепочке позвонков. Впрочем, тут выдержка его опять подвела, Индро не смог больше предаваться нежности и набросился на Яна, беря его сзади, изумляясь, что прогиб в спине и округлость ягодиц паныча смотрятся красивее и соблазнительнее, чем у женщин. Они трахались, трахались и трахались. Все смешалось в голове Индро: удовольствие, пот на их телах, влажные шлепки кожи о кожу, Ян под его пальцами, он внутри Яна, вздохи, стоны, вскрики, высокий голос Птачека, который именно сейчас, в его руках, на взгляд Индро, достиг идеальной тональности. Когда Индро кончил, помимо точки высшего экстаза он ощутил странное удовлетворение, от того, что оставил свое семя внутри Яна. Это было нелогично и бессмысленно – ведь в женщину изливаются, чтоб она понесла, для продолжения рода, а с мужчиной такое действие не имеет цели. И все же, Индро ощущал это, как возможность заявить о своих правах, оставить что-то внутри Яна, хотя, по положению своему перед лицом людей он не смел бы даже коснуться знатного господина. А Индржих так хотел, чтоб Ян был его – вовсе не из тщеславия. Ян не являлся для него каким-то достижением. Он просто… Индро хотел Яна себе, кем бы он ни был. Индро его полюбил. Отдышавшись после оргазма, он упал на плед рядом с Яном и повернул голову так, чтоб видеть его лицо. Пан Птачек имел совершенно затраханный и блаженный вид. И Индро снова подумал, что никогда еще не видел человека привлекательнее. Губы Яна припухли от поцелуев и от того, что он прикусывал их во время страстных вскриков, взмокшие волосы красиво разметались по лбу, а чистую голубизну глаз заволокло томной негой – душный, жеманный взгляд сытого удовлетворения, какого Индро не видел даже у женщин. Индржих протянул руку и ласково убрал локон, падающий на глаза пана, чтоб ничто не мешало ловить этот взгляд. – Я принесу нам вина, – прошептал он, наклоняясь к губам Птачека, желая еще сильнее скрасить ему этот момент. Индро встал и, как был, обнаженный, пошел к седельным сумам. Вытаскивая бурдюк с вином, он думал: откуда в нем это постоянное желание услужить? Он ведь буквально не способен отказать людям в помощи. Пойти в чумной дом во время мора и опросить больных о симптомах? Да пожалуйста! Провести проповедь, хоть он невероятно далек от богословия? Бегать по сральникам, ища чертей в Тросках? Почему бы и нет! Индржиху казалось, что это: «Почему бы и нет» на разные безумные просьбы людей он говорит чаще, чем свое имя. Это началось в нем после Скалицы? Вероятно, да. Объединение двух глубочайших потребностей: чувствовать себя нужным, ведь он остался совсем один на всем свете после смерти родителей; и желание спасать людей, хоть как-то защитить их всех от невзгод, потому что люди не должны переживать такой ужас, какой случился в Скалице. И Индржих чувствовал себя полноценно, только когда помогал и услуживал? Возможно, именно поэтому он любит Яна так сильно и жадно? Потому что Ян, легкомысленный, яркий и избалованный, символизирует для Индржиха человека, которому приятно служить? Птачеку хочется служить не потому, что он отчаянно нуждается в помощи и погряз в пучине горя – такое служение морально тяжело. Яну хочется служить, потому что он полон милых капризов, но при этом в глубине души добр, и никогда не станет относиться к слуге жестоко или неблагодарно всерьез. Когда они ехали по выжженным войной селам, после освобождения Яна из плена, тот, глядя на пепелища, искренне говорил: «Мы должны объединить усилия и все это прекратить, прекратить войну, чтоб люди не страдали». Ян, обладая властью, никогда, на самом деле, не смог бы быть злым или бесчеловечным. Он любил жизнь, и не хотел видеть страдания вокруг. В любом случае, Индро был счастлив быть Яну слугой. Этот момент их взаимоотношений его вовсе не коробил. Он хотел бы быть Яну равным, чтоб получить право находиться с ним рядом, получить Яна себе – а вовсе не потому, что служение панычу как-то его унижает. Он любил Яна со всем его бахвальством, капризами и самовлюбленностью – а возможно, частично именно за них, потому что сам Индро таким быть не умел. Индржих вернулся, протягивая Яну мех с вином, и на миг опять залюбовался им, лениво раскинувшимся на пледе. Ян гибко поднялся на локте, потянулся за вином, выдернул пробку, приложил мех к губам – и алая струйка потекла по его подбородку, срываясь на грудь. Индро, не задумываясь, встал перед Яном на колени и наклонился, сцеловывая капли вина с его груди. Прогулка в лес и правда была благословением. Ян был здесь, совершенно обнаженный, не омраченный думами, раскованный, свободный – он был здесь только для Индржиха. И это правда, что Ян всегда становился свободным в лесу – он именно за свободой всегда на охоту уезжал. И они могли оставаться здесь, в этом лагере у реки, сколько им заблагорассудится. Охотиться, купаться, пить вино, заниматься любовью… Индро смежил веки и потерял счет времени, и даже почти не осознавал, как наступил следующий день, и Ян оказался в его руках снова, и снова, и снова… Индржиху все еще хотелось резко и сильно иметь паныча до потемнения в глазах, но когда Ян – абсолютно обнаженный, снова, ведь они сколько угодно могли быть обнаженными наедине в лесу! – Ян оседлал его и мучительно медленно начал раскачиваться на члене, упираясь в грудь Индржиха ладонями, прикрыв глаза от наслаждения – в этом Индро тоже нашел небывалую прелесть. Челка падала Яну на лицо, на каждом толчке веки его смежались чуть сильнее, а с губ срывались тихие стоны. Индржих положил руки ему на талию, любуясь контрастом своих грубых ладоней со светлой кожей пана. Он поглаживал его поджарый живот, бедра, обхватывал член и ласкал ритмичными движениями, задевая большим пальцем уздечку. На лице Яна появилось исступленное выражение, он начал двигаться чаще, задыхаясь, и пальцы его впивались в грудь Индро, испещренную не до конца затянувшимися шрамами от недавних вылазок. После того, как оргазм настиг их обоих, Ян упал Индржиху на грудь, не в силах даже слезть с его члена, а Индро, подхватив широкой ладонью Птачека под шею, наклонился и странно целомудренно поцеловал его в висок. Волосы Яна мешались под губами, щекотали лицо и пахли теплым летним солнцем. – Я хотел бы, чтоб это не заканчивалось никогда, – быстро сказал Ян, отворачивая от Индро лицо. Индржиху показалось, что в голосе пана звенели слезы. Ян лежал на нем, и Индро просто обхватил его за плечи, скрестил руки на лопатках, притискивая Яна сильнее к себе. – Это никогда не закончится. Я всегда буду с тобой, пока я тебе нужен. Пока ты сам захочешь, – успокаивающе сказал Индро, поглаживая Яна по голове, как малое дитя. – Нет, почему… – Птачек обиженно запинался, и его дыхание щекотало волосы на груди Индро. – Почему нельзя жить одновременно разумом и сердцем? Сердцем я хочу остаться здесь, так и шастать с тобой по лесам, свободным и диким. Но разумом я понимаю, что уже через неделю начну ныть, захочу ванну, удобные свежие одежды, мягкую кровать, обновить запас стрел, поиграть в кости и сходить в корчму. Я уже жил один в лесу, тогда, когда дичекрадствовал за Аполлонией. Это было… познавательно, даже весело. Новый опыт. В тот момент я точно хотел быть сам, а не идти на поклон к облившим меня дерьмом крестьянам. Но если бы мне кто сказал, что вот так в лесу придется жить всегда – это поменяло бы всю картину, и я, конечно же, отказался бы. – Но тебе не надо жить в лесу всегда, – фыркнул Индржих. – Откуда такая мысль вообще у тебя возникла? Ян помолчал. Потом нехотя ответил. – Просто мы делаем вот это, столь осуждаемое людьми, обществом, Богом… Что, откровенно говоря, по-настоящему в безопасности, по-настоящему вместе, принадлежать друг другу мы можем только вдали от людей. Какое-то безумие. Чтоб жить нам с тобой, как муж и жена, под одной крышей, как живут люди – нам нужно сбежать от людей, никак иначе. – Не выдумывай, Ян, – Индро постарался придать голосу твердость. – Мы не будем никуда убегать. Ты не будешь счастлив, если лишишься своих панских привилегий, понимаешь? Ты и сам это прочувствовал, когда остался перед закрытыми воротами Тросок в нищенских обносках. Я не позволю тебе испортить себе жизнь. Ты пан Ян Птачек из Пиркштайна, ты женишься, получишь свои земли, будешь править… А я буду просто Индро. У тебя на службе. Всегда. Индро прикрыл глаза и на секунду позволил себе представить, что они живут вдвоем в домике на меже леса и полей у реки. Нереальная греза. Он слишком хорошо знал Яна, киснувшего без общества и веселья. Да и никто в здравом уме не откажется от огромного наследства. Шляхтичи – люди другой породы, крестьяне были воспитаны с детства преклоняться перед ними. В рассудке Индро, в его мировоззрении не умещалось, что Ян Птачек вдруг мог бы перестать быть паном. Это невозможно. Он родился шляхтичем, и он выше. А то, что произошло в Тросках – досадное недоразумение, анекдот, застольная байка. Но такое нельзя брать за руководство к действию. – Ян, ты не можешь перестать быть тем, кто ты есть, – спокойно сказал Индро, взывая к голосу рассудка. – И это ничего бы не изменило. Мы не можем быть вместе перед лицом людей. Мы должны будем скрываться всегда. То, что происходит между нами – самое запретное чувство. Ян резко выпрямился, отрываясь от груди Индро и скатываясь с него, сел, скрестив ноги, и устремил на лежащего на пледе Индро прямой требовательный взгляд. – Но ты сможешь быть со мной? Я не знаю, что ждать от тебя, Индро. Ты можешь разозлиться, когда я женюсь. Ты можешь… Ты вообще… Ты тогда, сперва, шарахнулся от меня, в Сухдоле. Ты вернулся, и поцеловал меня, и остался со мной, только потому, что я твой пан, и ты привык мне подчиняться? Индро тихо выдохнул, изумляясь мыслям Яна. Он и впрямь хотел ему подчиняться, но лишь потому, что обожал его и почти боготворил. За неимением возможности встать перед Яном на колени, он приподнялся, придвинулся к своему господину, взял его за щиколотку, склонился и поцеловал колено, будто принося присягу. – Клянусь, Ян, я отшатнулся лишь потому, что боялся за тебя, боялся втянуть тебя в грех и испортить тебе жизнь. Я преклоняюсь перед тобой. Я схожу по тебе с ума. Я буду верен тебе вечно, потому что это желание исходит из глубин моего естества. И я даже… Я люблю тебя не за то, что ты господин, и все носятся с тобой, и готовы расцеловать тебя за одно твое существование в зад, потому что ты наследник. Я… просто люблю тебя. Навсегда. И ничего не могу с этим поделать. Ян смотрел на него сверху вниз, и солнце висело почти в зените над его головой, щедро озаряя золотящуюся фигуру Яна своими лучами. И Индржих запомнил эту картину навсегда: Ян, часто дышащий, растрепанный после их недавнего секса, взволнованный его речью, щедро обласканный солнцем, золотой его господин, смотрит на него потрясенно и открыто, и в глазах Яна читается глубина охватившего его чувства, а над разметавшимися светлыми волосами на макушке пробивается солнечный свет, подчеркивая живую, естественную красоту Яна сияющим ореолом, словно нимб, который иногда рисуют над рыцарями на гравюрах. И Индржих, преклоняясь перед ним, был готов быть его пажом, его оруженосцем, следовать за ним, куда угодно – и другой участи он, осиротевший мальчишка из Скалицы, себе не желал, здесь и сейчас, тем, кто он есть – он был абсолютно счастлив, будто нашел потерянный после Скалицы дом – в этом человеке.