Memory diary

—Кто я такой? И чем закончится моя история..?

Солнце только что взошло, а он уже сидит у окна, и дыхание его уходящей жизни туманит стекло. —Ну и видок у меня наверное: две рубахи, теплые штаны, шея замотана шарфом, концы которого заправлены в теплый свитер - тридцать лет назад его связала мне дочь. Термостат в комнате жарит на полную, и, однако, в ногах у него стоит еще один маленький обогреватель. Он пощелкивает, рычит и плюется горячим воздухом, словно миниатюрный сказочный дракон, а мне все равно холодно. Последнее время холод не покидает его ни на минуту, причина тому — мои восемьдесят лет. «Восемьдесят!» - иногда думает он, и хотя сама цифра не пугает, тем не менее забавно, что я не могу согреться с тех пор, как президентом был Ким Крис Хи. Интересно, все ли мои ровесники чувствуют то же самое? Прожитая жизнь... Трудно объяснять такие вещи. Когда-то я надеялся, что каждый мой день будет расцвечен новыми красками. Такого, к сожалению, не произошло, но и тоскливой его жизнь не назовешь. Больше всего она напоминает удачно купленную акцию - хорошая сделка, выгодная, курс повышался день ото дня, а он ведь по опыту знает, что далеко не каждый может похвастаться подобным. Поймите правильно - я обычный человек с обычными мыслями и жизнь прожил самую обыкновенную. Мне не поставят памятник, имя мое скоро забудется, и все же я познал любовь, и мне этого достаточно. То, что происходит со мной сегодня, романтики назвали бы мелодрамой, а циники-трагедией. Сам я всегда считал, что в жизни сплелись и первое, и второе, и вообще, как там ни назови, мой путь — это мой Путь, и я о своем выборе не жалею. Не жалею ни о самом Пути, ни о том, куда он привел. Сотня других причин способна заставить меня стонать и жаловаться, но эта — никогда. Ни разу не допускал я даже мысли о том, что моя жизнь смогла сложиться иначе. Старость - плохой помощник, она пытается сбить с курса. И хотя Путь лежит передо мной такой же прямой, как и раньше, теперь он усыпан булыжниками и гравием, набравшимися за долгую жизнь. Всего три года назад я мог не обращать на них внимания, а теперь не выходит, как ни старайся. Тело мое изуродовано болезнью, я не здоров и не силен и сам себе напоминаю забытый где-нибудь в углу после праздника воздушный шарик - сдувшийся, дряблый, бесцветный. Он прокашливаясь, щурясь на часы. Пора. Покидать свое место у окна и, шаркая, пересекаю комнату, не забыв захватить со стола блокнот, хотя все, что там написано, давно знаю наизусть. Суя его под мышку и выходит из комнаты. Путь начался. Шагаю по кафельным плиткам - серовато-белым, как мои седые волосы, как волосы боль-шинства живущих здесь людей, хотя сейчас я иду по коридору в одиночестве.  Остальные еще в своих комнатах, наедине с телевизором, они привыкли к этому, так же как и я. Человек ко всему привыкает, дайте только срок. Вдалеке слышится сдавленный плач. Я знаю, кто это плачет.  Меня замечают медсестры, мы улыбаемся друг другу, желаем доброго утра. Мы все здесь друзья, часто болтаем о том о сем. Я знаю, что за спиной они шушукаются обо мне и о ритуале, которому я следую каждый день. И вот сейчас я вновь слышу: Вон он! Опять пошел.Сегодня все должно быть неплохо. Правда, ни одна из них ничего не говорит в глаза. Думаю, сестры боятся разволновать меня, и, наверное, они правы. Через минуту он приближается к комнате. Дверь открыта специально для меня, как и каждый день. В комнате еще две медсестры, они улыбаются, когда я вхожу. «Доброе утро», - бодро приветствуют они, я тоже здороваюсь и не забываю спросить, как детишки, как школа, скоро ли каникулы. Мы словно не обращаем внимания на непрекращающийся плач. Здесь к такому привыкли, привык и я... Я сажусь в кресло, которое принимает меня в свои объятия. Медсестры почти закончили - хозяин комнаты уже одет, но все еще плачет. Он немного успокоится, когда персонал. уйдет, я-то знаю. Утренние процедуры всегда вгоняют ее в уныние, и сегодняшний день не исключение. В конце концов занавеска у кровати отодвигается, и медсестры направляются к двери. Проходя мимо, обе улыбаются и легонько похлопывают меня по плечу. Что бы это значило? Несколько минут я просто сижу и смотрю на него, однако ответного взгляда не дожидаюсь. Неудивительно - он ведь не знает, кто я такой. Для него я чужак, незнакомец. Чуть-чуть отворачиваюсь и, склонив голову, молюсь - прошу у Господа сил, которые мне ой как по-надобятся. Я всегда верил в Бога и в силу мо-литвы, хотя теперь, когда конец уже близок, частенько задаюсь вопросом: воздастся ли мне по вере моей, когда я окажусь там, по другую сторону жизни? Вот я и готов. Очки - на нос, лупу - на стол, открываю блокнот. Приходится дважды лизнуть искореженный палец, чтобы потертая страничка наконец открылась. Теперь беру лупу в руки.  Да, наука против меня. Правда, наука тоже не все знает, я понял это давным-давно. И по-верил, что чудеса - не важно, сколь невероятными и необъяснимыми они кажутся, они случаются, кто бы что ни говорил. И поэтому сегодня, как и каждое утро, я начинаю читать вслух: громко, чтобы слышала плачущий мужчина, в надежде на то, что чудо, однажды явившееся в мою жизнь, придет снова, пусть и не-надолго. — Может быть, сегодня?—вздыхает Хван.