Line Without a Hook

      Он злой, неотёсанный и, раз уж Бомгю пошел в разнос, то неплохо было бы добавить в характеристику этого дикобраза ещё и тупость.       Ёнджун на дикобраза не похож, те ведут себя приличнее, хоть и по существу своему являются животными, что странно, ведь этот индивид больше подходит под данное понятие.       Дома ждут мама, сырники на столе, ее золотыми руками приготовленные, а ещё недописанная курсовая. Он мог бы давно с последней расправиться, но выходит только отличный и сытный завтрак, политый сгущенкой, а злосчастный курсач летит в рюкзак в смятом виде (препод придираться будет в очередной раз, Бомгю его даже понимает, свои косяки и сам замечает, не слепой же).       Ночью он занят был другим. Приструнял насупившего дикобраза и настраивал расстроившиеся струны. Ёнджун повеселел, гитара тоже — Бомгю стоило выбрать цирк вместо универа, из него вышел бы отменный клоун.       Мама говорит, что не стоит так погружаться в чужие проблемы, особенно, когда тебя об этом никто не просит.       У мамы нет образования психолога, а Бомгю прислушивается к знающим, поэтому отмахивается от родительницы: " Мам, ну не могу я на эти пиздострадания смотреть.» — Ты знал, что у дикобразов полые иглы?       У дикобразов полые иглы, поэтому они не могут утонуть.       Ёнджун барахтается на поверхности, курит вонючие сигареты, пускай и старается выбирать марку подороже, ошибочно наясь на то, что состав табака в таких скруточках будет качественнее. Капитализм. Хуйня, короче говоря, сейчас везде химия, лучше уж самим выращивать табак на подоконнике, сушить и делать самокрутки на собственной кухне.       Бомгю сушит свои предательские слезы, которые покрывают щеки и подушку.       И практикует пассивное курение.       Ёнджун дымит как паровоз, из-за чего Бомгю выработал привычку всегда носить с собой уменьшенную версию любимых духов и термоядерную мятную жвачку, после которой язык отнимается.       В аудитории шумно, всё-таки в 23 корпусе всегда все вверх дном. Бомгю его поэтому и любит. Он среди людей — рыба в воде, налаживает связи, обменивается конспектами и, редко, но метко, посещает вечеринки и всякого рода квартирники. Ёнджун в белом халате — дневной скин. Университетская версия, такая же отчужденная, но по крайней мере знающая толк в своем деле. И как такой в будущем будет людей лечить? Или он в патологоанатомы двинет, чтобы главную мечту осуществить — тихо мирно помолчать, не слушая трепет липкого Бомгю. Ёнджун в черном — его Ёнджун. Дома на односпальной кровати, ночью на детской площадке под одним моргающим (три точки три тире три точки) фонарем, в голове. — Ты пойдешь к Джинни в пятницу? — На кой мне? — почти шепчет и даже не поворачивается. — Там будет хорошая компания, бесплатная выпивка и конечно мой отчётный концерт.       Бомгю умеет убеждать.       К несчастью, всех, кроме завсегдатая клуба 27, состоящего из Курта, дикобраза и Чхве Ёнджуна — того самого завсегдатая. — Я не пидор.       Да, потому что ярлыками раскидываться — себя не уважать. — Не волнуйся, на таких тусовках роль гомосексуала обычно забронирована мной, но, думаю, ты и так знаешь. — подмигивает, вот уж кто-кто, а Чхве Бомгю с третьего курса медицинской точно мазохист.       Издержки будущей профессии. Нынешней тоже, быть нянькой дымящего дикобраза то ещё испытание. — Можем встретиться после. — внезапно предлагает Ёнджун, заставая врасплох. Может сигарета всё-таки совсем уж дрянная была, стрельнул у старшекурсников в курилке небось, а там контингент не переборчивый, пятый год в халатах даёт свои плоды. — Ты когда выпьешь, ещё больше херни несёшь, вдруг нарвешься на кого-нибудь. Мне твоя матушка потом по первое число вставит. — Она тебе и без этого вставит, придурок.       Бомгю хмыкает, пряча улыбку в воротнике куртки. Ёнджун заботится, хоть и колюче, как тот самый дикобраз. Парадокс.       Он и правда не хочет, чтобы с Ёнджуном что-то случилось, не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы пожертвовать пятничным вечером и компанией однокурсников. — Я в любом случае приду ближе к полуночи, чтобы ты не тащился самостоятельно, потому что жмотишь на такси. Но никаких истерик и песен под гитару о разбитом сердце. — Ладно, уговорил, — сдается Бомгю. — Нет уж песням быть, иначе я тебя сам утоплю, как того дикобраза.       Ёнджун кривится. Вспоминает. Дикобразы утонуть могут только с чьей-то помощью. — Зачем ты постоянно напоминаешь мне об этих иглах? — Чтобы не забывал, что ты не один такой плавучий.

***

      Петь голосом застрелившегося гения, того самого ровесника дикобраза долгожителя, было для Бомгю пыткой. Потому что в голове гулял образ Ёнджуна, запрятавшегося в сигаретной дымке.       Не видеть среди десятков пар глаз самые любимые — досадно.       Знать, что обладатель этих самых глаз покорно, словно Хатико, ждёт где-то во дворе — лучшая награда. Чхве Ёнджун в своей кожанке целиком и полностью для него только этой ночью. Как благородно.       Но ведь он и не рассчитывал ни на что изначально. Знал, что правила, которые сам задаёт, Ёнджуну с высокой колокольни. Он, понимаете ли, придерживается собственной политики, курит сигареты, не открывает пятки от земли, и, естественно, с Чхве Бомгю может только за семью замками.       Зато самый действенный метод вынуть улитку из своего панциря работает безупречно. — Зачем так напиваться? Небось пальцы не те аккорды брали из-за рассеянности. — цыкает, но забирает чехол с электро ребенком, вешая на плечо. — Да я хоть сейчас тебе сыграю. — Обойдусь. — А как же вечная любовь? — У тебя взаимная нездоровая привязанность. Но… Любовь? Нет, Бомгю, это уж точно не она.       Ёнджун берет его под руку, и они идут по ночным улицам, в тишине, нарушаемой лишь редкими машинами и приглушенными звуками города. Бомгю знает, что рано или поздно Ёнджун заговорит, расскажет о том, что гложет его изнутри. А он будет слушать, кивать и предлагать мятную жвачку, чтобы хоть немного приглушить запах табака, в надежде, что через пару лет зафиксируют нового дикобраза долгожителя, который не успел ещё сжечь свои лёгкие.