Способ номер три – „Нежность“.

— Слав... — хрипловато произносит Воронской, слегка запрокидывая голову назад и невольно подставляясь под поцелуи и легкие укусы Белгорода. На своё имя Везельев реагирует лишь лёгкой ухмылкой туда же, в шею, и обводит руками сначала плечи, а после и грудь Валеры, не отрываясь от прошлого своего занятия. Он смутно припоминает, что Воронской просил его не оставлять ярких засосов на шее, но Вячеслав выполнять просьбу даже не думал. Потому что: во-первых, „а чё это он должен его слушать?“, а, во-вторых, „пусть все знают, что это его, Славин, личный Воронеж, и больше, блять, не чей, пусть только попробуют отобрать или хотя-бы подумать об этом, он их тогда...“ На этой мысли он резко кусает Валеру, оставляя яркий укус рядом с не менее ярким засосом и вырывая тем самым из неожидавшего такого Воронского громкий вскрик. После чего левая рука чуть сильнее сжимает Славино плечо, а правая слегка прикрывает рот. Везельев осторожно зализывает укус, собирая языком несколько капелек крови будто извиняясь, и убирает руки от груди на Валерину талию, чуть приобнимая и прижимая к себе. Его до сих пор удивляет и, можно сказать, немного умиляет, что Воронской даже спустя столько времени боится собственных звуков, но не смотря на это всё, ему это жутко не нравится. Слава уже испробовал два способа заставить Валеру перестать: „Просьба“ и „Принуждение“, один раз даже пытался силой, но эта идея быстро отпала, ведь после этого, казалось, становилось только хуже, и Валера начинал стесняться и закрываться ещё сильнее. И, конечно же, никогда не говорил почему и вообще всё отрицал, отвернувшись к стене или просто, отводя взгляд, говорил: „Ой, бля, да нормально всё, чё ты драму разводишь? Не было нечего такого наверняка, опять выдумываешь хрень всякую...“ Вообще Везельев уже, можно сказать, привык разгадывать загадки из Валериных эмоций. Конечно, как всегда, в своей манере кривил лицо, но упорно продолжал разгадывать. И эта загадка, почему он так упорно старается вести себя тише, была для него, почему-то, самой сложной. И в этот раз, Белгород решает опробовать другой, новый, способ. На этот раз он будет настолько нежен насколько может он и его терпение. Слава, правда, всегда был очень нетерпеливым. Вот, правда, всю жизнь, сколько себя помнит. Но в этот раз он соберёт все силы в кулак. Он же любит Воронского, просто характер не позволяет показывать это более открыто... Поэтому сейчас он со всей нежностью, что только в нём ещё осталась, поглаживает Валеру по спине и, отрываясь наконец от несчастной шеи, лишь секунду полюбовавшись проделанной работой, приближается лицом к лицу Воронежа и смотрит со всей несвойственной для него не то что обычно, да вообще всегда, любовью. Это заставляет Воронского чуть смутиться и также неосознанно убрать руку ото рта с желанием спросить, что случилось. Везельев же, воспользовавшись моментом, осторожно прикасается к губам и начинает ласково, но довольно напористо целовать. Из-за этого Валера чуть теряется, но под давлением приоткрывает рот, позволяя Славе делать всё, что тот пожелает. Воронеж и сам не понимает почему, увидев что-то странное и непонятное для него, в Славиных глазах, сейчас так хочется довериться ему полностью. Доверять Везельеву что-либо он всегда считал чем-то невозможным и невообразимым, но что же случилось сейчас? А вот что сейчас, сейчас Белгород полностью хозяйничает в его рту, но делает это на удивление одновременно страстно и аккуратно. И Воронского это настолько затягивает, что он, полностью вдруг отдавшись ощущениям, не замечает, как рубашку на нём закончили расстегивать и вновь решили мучать грудь. Везельев, лишь на секунду отрывавется от его губ, почти не давая набрать воздуха, и осторожно большими пальцами трогает соски, заставляя Валеру в лёгком удивление распахнуть глаза и неловко выдохнуть куда-то в поцелуй. Славина ухмылка остаётся там же и он начинает нежно мять и слегка крутить соски пальцами, непроизвольно чуть наваливаясь на Воронского. Воронеж, теперь уже двумя руками, сжимает плечи Везельева и едва слышно стонет в его губы. Воздуха начинает не хватать, но кажется, что если Белгород хоть на секунду сейчас оторвётся от его собственных губ, он его прибьёт нахрен, ведь ощущения, которые сейчас берут над Валерой верх, вроде такие же как и всегда, а кажется, что какие-то совсем иные. Так что в этих ощущениях он и не замечает, что этот лёгкий стон был не один и, хоть и довольно тихо, но продолжает мычать внутрь поцелуя от странного удовольствия. Его глаза прикрыты, так что улыбку Славы, которому держать себя в руках становится всё сложнее, он не видит, он замечает лишь то, что на его груди остаётся только одна рука, после чего слышит звук пряжки собственного ремня и чувствует, как с него неловко, но стягивают штаны вместе с нижним бельём пока только до колен и осторожно, но, опять же, неожиданно, дотрагиваются до давно вставшего и ждущего внимания члена, вырывая из груди Воронского стон, заглушенный лишь их поцелуем. Его собственный орган уже давно болезненно упирается в одежду, но Везельев упорно решил, что сегодня он будет аккуратным, медленным и нежным, ведь уже видно КАКИЕ плоды это даёт... Он незаметно тянется к карману штанов за купленным недавно флакончиком смазки. Достав его, он нехотя отрывается от Валериных губ, потому что на ощупь он не допер как его открывать. Но его взгляд невольно задерживается на тяжело дышащем, с румянцем на щеках и припухшими и покрасневшими от его же собственных поцелуев губами Воронеже, чьи волосы, обычно довольно тщательно уложенные, растрепались и разметались по ещё недавно ровно застеленной кровати отеля, и который под так внимательно рассматривающим его взглядом смущенно отворачивает лицо. Везельев слегка самодовольно ухмыльнулся, когда обвёл взглядом ещё и собственнические отметины на шее, припухшие ореолы сосков и истекающий смазкой половой орган. На всю эту картину член самого Белгорода начал приятно ныть ещё сильнее и он довольно промычав, отправил, хоть и с трудом, довольно узкие Валерины брюки на пол, туда же полетело и его нижнее бельё. Около пол минуты он возился с тюбиком, у которого была какая-то слишком уж странная крышка, под пристальным взглядом Воронежа, который с непониманием приподнялся на локтях. Флакончик в Славиных руках был чем-то новым и для него, ведь обычно на такие формальности они не шли и делали всё, как говорится, с плевка на руку, и, вроде, было нормально, так что понять, зачем Везельев в этот раз притащил смазку, Валера не мог. Когда Белгород наконец раправился с тюбиком, он осторожно положил руки Валере на колени и и слегка потянул их встороны, прося тем самым Воронского раздвинуть ноги посильнее. Воронеж повиновался, но, смущённо откинувшись назад и перестав смотреть на Славу. Везельев сел чуть ближе к промежности и выдавил на пальцы сразу чуть ли не пол тюбика, чем вновь озадачил Валеру. Но думать об этом очень долго ему не пришлось, Белгород почти сразу поднёс руку к сжатому отверстию и, довольно быстро, но аккуратно, вошёл внутрь указательным пальцем, заставив Воронского слегка промычать и сжать руками простынь. Со смазкой первый палец прошёл легко так что второй не заставил себя ждать. Славино терпение было уже на последнем издыхании, а то, что способ работал и Валера, которого из-за смазки сразу охватили приятные ощущения, тихо под ним постанывал, не улучшало ситуацию от слова совсем. Но он решил довести дело до конца, ведь эти звуки от Воронского были сейчас для него лучшей наградой за выдержку, особенно потому что именно он заставляет его эти звуки издавать. Он аккуратно начинает двигать пальцами, растягивая узкую дырочку Воронского и, будто-бы невзначай, старается просунуть их поглубже. Когда внутрь проскальзывает третий палец, ему удаётся дотянуться до того, что он так долго искал и он резко, но нежно надавливает на одну из стенок, выбивая из груди Валеры весь воздух и заставляя его прогнуться в спине с громким стоном. „Ха, нашёл“ самодовольно проносится в голове Славы и он, ухмыльнувшись, нагибается к груди Воронежа, стараясь пометить его везде куда только дотянется, а вторая рука, отложив тюбик, снова лезет к соску. Всю дальнейшую расстяжку пальцы Везельева ни разу не обходили заветную точку стороной, вынуждаяя Валеру стонать под плеядой разных ощущений, гнуться ближе к Славиным губам и непроизвольно расставлять ноги шире, насаживаясь на пальцы самостоятельно. Он и сам не понял, когда успел полностью отдаться ощущениям, обычно это случалось не очень скоро, если вообще случалось. Воронской почти всегда мог собрать разум в кучу, но сейчас все мысли куда-то делись и возвращать их не очень хотелось. С каждым новым движением только и хотелось насадиться на пальцы Белгорода ещё сильнее, а ещё лучше получить что-то побольше. Так что, думать о чём либо, кроме того, что он хочет сейчас внутрь Везельева член, не получалось от слова совсем. — Слаав — стонет Валера его имя на ещё одном толчке пальцев, заставляя Белгород оторваться от оставления ярких засосов по всей груди и остановить руку. На это Воронеж разочарованно мычит и делает движение бёдрами, стараясь насадиться самостоятельно, но это выходит плохо, а по его собственным ощущениям не выходит от слова совсем — Слава — теперь уже даже жалобно скулит имя Воронской, больше всего сейчас желающий продолжить их занятие и сильные сжимает простынь. Везельев и сам не знает сколько сил ему стоило не сорваться сейчас и не оттрахать Валеру со всей силы, полностью забыв обо всём. Он осторожно вытаскивает руку, незаметно чуть вытерев её о простынь, и тянется к своей одежде. Стянуть со Славы кофту и странного вида спортивные штаны оказывается в разы легче и Валера теперь даже рад, что Везельев додумался припереться на собрание в каком-то, как он выразился тогда в кабинете: „Наряде психбольного“ и даже предложил Белгороду подвезти его обратно до психушки, раньше,чем на кладбище после того как его Москва в этом увидит. На это Везельев просто толкнул его в плечо, сказав: „Отвянь, это ты не чё не понимаешь. Мне пофиг на этот дресс-код, так удобнее.“ „И ведь действительно, блять, удобнее“, подумал Воронской, когда спустя уже несколько секунд вся Славина одежда валялась на полу и его снова начали прижимать к кровати. Время, казалось, текло мучительно медленно для обоих, и Белгород уже успел трижды проклясть то, что отбросил невесть куда смазку. Но когда тюбик был найден, почти всё оставшееся содержимое Весельев вылил на свой член, а остальным чуть смазал Валерину дырочку, заставив его ожидающе выдохнуть. Распределив лубрикант по всей длине, Слава подносит твёрдо стоящий орган к узкому проходу и пару раз проводит по нему головкой, не вставляя. Что вызывает у Воронского новый всплеск эмоций и он непроизвольно нетерпиливо стонет, чуть прогибаясь и стараясь достать промежностью до члена Везельева. Слава довольно улыбается, хоть и собственное терпение уже на последней ниточке. Он не собирается менять свой план и обязательно возьмёт Воронского нежно, просто чисто из упрямства хочется чуть повыделываться, к тому же Воронеж, так жаждущий его собственного члена внутрь, выглядит до одури красиво и возбуждающе. — Блять, Слааава... — собрать мысли почти не получается, но всё же остатки разума не дают ему точно сказать чего он сейчас хочет. — Что такое Лер? Скажи мне чего же ты хочешь, м? — Белгород нагинается вперёд и шепчет это Воронскому на ухо, обжигая ухо горячим дыханием и придавливая его к кровати собственным весом. Его член упирается прямо Воронежу в промежность и тот нетерпиливо об него трётся, поджимая губы и жмуря глаза. Но судя по неудовлетворённому выдоху это не помогает, и он сжимает ладонями Славины плечи. — Ну же, давай. Просто скажи. — терпение практически закончилось, но осторожно и томно шептать это Валере он не перестаёт. Ему нравится наблюдать, как постепенно, до Воронского доходит суть вопроса и вместе с этим краснеют его уши, а с ними, вероятнее всего, ещё и щеки. Язык Везельева касается покрасневшего ушка, чем смущает Воронеж ещё сильнее. Но терпение столицы Черноземья кончается раньше чем терпение Белгорода и он тихо, но слышно произносит: — Слава – сволочь. — Валера мычит, вновь потераясь о член и пытаясь собрать остатки мыслей при этом переборов некоторую гордость. — Блять, да вставь мне уже! — слишком резко выкрикивает он и тут же заливается краской ещё гуще, понимая как и что только что сказал, и неосознанно прячет голову в Славином плече. Везельев широко и довольно улыбается, прикусывая мочку его уха, вырывая из Воронского нетерпиливый вздох, и незаметно тянется рукой к своему органу и направляет его прямо к заждавшейся дырочке Валеры. Он неожиданно, но плавно и осторожно входит внутрь сразу целиком, ведь такое большое количество смазки позволяет сделать это без каких-либо проблем. Воздух покидает лëгкие Воронежа, он царапает короткими ногтями спину Везельева и простанывает его имя. Под ощущениями, которые начались сразу из-за смазки и не присущей Славе обычно нежности и аккуратности, Воронской забывает абсолютно обо всём, не то что о стыде. Думать получается только о том, как же ему хорошо и о твёрдом Славином члене внутри, который будто доказывает, что Валера полностью принадлежит только Везельеву и больше никому. И, в данный момент, почему-то от этого так хорошо. Долго ждать толчков не приходится, ведь терпения у Белгорода, кажется, не осталось вовсе. Он знает о Воронеже теперь уже всё, так что найти нужный угол толчков не составляет Везельеву труда. Но про план забывать Слава и не думает, так что сначала берёт медленный темп, ускоряясь постепенно. Первый толчок, который сразу же приходится на простату, выбивает из Валеры громкий стон и заставляет прогнуться в спине под одобрительную ухмылку поднявшегося на руках и во все глаза смотрящего на него Белгорода. Воронской начинает тяжело дышать, но подтягивается и обнимает Славу за плечи, прижимаясь ближе к его горячему от возбуждения телу, и прячась тем самым от смущающего взгляда. Полосы, конечно, у него на спине останутся яркие.. „Но так ему и надо“, последние о чем успевает подумать Воронеж прежде чем в него вгонят член ещё раз, вновь попадая в заветное место.. Он стонет и выгибается, вновь подставляя беззащитную шею Славиным губам и тот с собственическим удовольствием усыпает её нежными поцелуями. Стоны сстановятся всё громче, а темп всё быстрее. Валерины мысли путаются и единственным о чём он может сейчас думать становятся его собственные ощущения. В голове раз за разом проносится: „Да, блять, как же хорошо“. Между стонами он чередует имя Белгорода с не очень внятным бормотанием и невольно расставляет ноги шире, как только может, лишь бы он не останавливался. Слава берёт его за бедра и начинает насаживать на свой член довольно резко и сильно, но быть осторожным и чутким не перестаёт. Звуки пошлых шлепков кожы о кожу, громкие стоны Воронского и частое дыхание Везельева переплетаются между собой, превращаясь в единое целое. Про соседей никто не думает, Воронеж впринципе не о чём кроме их занятия думать не может, а Славе плевать и вообще пусть завидуют. Завидуют тому, что именно он и только он сейчас вжимает такого разгорячённого и разнеженного Воронского в кровать и эти великолепные звуки издаёт только благодаря ему. С каждым новым Валериным стоном член Везельва твердеет всё сильнее, и он чувствует, что ещё немного и он будет на грани. Белгород ухмыляется и опускает глаза на плоский живот Воронежа и осторожно обводит одно место рукой. Воронской повторяет за ним и тоже смотрит вниз. Там, каждый раз как Слава толкается глубоко внутрь, заставляя Валеру гнуться и дрожать, появляется бугорок от выпирающего длинного члена. Эта картина сейчас до дрожи нравится им обоим. Она в данную секунду для них означает, что Воронской Белгороду полностью принадлежит. Он его и больше не чей и оба прямо сейчас уверенны, что это надолго, очень надолго.. Первым отрывается от дико возбуждающей картины полной своей принадлежности Славе, Воронеж. Он с громким полу криком полу стоном кончает себе на живот, сжимаясь вокруг члена Везельева и, сжимая руки и чуть ли не до крови царапая его несчастную спину, выгибается дугой от наслаждения. Белгороду же понадобилось ещё несколько толчков, чтобы со стоном в виде: „Блять, Лера, да!“ кончить глубоко внутрь Воронского, заставив того прижаться ближе и глухо промычать. Его сперма растекается внутри Валеры, которого ведёт от этого ощущения так, что он, целиком подмятый под Славу, весь дрожит. Везельев его ласково целует взасос, но довольно быстро отстраняется обратно, ведь воздуха в груди совсем мало з̶а̶т̶о̶ л̶ю̶б̶в̶и̶ м̶н̶о̶г̶о̶. Он осторожно выходит и ложится рядом с Воронежем, постепенно собирая мысли в кучу и слушая его дыхание. Чуть приподнявшись, он замечает, что Валера от усталости начинает засыпать и поднимается, чтобы по-нормальному расстелить кровать под его внимательным взглядом. Наконец, когда можно было по-человечески лечь, Слава откинулся на одну-единственную подушку одноместного номера, Московский–приколист, и вытянул руку, без слов приглашая Воронского лечь рядом, на его плечо. Усталость взяла верх и Воронеж опустился на руку Везельева, после чего, по его примеру, повернулся на бок. Вторая рука Белгорода притянула его ближе, утыкая носом в горячую кожу груди и с горем пополам накинула на них одеяло. Между бёдер было немного липко, но теперь уже точно вставать не хотелось и он прикрыл глаза, невольно обняв Славу в ответ. Везельев же сейчас улыбался, его рука покоялась где-то у Воронежа на талии, а план сработал просто великолепно, так что придерживаться его он теперь будет всегда, ведь и ему самому от чего-то было лучше, даже на душе. А Валере, оказывается, просто нужно было чуть больше тепла и нежности, чтобы наконец понять, что его хоть и немного странно, но любят и принимают, что можно не стесняться и довериться. И эти объятия сейчас казались ему такими важными и особенными, что на глазах даже навернулись слёзы. Он не знал почему, как и зачем, да и в последний раз он плакал, наверное пол века назад, если не больше. Но, всё же, характер и, возможно, гордость не позволили рыдать много и лишь пару слезинок выкатилось из глаз, утонув где-то в чужом плече, после чего, позволив себе прижаться чуть ближе к Славе, он всё-таки заснул под мерный стук сердца Белгорода. А Везельеву от чего-то не хотелось сейчас ни смеяться, ни стебаться, ему хотелось лишь прижимать к себе Валеру и никогда и никуда его не отпускать. И, зарывшись носом в чёрные словно смоль Вонежевы волосы, он тихо думал, уходя в сон, о том, что это лучший план в его жизни. Он прекрасно понимает, что завтра, скорее всего, они опять поругаются, поспорят или подерутся, но сейчас нечего из этого делать не хочется. Он просто засыпает, чувствуя столь родное тело рядом и последняя мысль, которую он не вспомнит завтра, была лишь о том, что он почему-то безмерно счастлив.