Зов сердца в тени власти

      Вечером у меня обнаружили высокую температуру. Я лежала на кровати и смиренно терпела все указания лекаря, погрузившись в себя, не осознавая свою проблему.       Во сне я начала бредить. Все говорила про бал, танцы, литературу, отца, няню и много других своих знакомых. Ближе к утру все стало хуже.       Небо посветлело, но солнце еще не проснулось. А вот я села в кровати и снова стала отчаянно думать.       Что же значило это волнение перед ним? Те чувства, не передаваемые словами? Почему я покрывалась мурашками при каждом его присутствии?       Рядом с ним мне было хорошо. Я забывала, кто я и кто он, что происходит вокруг. Я забывала о правилах общества и оставляла с собой только свою воспитанность.       При разлуке с ним я ждала новой встречи. Сначала я думала, что просто хочу вновь побывать во дворце среди высокого общества и хорошо провести время, но сейчас поняла, что лишь желала увидеть его. Подойти, сказать хоть что-нибудь, чтобы он просто обратил на меня свое внимание.       Меня тянуло к нему. Каждый раз, находясь совсем близко, я замирала, а мысли внутри исчезали. В какие-то моменты это было не так уж хорошо, ибо я просто не знала, что делать. Уже дома, прокручивая в голове все моменты, когда Николай приглашал меня на танец, я задумываюсь, а что было бы, если бы он меня обнял? Прижал к себе, чтобы не осталось свободного пространства, обхватил спину своими властными, но нежными руками. Наверно, моя спина была бы такой маленькой по сравнению с ними. Я бы обхватила его руками, запустила бы пальцы в волосы, распушив элегантную прическу. Я бы поглаживала его кожу, только чтобы ему было хорошо и спокойно. Чтобы он чувствовал умиротворение в своей душе, позабыв хоть на время о всех сложностях и жестокостях этого мира.       А если бы он наклонился и поцеловал? Хотя бы в щеку. Просто коснулся ее губами, перед этим покрыв кожу теплым дыханием. Интересно, они были бы холодными или теплыми? Как бы мне хотелось, чтобы он дал бóльшего, дал волю страстным губам...       Меня передернуло. Как возможно думать такое о человеке? Это звучит так вульгарно, но мне, воспитанной барышне, так нравится! Отчего же это происходит?       Няня рассказывала мне, как однажды полюбила юношу из соседней деревни. Она с таким удовольствием пересказывала свои сладостные фантазии о том, чтобы он просто подошел к ней и поздоровался. Но увы, в ее деревню он захаживал редко, а потом и вовсе перестал. "Наверно, у него там уже своя семья" - вздохнула она - "надеюсь, у них все хорошо". "Но разве ты не думаешь, что только с тобой он будет счастлив?" - недоуменно спросила тогда я, начитавшись любовных книжек, написанных французским пером. В них главные герои в конце всегда оставались вместе, даже если у одного из них был супруг или супруга, даже если сначала кто-то испытывал отвращение к другому. "Почему же только со мной?" - возразила няня - "что, таких как я, на свете мало что-ли? Если она его тоже любит, то он счастлив. Мне другого не нужно. Я всегда буду желать ему только добра и молиться за его душу, что бы он ни совершил. Даже если он однажды подойдет ко мне и запустит нож в сердце, я не буду держать на него зла. Раз он хотел, пожалуйста. Это и есть любовь, понимаешь?". Я не поняла. Это было как-то странно.       Однако сейчас я испытывала подобные чувства. Клубок мыслей распутался полностью, и в его серцевине показалась истина.       Неужели..?       На весь дом раздался оглушительный душераздирающий крик. Почти нечеловеческий, крик отчаяния и осознания.       Я влюбилась в императора.       На звук сбежались няня и отец. Когда они зашли, я уже не кричала, а просто молчала, уставившись в одну точку. По щекам текли слезы.       Вновь вызвали лекаря - знахаря с козлиной бородкой и очками на тонком костлявом носу. Он внимательно осмотрел меня и стал спрашивать о каких-то пустяках, совершенно меня не волнующих. Например: "Как ваши дела? Какая за окном погода? Что вы ели сегодня?". Я молчала, и лекарь привычно выписал свой вердикт. Он назвал по-своему мою болезнь "мозговой горячкой": помутнение рассудка и ухудшение физического состояния от обильных мыслительных процессов и эмоций. Он говорил что-то там еще по поводу беспокойства, но я была уже равнодушна ко всему этому. Мои мысли занимал только Николай Павлович, великий правитель Российской империи. Я желала быть рядом с ним, просто хоть что-нибудь ему сказать, возобновить наше общение.       Следующие дни проходили однотипно. Серость. Я. Кровать. Николай. Слезы. Няня. Мысли шли по кругу, возращаясь на то же место, откуда начались. Никто не сказал мне и слова за это время, однако вокруг меня как будто всегда было шумно.       Разум стал временами проясняться, и я хотя бы могла осознавать, что происходит вокруг, хоть мне это было не очень-то интересно. В такие моменты я обычно перемещалась за стол. Вновь брала в руки шкатулку, водила пальцами по узорам и смотрела в окно. Вид, конечно, был не живописный. Напротив стоял такой же дом, только чуть побольше в размерах. При солнце светлая краска дарила легкость, однако в частую пасмурную погоду становилась серой. В нем жила престарелая пара. Увы, их дети предпочли переселиться в Москву, а вот они отказались покинуть культурный священный город. Так они остались одни.       Однажды на глаза мне попался листок бумаги. Такой чистый, слегка желтоватый, он будто вселил мне какую-то надежду. Я придвинула листок к себе и как завороженная глядела на него, словно тот был разукрашен всяческими узорами.             Пальцы коснулись пера, и я начала писать. Разум вновь затуманился, а весь мир сузился до листка и руки, быстро водившей по нему. О чем я писала? И кому? Сама не помню. Все вокруг загудело и начало надвигаться на меня, стремясь поглотить. В голове на огромной скорости мелькали мысли, и все равно сквозь них я слышала его голос. Николай... Как же ты? Все в порядке? А вот я, кажется, схожу с ума...       Все прекратилось. Вещи вернулись на свои места, а вокруг воцарилась... тишина? Я почувствовала какую-то необъяснимую пустоту по всему телу, главным образом в голове. Навязчивые неопределенные мысли схлопнулись, оставив после себя жуткую тяжесть. Я положила лист в конверт, чтобы его не видели другие, и вернулась в постель, боясь, что могу просто упасть.       Я легла на спину, глядя в потолок. И хотя вокруг все казалось тяжелым и давящим, спустя долгое время я наконец-то смогла заснуть.       Несмотря на, хоть небольшую, но поправку, сон был ужасен. Вокруг меня кружились они. Они летали, извивались, сливались воедино и множились. Это было жутко. А потом они разожгли костер, и в нем показался Николай. Лицо его было искажено болью, а я ничего не могла сделать. Неожиданно они превратились в Константина. Он подошел совсем близко. Я почувствовала его пальцы на своем подбородке, дыхание, обдающее холодом и услышала игривый шепот: - Что ж ты делаешь, Лизетта?       Я была поражена происходящим, да и к тому же парализована. Он продолжил - Уходи... Пошла прочь! - рявкнул он на меня, от чего я вздрогнула, однако сдвинуться до сих пор не могла. - Вот так ты значит - успокоился он - хочешь взглянуть на представление? Пожалуйста С этими словами в его руке появился кинжал. Он полетел, словно пуля. А потом тишина. Свист. И кровь. Алое пятно расползлось по всему его лицу, после чего в глазах пошли красные пятна. Николай обмяк как тряпичная кукла, а его глаза смотрели прямо мне в душу...       Я хотела закричать и       Проснулась.       

***

      Я чувствовала себя намного лучше. Лекарь сказал, что еще пара дней и я смогу вернуться к своей привычной жизни. Ко мне стал заходить отец и мы общались на разные отстраненные темы. В перерывах между разговорами я спала.       Июльское солнце светило прямо в окно, предвещая жару. Я открыла глаза и увидела няню. Она зашла в комнату и что-то делала у моего стола. Видно, пыталась быть предельно тихой, чтоб не разбудить меня. - Что ты делаешь, няня? - удивленно спросила я, открыв глаза. - Почту прислали, я тебе передала, голубка моя - ласково ответила она. - Ааа, почту - протянула я. И тут же вспомнила, что не жду никаких писем или газет, отчего взволногванно продолжила - и что же там? - Письмо - Как письмо? От кого же это?       Няня подняла конверт, чтобы я смогла его разглядеть. У меня пропал дар речи. На нем помимо адреса красовалось лишь одно слово:       Secrète.